*

Если мелодия искрится пузырьками шампанского, сияет, точно блики на солнце – это мелодия ее улыбки. Если мелодия тянется, точно густой липкий мед – это ее поцелуи, когда она нуждается в защите. Если мелодия рваная, колкая – это ее нервные смешки, когда она пытается делать вид, что всё в порядке, но не выходит. “Даже играя, я не могу отпустить ее” Рафаил проводил долгие часы за инструментами, чтобы дать ей хоть сколько-нибудь личного пространства. Тысячелетиями отказывая себе в любви, получив ее, он решительно не мог остановиться.  Каждое утро начиналось одинаково: он просыпался, как только первые лучи солнца вставали над горизонтом, и смотрел на ее безмятежное идеальное лицо. Боялся потревожить, разбудить, но не мог думать ни о чем другом, кроме своего испепеляющего желания расцеловать ее. Он ловил себя на мысли, что со стороны это, наверное, выглядит жутко. Оттого переворачивался на спину, и, тяжело дыша, пялился в потолок, пока она сама не давала понять, что проснулась. А происходило это неизменно: она ныряла ему под руку, обнимала, жадно прижимаясь, точно это было первое упражнение ее утренней зарядки, по-хозяйски закидывала ногу на его бедро, чем окончательно убивала надежду на спокойное начало дня. – Доброе утро, – игриво улыбаясь, она тянулась к его лицу и начинала медленно целовать линию челюсти, заправляя мягкие черные пряди за ухо, прикусывая мочку. Он не мог выдавить из себя никакого “доброго утра”. Руки под тонким одеялом мгновенно нашаривали ее упругие бедра, и он тесней прижимал ее к себе.  – Что, если я буду не только спать обнаженной, а вообще, ходить так перед тобой почаще? – затвердевшими сосками она касалась его груди, коварно и  злонамеренно.  – Не рама делает картину шедевром, – шептал он ей на ухо, зарываясь в каштановые локоны, – будь моя воля – я бы всю твою одежду выкинул. – Тебе бы стоило разделить мою привычку, – она скользнула рукой вниз, подцепила ногтем край его белья и смело потащила вниз, – это я или утро?  – Это всегда ты, – он мягко опустил ее на подушки, коленом разводя ее ноги. Его техничные пальцы осторожно скользнули вниз, чувствуя приятную теплую влажность.  – Это я или… – он замялся, понимая, что сморозил глупость. Одри  лишь тихо рассмеялась и привлекла его лицо ближе для поцелуя.  Он уперся в нее, твердая головка легко скользнула внутрь, но Рафаил отстранился. Он повторил эту сладкую муку еще раз, прежде чем услышал сердитое: – Тебе больше нравится мучить меня или мучиться самому?  Ему, безусловно, нравилось мучиться самому. Он словно наказывал себя за отступничество от своих идеалов, ругал за зависимость. Ему очень нравилось, когда она впивалась ногтями в его бледную кожу, оставляя глубокие следы – от розового до алого, в этой боли была кара, и не было ничего слаще нее.  Он без конца целовал ее, брал ее лицо обеими ладонями, как священную реликвию, как на полотнах Климта, в этом жесте было столько обожания и желания обладать, но вместе с тем – защитить, укрыть от всего. Но как он может ее защитить, если она стала его уязвимостью, слабостью? Он утратил желание работать, утратил свое стремление к высшей цели, он мог думать только о ней, мог только, захлебываясь от чувств, зацеловывать ее до потери дыхания.  Его руки медленно скользили вдоль её лица, пальцы путались в волосах, и каждый “последний” поцелуй переходил в следующий. «Мне нужно вставать...» – говорила Одри, но Рафаил только сильнее прижимал её к себе, касаясь её губ своими, повторяя снова и снова: «Последний раз...» Но, когда она начинала подниматься, он снова останавливал её, целуя  настойчивей. «Ещё раз,» – умолял он, как будто этот момент мог растянуться навсегда. И каждый раз, когда она, наконец, отрывалась от него и уходила, он оставался стоять у двери, всё ещё чувствуя ее вкус на своих губах, с горьким чувством сожаления, что отпустил, пусть и на несколько часов. Он не мог оторваться. Никогда не мог оторваться. Перрон был заполнен людьми, но для них существовала только их маленькая вселенная. Одри стояла у вагона, сжимая билет, а взгляд был сосредоточен на Рафаиле, который, казалось, никак не мог отпустить её руку. – Ещё один поцелуй, – прошептал он, наклоняясь к ней. Его губы нежно касались её, сколько сил ему стоило не переходить черту, хотя бы на людях. Он отстранился лишь на мгновение, взглянул ей в глаза и улыбнулся с лёгкой грустью, – Последний, обещаю. – Ты так говоришь каждый раз, – поддразнила она его, но не сопротивлялась, когда он снова притянул её к себе и крепко поцеловал. Рафаил на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь её теплом, её запахом, её присутствием. Он знал, что должен отпустить её, но что-то в нём цеплялось за эту последнюю возможность побыть вместе. – Ещё раз, – выдохнул он, не отрываясь от неё. Он снова коснулся её губ, теперь медленно, словно запечатлевая этот момент в своей памяти, – Обещаю, последний. – Рафаил, поезд скоро отправится, – напомнила она, но её голос был таким тихим, словно она сама не хотела, чтобы он её услышал.  Он лишь отрицательно мотнул головой и снова поцеловал её. – Я знаю, знаю, но... – он замолчал, тяжело вздохнув, – Ещё один. На этот раз точно последний. Он вновь прильнул к ее губам, задержался на них еще на мгновение, отстранился… но не смог сдержать ещё один поцелуй, в котором сконцентрировалось всё, что он хотел сказать. – Последний, – снова прошептал он, но в его голосе слышалась мольба, как будто он надеялся, что она скажет ему нечто другое. – Не говори “последний”, это звучит страшно, – Одри не пыталась отстраниться. – А как говорить? “Крайний”? – Боже упаси, – засмеялась девушка, – говори “еще раз”. “Еще раз” слетало с его губ в аэропорту. – Я полечу за тобой и постучусь в иллюминатор, честное слово. – На крыльях любви? – хохотнула Одри. – Определенно, – шептал он ей в губы, не в силах оторваться. Летним вечером, среди ароматов цветов, он нежно прижимает Одри к себе и целует ее, чувствуя, как сад оживает вокруг них.  "Еще раз," – шепчет он, словно боясь, что мгновение растворится вместе с их дыханием. После концерта, вдохновленный музыкой, Рафаил увлекает Одри в уединенное место и ласкает ее, чувствуя, как музыка всё еще звенит в его ушах.  "Еще раз," – просит он, погружаясь в ее присутствие. Когда за окном начинается дождь, и приближается гроза, Рафаил берет Одри за руку и ведет ее к окну. Он целует ее в полумраке комнаты, его голос тише дождя умоляет: еще раз. Когда она хотела встретиться с подругой, он стиснул ее в объятиях, не желая отпускать, как всегда, но сердце будто чувствовало реальную беду. Он понял слишком поздно, что Зверь подобрался к ней так близко.  С трудом сохраняя хладнокровие, он безжалостно жег тех, кто посмел причинить ей боль, тех, кто посмел отступить от подлинной веры. Мгновения казались вечностью, он думал лишь об одном. “Лишь бы успеть поцеловать ее… Еще раз.” Он летел сквозь черное ночное небо, прижимая к себе так крепко и осторожно ее израненное тело, что сердце обливалось кровью вместе с ней.  – Я умоляю тебя, выживи, – он сдерживал слезы, чтобы их соль не потревожила ее ран. Уже в комнате, он просил Микаэля не ради миссии, и, о, ужас, даже не для нее, он умолял для себя:  – Спаси ее, излечи ее, пожалуйста, исцели. – Не мельтеши, выйди, – бросил брат. Она выживет. Ему придется многое ей объяснить. Но прежде, чем она навеки откажется от него…  – Еще раз, Любовь моя, последний раз.