Два взгляда в бездну

      Дождь хлестал по крыше двигающейся по дороге машины, разбиваясь на тысячу серебристых нитей. Всё вокруг казалось зыбким, размытым, как будто было не реальностью, а всего лишь декорацией, проекцией чьего-то беспокойного сна. Братислава утопала в темноте, и только уличные фонари, отбрасывающие неустойчивые блики, и свет автомобильных фар напоминали, что город не спал.       В салоне машины было тепло, но внутри сидевшей на заднем сиденье Зузаны всё сжималось от холода. Она смотрела в окно, но видела не мокрую дорогу, а тот день, когда услышала потрясшие всю страну новости.       Это был обычный рабочий день — повседневные заботы, приёмы, заседания, длинные отчёты и встречи. Обычный, пока её помощник не сообщил: «На премьер-министра Роберта Фицо совершено покушение». Новостные ленты взорвались заголовками, слова «выстрелы», «четыре пули», «срочная операция» мелькали перед глазами в бесконечном, угрожающем потоке. На экране телевизора замерли кадры: полицейские машины, растерянные лица свидетелей, пятна крови на асфальте.       Они никогда не были близки, скорее наоборот. Сколько раз они спорили, смотрели друг на друга с недоверием и нескрываемой враждебностью? Но когда Зузана услышала про покушение… Что-то внутри оборвалось. Она должна была оставаться в своей привычной роли — лидера, президента, тем, кто не поддаётся эмоциям. Но страх не отпускал. Страх за него. Не за политика и оппонента. За человека.       Зузана знала, что Роберт Фицо упрямый. Что если кто и мог пережить подобное покушение, то только он. Но даже это не успокаивало. Пока после долгих часов неизвестности не пришла новость о том, что операция прошла успешно, что он в сознании и стабилен.       Спустя время через официальных посредников Зузана передала сообщение, что хотела бы его навестить. Тогда он ещё был в больнице, она — в должности президента. Она должна была выразить ему свою поддержку — это было логично, правильно и ожидаемо. Ответ пришёл быстро: «Нет». Сухой, холодный, без объяснений причин отказа. Но она не удивилась: он не мог позволить себе показать ей свою уязвимость.       Зузана глубоко вдохнула, сжимая пальцы на лежавшем на коленях пакете с фруктами. Зачем она едет к нему? Он ведь не хотел её видеть тогда, не захочет и сейчас, она в этом не сомневалась. Но почему-то не могла просто спокойно принять его отказ.       Машина остановилась у ворот. Два охранника вышли ей навстречу. Они ничего не спросили, просто кивнули в знак приветствия и так же молча проводили к дому. Зузана ожидала, что дверь откроет жена Роберта, но вместо этого перед ней стоял ещё один охранник. Он пригласил её внутрь коротким жестом, и она переступила порог. Гостиная, лестница на второй этаж, коридор, в котором пахло лекарствами, тянувшей из открытых окон сыростью и чем-то тяжёлым, будто воздух впитал в себя всё напряжение последних дней. Зузана шла медленно, словно надеясь, что вот сейчас, через секунду, она услышит чужие шаги. Но их не было. Она посмотрела на охранника, подняв брови в немом вопросе. Но тот безэмоционально ответил, что госпожа Фицо не выйдет. Зузана почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Она не знала, чего ожидала. Может, сдержанного кивка, настороженно-колючего взгляда, холодного, но вежливого приёма. Может, даже короткого разговора. Но не молчаливого отказа. Не этой подчёркнутой демонстрации того, что её присутствие в этом доме неуместно, даже оскорбительно. Зузана медленно выдохнула. Это было глупо с её стороны — надеяться, что здесь кого-то обрадует её визит.       Пока они дошли до нужной двери, Зузана успела растерять половину своей решимости. Но, поджав губы, всё же вошла. Комната утопала в полумраке. Лампа на прикроватной тумбочке отбрасывала тусклый свет на белые простыни, на тяжёлые тени под глазами лежавшего на кровати мужчины, на слабый ритм дыхания, почти неслышимый в тишине.       Роберт дремал, и Зузана замерла на пороге, боясь потревожить его сон. Сейчас перед ней был не тот человек, которого она привыкла видеть. Не тот Роберт Фицо, с которым она спорила, которого критиковала в прессе, которого так легко было ненавидеть за его резкость, цинизм и жёсткость. Сейчас он выглядел иначе. Осунувшийся, измождённый, с бледной кожей, впалыми щеками, глубокими морщинами на лбу и побелевшими губами. Даже во сне он выглядел напряжённым, как будто и в этом состоянии отказывался расслабиться. Продолжал борьбу, не думая сдаваться.       Зузана шумно сглотнула. Четыре пули. Каждый выстрел отзывался в её памяти эхом новостных заголовков, тревожных сообщений, панических звонков. Она сделала шаг назад, понимая, что не была морально готова к этой встрече, но пол предательски скрипнул.       Роберт пошевелился. Веки дрогнули, брови сдвинулись, руки, лежавшие поверх простыни, сжались в кулаки. А потом он открыл глаза. Взгляд скользнул по комнате, туманный, ещё не совсем осознанный, и замер на ней. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. А затем — знакомая усмешка.       — Чудеса случаются… — Его голос был хриплым, как у человека, который слишком долго молчал. Или кричал от боли слишком громко. — Бывшие президенты приходят навестить старых врагов.       Морщины на лбу углубились, плечи стали напряжёнными, будто даже лёжа он пытался держать осанку.       — Это не чудо, — отозвалась Зузана, разместив пакет в кресле. — Это правила приличия.       — Правила приличия? От вас? — Роберт усмехнулся, но тут же поморщился. — Видимо, вы решили меня добить. Не пулей, так мнимой вежливостью.       — Выглядите неважно, — резюмировала она, подобрав самое нейтральное определение его внешнего вида из всех возможных.       — А вы, как всегда, великолепно. — Он хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, с трудом переводя дыхание. — Но я разочарован. Где же траурное платье в память о моём здоровье? Чёрный всегда был вам к лицу.       — Как вы себя чувствуете, господин Фицо? — поинтересовалась Зузана, проигнорировав его сарказм.       — Как человек, в которого стреляли четыре раза. — Роберт едва заметно скривился. Ему не нужно было прикладывать усилия, чтобы воссоздать в памяти тот день, он помнил его с доскональной точностью.       Гандлова. Заседание правительства. После — общение с людьми, улыбки, пожелания, рукопожатия. А потом — резкий звук. Рваный, оглушительный, пробирающий до костей. Выстрел. Он разрезал воздух, разорвал в клочья тишину. Пуля попала Роберту в грудь — прицельно точно, беспощадно. Мир качнулся, расплылся, будто прорвался тонкий слой реальности. На миг Роберту показалось, что всё это происходит не с ним. Что воздух, которым он только что дышал, не мог вдруг стать густым и липким. Что не он упал на асфальт, на тот самый, по которому только мгновение назад ступал уверенной походкой. Сердце пропустило несколько ударов, а потом заколотилось в висках бешеным, неровным ритмом. И Роберта накрыло одно-единственное ощущение — боль. Второй выстрел — пуля вошла в живот, и, как станет известно позже, пробила желудок и вызвала внутреннее кровотечение. Третий выстрел — пуля пронзила плечо. А мишенью четвёртого стало бедро. Роберт из последних сил пытался не потерять сознание, но боль тянула вниз, глубже, глубже. Он слышал крики людей, чувствовал руки подхвативших его охранников. Машина. Потом вертолёт. Больница в Банска-Быстрице. Носилки. Маски на лицах врачей, в глазах которых отчётливо читался страх. Операционная, где он боролся за жизнь пять часов. Внутреннее кровотечение. Вторая операция и долгожданная новость — его жизнь теперь вне опасности. Перелёт в больницу Братиславы. И наконец — дом. Большие окна, закрытые от вездесущих журналистов плотными шторами. Густая тишина. Здесь не было врачей, кроме дежурной медсестры. Не было шума больницы, яркого света, чужих голосов. Только боль, с которой он остался один на один. Она поселилась в нём, пропитала каждую клетку, пульсировала в висках, в рёбрах, в швах, в каждом вздохе. Дни и недели проходили в борьбе за каждый шаг с этим «новым собой», который в первое время не мог обойтись без костылей. Процесс восстановления обещал быть долгим и мучительным, но Роберт не мог и не хотел сдаваться.       И всё это время он ни на миг не переставал думать о причинах покушения. Стрельба не была случайным актом насилия, она была последствием его политических высказываний, его решений, его жёсткой и такой непопулярной для остального политического мира позиции. Целенаправленная месть тех, у кого костью в горле стояло его мнение, казнь за никому не нужную правду.       Но он обязательно продолжит отстаивать свою точку зрения, даже если она противоречит большинству, всегда останется верен своим принципам. Он выжил, и это было победой. Знаком свыше, что он всё делает правильно.       Роберт вновь ощутил привкус металла на губах и поморщился. Он с трудом приподнялся на подушках и медленно потянулся к стоявшей на тумбочке бутылке воды, но резкая боль пронзила плечо.       После тех ранений он потерял не только много крови, но и часть себя. Чувство контроля над собой, свою свободу. Его мир сузился до размеров этой спальни. До швов на теле, до тупой пульсации под кожей, до болезненного дискомфорта, который причиняли даже самые простые движения. До чужих рук, помогающих сесть и встать, до сочувствующих взглядов, заставляющих чувствовать себя слабым. А Роберт ненавидел от кого-то зависеть.       — К чему это геройство? Могли бы сказать, что вам нужно. — Зузана подошла ближе, взяла бутылку и, открыв её, протянула Роберту.       — Какой у вас властный тон. Вы уже не президент, но привычка командовать осталась. — В уголках его губ мелькнула кривая ухмылка, но глаза оставались настороженными, напряжёнными, словно ожидающими от неё чего-то плохого.       — А у вас осталась привычка защищаться сарказмом, даже когда сил на это уже нет, — устало отозвалась Зузана.       Роберт протянул руку и взял бутылку — осторожно, сдержанно, ведь этот простой жест дался ему с трудом. Пальцы дрожали, но он старался оставаться невозмутимым. Он поднёс бутылку к губам, сделал глоток. И на несколько секунд его лицо стало спокойнее.       — Вы когда-нибудь боялись смерти? — вдруг спросил Роберт, нарушив тягостную тишину. Он наклонился чуть вперёд, но тут же напрягся, едва слышно застонав. — Каково это?       — Да, — честно ответила Зузана. Она вспомнила обо всех тех угрозах, что поступали ей за весь президентский срок, и тот страх, что сковывал её, заставляя оглядываться за каждым поворотом и неуверенно чувствовать себя в толпе незнакомых людей. Кто-то высокопоставленный скрывался за этими угрозами, и этим «кем-то», несмотря на отсутствие доказательств, Зузана считала Роберта. — Это как стоять у края бездны. Когда внизу пустота, и ты не знаешь, что страшнее — шагнуть или остаться.       — Верно. — Роберт снова откинулся на подушки и прикрыл глаза, будто эта фраза вдруг показалась ему утомительной. — Но знаете, что самое странное? И страшное. Когда ты возвращаешься с края, всё кажется другим. И таким неважным. Привычный мир рухнул, а ты остался под руинами.       Тишина снова пролегла между ними, тяжёлая, вязкая.       — Вам следовало бы отдохнуть. — В голосе Зузаны прозвучала едва уловимая нотка тревоги, даже несмотря на то, что она пыталась её скрыть. И она очень надеялась, что Роберт не распознал её, ведь беспокоиться о нём с её стороны было по меньшей мере нелепо.       — Я отдыхал, пока меня не разбудили, — заметил он с ленивой насмешкой, приоткрыв один глаз и едва заметно приподняв бровь.       — Извините, что потревожила ваш сон, — ровно, почти нейтрально произнесла Зузана, но в этой внешней сдержанности проглядывалась растерянность — в сжатых пальцах, в том, как едва заметно дрогнули плечи.       — Не думаю, что вы действительно об этом сожалеете, — сказал Роберт медленно, растягивая слова, словно изучал её реакцию на них, проверял, как глубоко они могут вонзиться.       Зузана почувствовала, как усталость накатывает волной, как последние минуты оседают в груди тягучим, неприятным чувством, словно ей пришлось пробираться через тёмную, вязкую воду. Взгляд Роберта со смесью иронии и лёгкой враждебности, и его тон — не слова сами по себе, а та отстранённость и холодность, с которой они были произнесены, — задели её гораздо глубже, чем она хотела бы признавать.       Напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая порваться от малейшего движения. Воздух был тяжёлым, пропитанным недосказанностью, застаревшими обидами и чем-то ещё, что они оба не хотели признавать.       Зузана вскинула подбородок, беря себя в руки. Она чувствовала, как внутри поднималась злость — на него и на свою реакцию.       — Можете не провожать! — резко выдохнула она.       Зузана повернулась и направилась к двери, ощущая взгляд Роберта на спине — тяжёлый, внимательный, будто он пытался запомнить каждую её деталь, каждое движение.       — Спасибо. — Слово прозвучало негромко, но в этой тишине оно будто ударило её в спину, заставило замереть, забыть не только о том, как нужно опускать дверную ручку, но и просто как дышать.       Зузана не сразу обернулась, потому что на какой-то миг ей показалось, что она ослышалась, что Роберт не мог сказать такого, что это каприз её разыгравшегося воображения. Она медленно повернулась, не отпуская дверную ручку. Но теперь Зузане казалось, что это не она её держит, а наоборот.       Роберт смотрел прямо на неё, и его взгляд был странным — не тем ледяным, насмешливым, неуважительным, который она привыкла на себе видеть, а каким-то другим. Искренним и благодарным.       — За что? — Её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Она ожидала чего угодно, даже раздражённого «Да идите уже», но только не этого.       Роберт чуть приподнял голову, поморщился от боли, но не отвёл взгляда.       — Спасибо за визит, Зузана, — повторил он.       Зузана смотрела на него, не зная, что сказать, как реагировать, и чему удивляться больше — его словам благодарности или тому, что он впервые назвал её по имени. Она не двигалась, словно сказанная им фраза была тяжёлым камнем, который ей нужно было поднять и унести с собой, а она была не в силах справиться с такой ношей. А потом вдруг почувствовала, как внутри поднимается странное, непрошеное тепло — не радость от его слов, не удовлетворение, а что-то другое, мягкое, едва уловимое.       Зузана продолжала смотреть на него, вглядываясь в черты лица — в усталость в уголках глаз, в тень боли, что затаилась в складках губ, в бледность кожи. Роберт Фицо. Её враг, её политический оппонент, человек, с которым она спорила, которого не понимала, которому никогда не доверяла. Но сейчас он просто был человеком. И всё, что было до этого, словно потеряло смысл, обесценилось.       — До свидания, Роберт, — прошептала она охрипшим голосом. — Берегите себя.       Он усмехнулся, но усмешка эта вышла кривой, почти горькой, и едва заметно кивнул.       Зузана вышла из комнаты, и только оказавшись в коридоре, поняла, как сильно дрожали руки.       Дождь продолжал идти. Он мерно стучал по крыше автомобиля, словно отсчитывая секунды, когда машина мягко тронется с места. Зузана бросила прощальный взгляд на окна спальни Роберта. Его лицо всё ещё стояло перед её глазами, в голове звучал его голос. «Спасибо». И она наконец поняла, что испытывала после его слов — ощущение абсолютной правильности того, что она приехала. Несмотря ни на что, вопреки всему.       Возможно, они останутся врагами. Возможно, навсегда. Но в тот миг, в той комнате, они оба заглянули в одну и ту же бездну. И поняли друг друга. Хотя бы на мгновение.