Я в коем веке помню Вас, как нынче — барышней в саду

Как назойливая пчела, она бьётся в его черепе. Легко, но беспрестанно. Так не годится. Глэстин может сотворить чудо, может убить и излечить. Его сердце — как лес: полное жизни, всеприемлющее, ко всему безучастное, витиеватое и едва ли ясное даже ему самому. Он инструмент судьбы, а ещё инструмент королевы. С легкомысленностью полубога воздаёт людям по заслугам. Но сейчас в его сердце как будто бы поселилась тихая буря. Она даже не сразу стала заметной. Сперва только сознание зацепилось вниманием за то, что не должно было быть важным: стройная высокая фигура, припечатанная к дереву каким-то… белобрысым мужчиной. Ах, да — с тем самым, что нанёс ему полчаса назад эту рану. И эта девушка — она использовала заклинание, притом успешно. Ранее о ней Глэстину ничего не было известно. Нужно будет это учесть. Кажется, почти все Хранители уничтожены, так что каждого связанного с магией несложно будет держать в поле видимости. Её вздох из-за ствола дерева — и снова укол. Не в ране, а глубже. Позже, когда она касается его одежды, любезно перевязывая рану (интересно, о чём сейчас думает её спутник?), на мгновение Глэстин закрывает глаза, и отчего-то ему кажется, что её кожа сквозь запачканное платье дышит запахом жасмина и роз. Глаза открываются – мираж рассеивается. Оборотень возвращает своё сознание к состоянию спокойного гладкого озера. Теперь во сне он видит рыжие волосы, раскиданные по шёлковой бордовой подушке. Перебирает их пальцами, переплетает в свободные косы, прикасается губами. Отчего-то пальцы его жёсткие, шершавые, а лунный свет пробирается дорожкой вдоль резной деревянной кровати с пологом — совсем не похожей на его покои во дворце Её Величества. Отчего-то Глэстин шепчет, ещё не совсем проснувшись — не на английском и не магическом друидском: mon rêve, mon rêve. И отчего-то всё утро чувствует тоску. А потом буря обрушивается на него по-настоящему. Это случилось в момент, когда он копытами оторвался от изломанного булыжника и метнулся в затянутое облаками небо, отчаявшись сбросить с себя упрямую наездницу. Она так сильно прижималась к нему всем телом, больно тянула за гриву, дышала где-то за ухом — и чуткий фейри будто одним глотком впитал её энергию. Как бордовый бутон, она раскрывалась перед ним слой за слоем, так что конь едва не утратил на пару мгновений контроль над собственным телом. Когда бутон полностью раскрылся — ему будто брызнуло в глаза: кровью? вишнёвым соком? ярким светом? Глубоко и больно кольнуло где-то в груди — намного глубже раны, нанесённой давеча белобрысым. Мираж рассеялся, а мир безвозвратно изменился. Мужчине стали ясны две совершенно незначимые для короны вещи. 1. Первая. Эта воровка, Ирэн, ворвалась в его сознание и опутала болезненным желанием. 2. Вторая. Две сотни лет назад Глэстин говорил на другом языке и иначе звался, служил другому королю другой страны и любил ту женщину, которую никогда не хотел бы забыть. Теперь же он хочет вспомнить — всё до мельчайшей детали, — а Ирэн не смеет вытеснить собой то драгоценное чувство, которое он, бессмертный фейри, хотел бы пронести через вечность. Но она бьётся в его черепе, как назойливая пчела. Легко, но беспрестанно. И так совершенно не годится.