Я вас нашел. Не нужно слов

Время повержено, времени больше нет. Есть его губы, дыхание, гулкие удары сердца. Есть шёлк её кожи, горящие в золоте солнца волосы, и эти пьянящие, едва различимые звуки где-то в глубине её существа. Есть Шерлок: он... хотел бы отвернуться, уйти — но не может. Холодные глаза будто впились в открывшуюся ему картину, и ему кажется, что он вообще впервые видит Ирэн. Её властная чуть ироничная натура — где она? Её лицо выражает настолько пронзительное наслаждение, всё тело — пластичность, готовность сдаться, горящее стремление. Всё-таки он находит в себе силы уйти. — Рене, — он смотрит ей в глаза, ещё не восстановив дыхание от поцелуя, но его глаза уже совершенно серьёзны. — Vous êtes là. Её ресницы подрагивают, и в них играет солнце. Она смотрит на него снизу вверх и вдруг недоумённо, невпопад, интересуется: — Твоя магия, Глэстин? Я не чувствую... Он только шепчет: — Ты моя магия. Прижимает к себе, гладит по волосам. Её запах другой, но сейчас он точно ощущает весеннюю свежесть во всём её присутствии. Ему хочется впитать её, самому превратиться в её аромат, чтобы только витать где-то поблизости — всегда.

***

Позже они в лесу, в той небольшой её части, что осталась целой, не смотря на недавние события. Это последняя ночёвка перед тем, как они одолеют Домну. Теперь уже нет сомнений, что одолеют — и этот момент кажется таким торжественным. Их небольшой отряд ушёл спать, и теперь у озера только двое людей — и жизней у них тоже по две. — Вам холодно, Рене? — Он подбирается к ней неслышными шагами, на ходу распахивая своё пальто. — Так и будем теперь на "вы"? Ну хорошо, Александр, — в её словах звучит игривая усмешка, но эта улыбка прячет слишком много скрытой сентиментальности. — Какие новости во дворце? Она прижимается к его теплу, вжимаясь в его тело. Он только улыбается, его взгляд становится мягким в полутьме ночи. Он чуть наклоняется вперёд к её уху, шепчет: — Всё скоро будет готово к вашему восшествию на престол, ma reine. Рене слегка отстраняется, обернувшись, смотрит на него недоуменно. Потом вдруг смеётся так легко, что от этого звука по его спине разбегаются мурашки. — Вы думаете, что и теперь у вас получится оставаться на вторых ролях? Будете теперь прятаться в моей тени? — её брови чуть вскинуты, а в глазах читается любопытство. Лицо Глэстина становится серьёзным, даже мрачным. — Я преступник, Рене. Вы не видите? Моими руками было подготовлено то, что едва не разрушило оба мира. Я не остановил Морриган. Ни сразу, как узнал о её задумке, ни затем, ни позже. Пока не явились вы, чтобы открыть мне глаза. Его голос тихий и почти хриплый, голова опущена, плечи напряжены. Ирэн разворачивается к нему лицом, стараясь поймать его взгляд, кладёт обе ладони на линию его скул. — Александр, вы никогда ни к кому не были так строги, как к себе. Взгляните же на меня... вот так. Вы уничтожили Морриган. Ваша лояльность — это ваша сила, но вы смогли преодолеть даже её, совершив собственный выбор. Я знаю, что у вас в Холмах такое нелегко. — У нас в Холмах теперь будет всё иначе. — Если справимся с... гадиной этой, — досадливо, как-то не куртуазно добавляет Ирэн. — Мы справимся, мадмуазель, — твёрдо кивает Глэстин, увлекая её к походному лагерю.

***

На высоком холме утихает буря, но дождь, призванный Эбигейл, всё ещё хлещет как из ведра. Домну, как и предполагалось, не оказалась особенно изобретательной, и приняла своё изгнание с достоинством не большим, чем сказания о ней. Все смотрели друг на друга, не зная, что сказать. А потом Ирэн просто повалилась на траву: прямо в грязь, размытую дождём, лицом вверх, со смехом ловя ртом капли. Эбигейл опомнилась, и после пары заклинаний небо прояснилось, хотя под ногами всё по-прежнему хлюпало. Глэстин склонился над любимой и лишь нежно провёл ладонями по её одежде, высушивая и очищая её. Затем он притянул её к себе, усаживая на земле, и одними губами прошептал: — Мы победили, Рене. Она только уткнулась ему в плечо, а через мгновение над холмом всё же пронеслась радостная многоголосица их друзей.

***

Комната Ирэн в дирижабле была небольшой, и лёгкая роскошь обстановки всё-таки сохраняла камерность. Воздух же был наполнен искрами, видимыми только им двоим. — Нам нужно, наконец, поговорить, Рене. — Я не знаю, что делать, когда вы так серьёзны, Александр! За эти несколько дней они уже привыкли называть друг друга так — но только наедине. Не хотелось объясняться с друзьями, по крайней мере, пока. А между ними эти имена шелестом прошлого создавали такую особую дымку, где каждый из двоих казался другому ещё значимее, напоминая о том, какой путь им пришлось сделать на пути друг к другу. Александр двинулся к ней, оставаясь каким-то тёмным пятном в её комнате, блестящей золотистыми отливами и тёплым светом. Подошёл к ней сзади, рассматривая её лицо в отражении большого зеркала над столиком. — Неужели вам не интересно? Вы ведь всегда такая любопытная, — в его голосе даже можно было уловить досаду. Она развернулась к нему, сразу оказываясь ближе, чем он ожидал, прямо перед его лицом. — Вы — мой Александр. Вы исчезли из Версаля, из Франции, потом вы исчезли из Лондона, и вы делали так множество раз, — в голосе Рене была не злость, а какая-то странная нежность. — Что я буду делать с вашими объяснениями? Он осторожно коснулся пальцами её затылка, чуть прищурившись, глядя прямо в глаза. — Можете ли вы простить меня, Рене? Я дам вам любые объяснения, которых вы захотите. Но... я действительно делал это, вы совершенно правы, — он отвёл глаза, будто погружаясь в себя. — Мне не нужны объяснения, тем более — не нужно, чтобы вы так смотрели. Мне нужно только, чтобы теперь вы были рядом. Если... хотите этого. Он вскинул на неё свой пронзительный серый взгляд мгновенно, в его движениях можно было заметить что-то вроде удивления. — Хочу ли? Вы моя, Рене. Единственная женщина, которая когда-либо жила в моём сердце. Фейри не влюбляются в людей — но с вами всё иначе. Вы... — его голос стал очень тихим, низким, так что Ирэн смогла уловить хрипловатые нотки, такие привычные для её любимого камердинера. — Вы снились мне так много. Что-то в его голосе, его движениях, выдавало столько уязвимости и — чуткости, даже чувственности. У Ирэн перехватило дыхание. Она не могла вот так стоять и смотреть на него. Она чуть вытянулась вверх, заглядывая в его глаза — и вдруг прильнула к его губам с такой страстностью, которой и сама не ожидала. Он ответил мгновенно, будто сорвался. Его пальцы заскользили в её волосах и по её позвоночнику, вытягивая его, как струну. Его губы не могли насытиться, а в голове стучало пульсом лишь её имя. Ирэн едва успевала ловить воздух. Её порыв был перехвачен — как и её запястья теперь. Глэстин теснил её теперь к кровати, она не могла ни сопротивляться, ни думать. Он был её воздухом сейчас, и только его волосы, щекочащие лицо, напоминали о том, что всё это по-настоящему. Глэстин был не похож на себя сейчас. Всегда такая добрая искрящаяся усмешка в глазах освободила место чему-то тёмному, будто его мучал странный голод. Это было не лицо бессмертного фейри, но выражение настоящего человека, живущего своими страстями, даже если привыкшего их скрывать. Её запястья, зафиксированные в его руках, казались одновременно беспомощными и окутанными жаром. Его пальцы были сильными, уверенными, но не грубыми — каждый их жест говорил об удивительном внимании к ней. — Вы — моя. Слова, произнесённые хрипло, казались не приказом, а признанием, вопросом. Его дыхание жгло кожу на её ключице, он целовал её словно впервые, словно боялся, что это может оказаться иллюзией. Она не хотела отвечать, только смотрела снизу вверх. И вдруг... Он коснулся её как-то более осознанно, внимательно. Ток — и комната будто завбирировала мелкой рябью, трансформируясь в... — Версаль, — только выдохнула она, осматриваясь и затем возвращая глаза к нему. На неё взирали те же серые пронзительные глаза — но морщинки у их уголков были другими, брови были надвинуты ниже, а линия скул и подбородка казалась капельку острее. Она провела ладонью по лёгкой щетине, не в силах оторваться, как заворожённая. — Я ваша, Александр, — сорвалось с её губ, прежде чем он перегнулся, чтобы распустить шнуровку её корсета.