Глава 51 Царство под Троном

      Красный Замок — Раннее утро, 269 год З.Э.       Утренний свет лился сквозь высокие арочные окна крепости Мейгора, отбрасывая длинные золотистые полосы на холодный серый камень. В Красном Замке царила тишина — редкая тишина между темнотой и долгом. Снаружи Королевская Гавань дремала под бледной пеленой рассвета.       В этой тишине раздался серебристый звук.       В залитой солнцем комнате, выходящей окнами во внутренний двор, Рейгар Таргариен сидел у окна, прижимая к плечу арфу. Его тонкие пальцы нерешительно перебирали серебряные струны, извлекая ноты, которые мерцали, как блики на воде, — полуоформленные, ищущие. Он сосредоточенно хмурил брови, теряясь где-то между мыслью и звуком.       Дверь со скрипом отворилась без всяких церемоний.       Эймон прислонился к порогу, скрестив руки на груди, на его губах играла кривая усмешка.       — Ты становишься лучше, — сказал он. — Еще месяц или два, и ты, возможно, догонишь своего учителя.       Рейгар поднял глаза, слегка нахмурившись. — Ты всегда так говоришь.       — И ты всегда хмуришься, когда боги вручают тебе все царство при рождении, — ответил принц, входя в комнату. — Возможно, так оно и было.       — Или, может быть, они подарили мне тебя, — пробормотал Рейгар, но неохотная улыбка тронула его губы, когда он отложил арфу в сторону.       Эймон небрежно прислонился к стене рядом с ним. — Я приму это за комплимент.       — Или жалость.       — Ты ранишь меня, — сказал юноша, трогая его за сердце. — Я пришел с ободрением от твоего мудрого и скромного наставника.       Рейгар приподнял бровь. — Скромный — это не то слово, которое я бы выбрал.       — Блестящий? Незаменимый? Красивый?       — Незваный гость, — невозмутимо произнес Рейгар. — Что ты здесь делаешь?       Улыбка принца стала шире.       — Твой старший брат здесь, чтобы украсть тебя, — сказал он низким, игриво-озорным голосом. — Еще одно приключение. О котором мы, вероятно, пожалеем. Ты в деле?       Прежде чем брат успел ответить, Эймон рывком поднял его на ноги.       Рейгар со стоном выпрямился. — Семеро, спасите меня от твоих приключений…       — Семеро сейчас тебе не помогут, — ответил принц, подмигнув. — Давай.       Дверь за ними со щелчком закрылась, и два принца выскользнули в коридор, их смех тихо прозвучал в тишине. Позади них последняя нота арфы растаяла в тишине — незаконченная, как песня, ожидающая начала.       Коридор перед покоями Рейгара был окутан золотистой тишиной рассвета. Тишину нарушали только тихое шарканье сапог и тихий скрип закрывающейся двери.       Сир Освелл Вэнт стоял на пороге, зажав шлем под мышкой и подняв брови в молчаливом смирении. Когда принцы вышли, он окинул их обоих долгим, измученным взглядом.       — Ты снова втягиваешь его в неприятности, не так ли? — пробормотал он сухим, как пыль, голосом.       Эймон не растерялся. Он подмигнул и хлопнул брата по плечу.       — Неприятности преследуют меня по пятам, Освелл. Я всего лишь их попутчик.       Королевский гвардеец вздохнул через нос и пробормотал что-то, подозрительно похожее на «Семеро, помогите нам всем», прежде чем пристроиться рядом с ними.

***

      Несколько мгновений спустя они добрались до покоев Эймона.       Внутри сир Джонотор Дарри прислонился к стене, скрестив руки на груди, с бесстрастным выражением лица. Рядом с ним стоял сир Барристан Селми, высокий, как статуя, с прямой осанкой и проницательным взглядом под внешней невозмутимостью.       — Вы опоздали, — холодно сказал Джонотор. — И притащили за собой компанию.       — Куда ты направляешься? — Спросил Барристан, уже с подозрением.       Принц вошел в комнату, сцепив руки за спиной, и улыбался так, что ему нельзя было доверять.       — В город.       Дарри приподнял бровь. — Ты шутишь.       — Ну ненадолго же, — быстро сказал Эймон, поднимая руку в тихом заверении. — Мы замаскируемся. Все подготовлено — надежно, тайно, спланировано до последней мелочи.       Барристан нахмурился еще сильнее. — Это не шутка, Эймон. На улицах прощают не так легко, как в этих залах.       — Я знаю, — ответил принц, и его голос стал более спокойным и твердым. — Вот почему мы будем не одни. Трое королевских гвардейцев. Я. Рейгар. Ни знамен, ни гербов. Просто мальчишки и усталые рыцари, совершающие утреннюю прогулку.       Рейгар, все еще стоявший позади, выглядел неубежденным. — Ты уверен, что это разумно?       Эймон встретил его взгляд спокойно, как взрослый рыцарь.       Но ему все еще было десять.       — Это не просто прихоть — это необходимо. Мы слишком долго сидели за каменными стенами и шелковыми простынями. Если мы хотим служить королевству, мы должны увидеть это — по-настоящему увидеть.       Между ними повисло короткое молчание.       Затем Джонотор пробормотал: — Он практиковался в этой речи.       — Я практиковался, — с гордостью признался мальчик. И он широким жестом распахнул сундук, стоявший рядом с его кроватью.       — Смотрите: одежда для переодевания. Приобретенная ценой огромных усилий, тонкого обмана и нескольких крайне неловких бесед со служащими прачечной.       Внутри лежала груда простых туник, поношенных дорожных плащей, поношенных сапог и маленькая баночка с сажей для затемнения лица.       Он бросил сверток Рейгару.       Принц поймал его с легкой гримасой, приподняв плащ, как будто тот мог укусить.       — Пахнет вареной капустой.       — Подлинность, — заявил Эймон. — Душа маскировки.       Он подошел ближе и начал расправлять складки плаща брата.       — И ты по-прежнему завязываешь узлы, как лорд, — добавил он себе под нос, ловко расправляя неудобную петлю.       Принц бросил на него взгляд, но ничего не сказал.       Сир Освелл в другом конце комнаты снова вздохнул.       — Если лорд-командующий узнает, я обвиню тебя, Джон.       Дарри фыркнул. — Пожалуйста. Теперь твоя очередь взять вину на себя.       — Возможно, вам обоим следует обвинить меня и покончить с этим, — жизнерадостно предложил принц. — Я даже напишу соответствующие извинения.       Селми молча наблюдал за их перепалкой, затем глубоко вздохнул и потер висок.       — Мы вернемся к полудню. Все мы, — сказал он, и вес его голоса не оставлял места для возражений.       — Еще до того, как закончат звонить колокола, — пообещал Эймон, приложив руку к сердцу.       — И если что-то пойдет не так…       — Этого не случится, — спокойно сказал принц. — Мы станем призраками.       Прошла еще секунда. Затем, наконец, Барристан неохотно кивнул.       — Семеро, помогите мне, — пробормотал он. — Пойдемте, пока я не передумал.

***

      Переодетые принцы и сопровождавшие их королевские гвардейцы крались по тихим коридорам Красного Замка, мягко ступая по холодному отполированному камню. Эймон шел впереди, его плащ шуршал за спиной, в походке плясало озорство, а в фиалковых глазах мерцал огонь.       Они прошли под огромным гобеленом, на котором была изображена Древняя Валирия — драконы, извивающиеся в пламени под небом из багрянца и пепла, — прежде чем принц внезапно остановился у ничем не примечательного участка стены.       — Здесь, — сказал он, улыбнувшись через плечо.       — И это, по-твоему, хорошо спланированная прогулка? — Сухо спросил Барристан, разглядывая сплошную стену.       Остальные наблюдали, как он опустился на колени у стены, с привычной легкостью проводя пальцами по резному камню. Он нашел нужное место, нажал и потянул за узкий железный рычаг, спрятанный под молдингом.       Низкий скрежещущий звук эхом отразился от камня. Медленно, тяжело, словно что—то древнее пробуждалось ото сна, секция стены застонала и скользнула внутрь, открывая узкую лестницу, уходящую в темноту.       Рейгар моргнул. Джонотор приподнял бровь. Освелл застонал.       — Ты, должно быть, шутишь, — пробормотал рыцарь.       Принц явно обрадовался. — Построен самим королем Мейгором. Прямо в город.       — Ты имеешь в виду Мейгора Жестокого? — Сухо спросил Джонотор.       Эймон просиял. — Есть еще один Мейгор, о котором стоит упомянуть?       Он шагнул в проем с факелом в руке. От быстрого удара по железному подсвечнику в его руке расцвело пламя, отливая теплым золотом в холодную, ожидающую темноту.       Туннель поглотил свет.       Каменные ступени, скользкие от времени, спускались в темноту. Воздух изменился — стал прохладным, влажным, насыщенным пылью и грузом истории. В глубине царила тишина, древняя и настороженная, как будто стены помнили кровь.       — Это сеть, — сказал Эймон, слегка понизив голос, когда они последовали за ним в темноту. — Мейгор вырезал их, чтобы они могли убегать из любого крыла Замка — или наносить удары из него. Некоторые из них сделаны из камня, другие из дерева и земли. Предположительно, повсюду расставлены ловушки, чтобы ловить злоумышленников… или шпионов.       — Предположительно? — Повторил Рейгар, нахмурившись.       — Ну… — Эймон оглянулся с блеском в глазах. — В основном проверено.       Освелл глубоко вздохнул. — Прекрасно.       Барристан ничего не сказал, его глаза обшаривали каждый угол, каждую щель — молча, пристально, словно ожидая, что тени начнут двигаться.       Эймон нырнул под изогнутую балку, его рука легко коснулась каменной стены.       Он хорошо знал эту тропинку — каждый поворот, каждую неровную ступеньку, каждое место, где скрипел потолок или холодная вода капала ему за шиворот. Он провел месяцы, тайно исследуя его, ускользая оттуда только с огарком свечи и украденными яблоками, осторожно ступая по изгибам и теням.       «Однажды какой-нибудь шепелявый лысый евнух прошмыгнет сюда, как будто он здесь хозяин», — с ухмылкой подумал Эймон. Он может поцеловать меня в зад. Я нашел это первым.       Он двинулся вперед, высоко подняв факел, ведя их за собой, как будто делал это всю свою жизнь.       — Не волнуйся, — беспечно сказал принц. — Этот туннель безопасен. Я сам его проверил. Он ведет прямо на улицу Рыботорговцев, что возле Речных ворот.       Барристан молчал, его глаза внимательно изучали каждую тень, каждое эхо.       — Улица рыботорговцев, — пробормотал Джонотор. — От королевских залов до тележек с капустой. Семеро заберут меня, если я умру под городом, преследуя десятилетнего принца в вонючем плаще.       — Ты умрешь с честью, — весело крикнул Эймон.       Они углублялись в темноту, факел отбрасывал мерцающие блики на резные стены. Время от времени от них ответвлялись другие проходы — узкие и темные, поглощенные пылью и временем.       Никаких указателей.       Никаких отметок.       Только память и камень.       Из бокового туннеля донесся слабый шорох — сухой, шуршащий, быстрый.       Все замерли.       Эймон наклонил голову, прислушиваясь. Затем пожал плечами. — Просто крысы.       — Большие крысы, — пробормотал Освелл. — Вероятно, вооруженные.       Джонотор фыркнул. — С плащами, которые пахнут лучше, чем наши.       Принц ухмыльнулся. — Тогда мы в безопасности. Ни одна уважающая себя крыса не приблизится к тебе надолго.       Они продолжали идти, и свет факелов мерцал на камнях.       Воздух становился все холоднее.       А впереди, скрытый за стенами Крепости, их ждал город.

***

      Туннель заканчивался в тишине и тени, пока впереди сквозь изогнутую деревянную перекладину не пробился тонкий луч света.       Эймон поднял руку, прикрывая глаза от внезапного яркого света. Затем, тихо вздохнув, он опустил факел и задул его о сырую каменную стену, позволив тьме отступить в прошлое.       Он отодвинул самодельную задвижку и плечом распахнул расщепленную панель, за которой оказался узкий переулок, заваленный ящиками, разбитыми бочками и безошибочно узнаваемым запахом рыбьих потрохов, запекающихся на раннем солнце.       Группа вышла в переулок за лавкой мясника — и город обрушился на них внезапно.       Соль. Дым. Рыба.       Воздух был пропитан ими.       Впервые с тех пор, как они оказались в туннелях, на их лица упал свет, золотистый и резкий после холода камня. Рейгар прищурился и поднял руку, чтобы прикрыть глаза. Эймон, напротив, запрокинул голову и сделал вдох — глубокий, резкий, полный городской грязи и огня.       Свобода никогда не пахла так отвратительно.       За переулком, на площади торговцев рыбой, уже кипела жизнь. Тележки скрипели по булыжной мостовой, скользкой от рыбьего жира и грязи. Чайки кричали над головой, кружа над крышами, словно крылатые падальщики. Продавцы выкрикивали цены во все стороны — соревнуясь, ругаясь, вызывая на бой, как генералы в бою. Площадь пропахла тухлой рыбой и отчаянием, тысячи жизней рвались вперед, не теряя достоинства.       Дети шныряли между ног, гоняясь за цыплятами или хватая украденные яблоки, и исчезали в толпе так же быстро, как и появлялись. Куры в клетках бешено кудахтали. Мужчина в окровавленном фартуке тащил через площадь мешок с угрями.       Джонотор поморщился и перешагнул через груду того, что, возможно, когда-то было моллюсками. — Пахнет тухлыми яйцами и мясом.       — Постарайтесь не походить на рыцарей, притворяющихся, что они не рыцари, — пробормотал Эймон через плечо, поправляя капюшон. — Шагайте расслабленно. Не напрягайте спины. Не звените длинными мечами.       — От меня воняет хуже, чем от рыбы, — проворчал Освелл. — Это должно сработать.       Джонотор распахнул плащ и низко натянул его на лицо, как наемник, который вот-вот получит удар ножом в кости.       Рейгар шел позади, его молчание стало еще более напряженным, капюшон скрывал больше, чем его волосы. Он наблюдал за хаосом, разворачивающимся вокруг него — дымом, шумом, размытыми телами, движущимися в неумолимом ритме бедности, — но ничего не сказал.       Но мальчик заметил, как вспыхнули его глаза.       Больше никаких стен. Больше никакого шелка.       Это было настоящее царство — шумное, грязное, живое… и уже начинающее разлагаться.       И это было только начало.

***

      С шумной Рыбацкой площади они повернули на запад — в жару, грохот и дым. Стальная улица приветствовала их не словами, а железом.       Крутой и узкий подъем, извивающийся, как почерневшая артерия, на холме Висенья. Сначала раздался шум — удары металла о металл, ритмичные и неумолимые, как удары боевых барабанов, эхом отражающиеся от камня. Каждый звук отдавался в костях.       Дорога под ногами сужалась, превращаясь в неровный булыжник. Стены по обе стороны тропинки были опалены и покрыты шрамами, покрытыми многолетним слоем пепла, сажи и пламени. Оранжевые искры, словно светлячки, порхали в тумане, вылетая из широко распахнутых дверей кузниц и ревущих чрев древних горнов. Зловоние дыма пропитывало все — одежду, волосы, даже дыхание — смешиваясь с горьким привкусом паленой кожи и застарелого пота.       Кузнецы с обнаженными руками трудились у своих наковален, их мускулы двигались как часы — ровно, неутомимо, без чествований. Лица были покрыты полосами сажи. На лбу выступили капельки пота. Рукава закатаны до локтя, молотки стучали в такт пульсу улицы.       Подмастерья сновали между дверными проемами, таская ведра с водой или перетаскивая ржавые кольчуги и покореженные клинки. Отблески огня плясали на их лицах, и ни один из них не выглядел старше принцев.       Джонотор одобрительно хмыкнул, глядя, как кузнец точит клинок плавными, отработанными движениями.       — Этот человек знает свое дело, — пробормотал он.       Эймон задержался.       На краю кузницы стоял потрепанный Золотой плащ, его опаленный шлем был зажат под мышкой, нагрудник помят и потускнел от огня и времени. С привычным презрением он бросил кузнецу обрезок меди — ровно столько, чтобы оскорбить, но не заплатить.       Это нечестно. Это меньше, чем причитается.       Кузнец не стал спорить. Он только вытер лоб и повернулся обратно к наковальне, стиснув челюсти так сильно, что Эймон подумал, что у него вот-вот сломаются зубы.       — Возможно, я заслужил бы больше уважения, если бы носил ночной горшок, а не доспехи, — пробормотал Освелл рядом с ним. — По крайней мере, никто не попросил бы сдачи.       Они двинулись дальше.       По мере подъема жара спадала, но кузницы оставались на прежнем уровне.       Лавки здесь были более аккуратными и изысканными. Железные вывески блестели на солнце, отполированные до зеркального блеска. Окна за решетчатыми рамами были безупречно чисты. За решетчатыми витринами, словно трофеи, висели клинки и шлемы — фальшионы, копья, кинжалы, украшенные драгоценными камнями, и сверкающие доспехи, изготовленные не для битвы, а для демонстрации.       Эймон снова сделал паузу. Его взгляд скользнул по длинному мечу, выставленному в витрине — рукоять обтянута кожей с золотой резьбой, клинок идеально сбалансирован, словно создан для руки лорда.       Он оглянулся на холм.       Ржавые мечи. Шлемы с вмятинами. Тупая сталь с трудом удерживалась мозолистыми руками людей, которые едва зарабатывали на хлеб.       Затем снова вперед.       Стекло. Золото. Мастерство оценивается титулом, а не талантом.       Тот же огонь, та же сталь — и все же одно принесло славу, а другое — молчание.       Он ничего не сказал, но стиснул зубы, и его молчание было острым, как лезвия вокруг него.       Рейгар наблюдал за ним. Тихий. Задумчивый. И в кои-то веки ему нечего было сказать.       Затем рев кузницы вернулся, окутывая их искрами и дымом, по мере того как они поднимались все выше — в город, который горел, едва дыша.

***

      Они оставили кузницы позади, лязг молотов затихал, как отдаленный гром, по мере того, как они поднимались по склону холма Висенья.       С каждым шагом воздух менялся. Жара и дым Стальной улицы сменились благоговейной тишиной, повисшей на высотах. Склон становился все круче, белые булыжники сменились обожженным камнем, как будто город под их ногами становился торжественнее.       Эймон молча шел впереди, остальные следовали за ним по пятам. Рейгар не отставал, его взгляд устремился вверх, к возвышающейся вершине холма.       Впереди простиралась улица Сестер — неестественно прямая, как будто сам город не осмеливался протиснуться между холмами Королевы. Она, словно клинок, пронизывала Королевскую Гавань, пролегая между холмом Висенья и обгоревшими руинами Рейнис.       Названная в честь королев-сестер Эйгона Завоевателя, дорога хранила историю в своих камнях, а в ее тени жило прошлое.       На вершине мраморные ступени, похожие на бледные волны, поднимались к Великой Септе Бейлора, сверкающей в лучах утреннего солнца. Септа возвышалась над городом — воплощение святости, облицованное белым мрамором и увенчанное куполом из освинцованного стекла и хрусталя. Семь стройных башен пронзали небо, словно пальцы богов, каждая из которых была украшена бронзовыми колоколами, возвещавшими о скорби или спасении.       Обширная мраморная площадь, окружавшая его, была открыта небесам, ее тишину нарушал только тихий шелест садовой листвы. В центре стояла статуя Бейлора Благословенного, безмятежного и торжественного на своем постаменте, раскинувшего руки, словно защищая ими царство.       Здесь город казался далеким. Меньше. Тише.       Эймон замедлил шаг, его взгляд скользнул по ступеням, полированному камню, тихим садам — и холодному величию Септы.       Улица огибала площадь, плавно спускаясь по дальнему склону холма — по-прежнему прямая, по-прежнему резко очерченная.       И за крышами, на вершине выжженного холма Рейнис, Эймон увидел его:       Драконье Логово.       Некогда гордость дома Таргариенов, а ныне почерневший венец руин. Его огромный купол был разрушен, ворота из бронзы и железа были запечатаны поколениями, а на обгоревших стенах виднелись следы пожара, с которым не мог справиться ни один шторм. Сто пятьдесят лет он простоял заброшенным. Тихий. Забытый. Редко посещаемый.       — Когда-то там ревели девять драконов, — тихо сказал сир Барристан. — Теперь от них не осталось даже пепла.       Эймон ничего не сказал.       Но он видел это — видел, что это должно было быть.       Скамейки вокруг ямы, рассчитанной на восемьдесят тысяч человек. Выложенные кирпичом туннели, вырубленные глубоко в холме, в пять раз больше логовищ Драконьего Камня. Сорок огромных склепов с железными дверями, построенных руками человека, в каждом из которых когда-то обитало огненное существо из легенд.       Купол возвышался, словно второе небо.       И люди разрушили его.       Он вспомнил рассказы. Толпа пастухов. Пламя превратило Драконье Логово в огненный ад. Пламенная Мечта обрушила огромный купол в последней вспышке ярости.       Пепел. Обломоки. Смерть.       Памятник вымиранию.       И предупреждение.       Рейгар наблюдал за происходящим. — Как ты думаешь, они страдали? — спросил он тихо.       Принц не ответил. Но он почти слышал это — рев драконов, закованных в цепи под камнем, грохот раскалывающегося купола, когда огонь устремился внутрь.       Тишины было достаточно.       Когда они спустились с вершины холма, Великая Септа осталась позади, а впереди виднелось разрушенное Драконье Логово, улица Сестер вытянулась вперед — пугающе прямая.       Эймон снова взглянул на разрушенную корону Драконьего Логова — и понял, что этот город помнит. Его раны были вырезаны в камне.       Казалось, что само прошлое наблюдает за их прогулкой между этими двумя холмами.       Тропинка вела их мимо здания гильдии алхимиков, приютившегося у подножия холма, словно рана, затянутая тенью. Оно возвышалось в тишине, построенное из черного мрамора с прожилками, похожими на угольные, его поверхность мрачно поблескивала в лучах утреннего солнца. Здание представляло собой лабиринт острых углов и узких проходов — место тайн и колдовства. Немногие входили в него. Еще меньше возвращались такими же.       Эймон взглянул на него со спокойным любопытством, когда они проходили мимо.       — В каменных склепах под этим местом бушевал дикий огонь, — пробормотал сир Освелл у него за спиной. — Говорят, что стены защищены чарами, а верхние этажи — песчаные ловушки. Одна искра, и потолок обрушится, потушив пламя прежде, чем оно успеет подняться.       Рейгар наклонился ближе к черному фасаду, широко раскрыв глаза. — А что, действительно существуют заклинания? — спросил он, и его голос дрогнул от удивления. -Что-то вроде… старой валирийской магии?       Сир Джонотор фыркнул. — Заклинания или песок — не имеет значения. Одно неверное движение, и весь холм охватит пламя.       Рейгар моргнул, слегка приоткрыв рот, и отступил назад. — Ой.       Он посмотрел на вырисовывающийся фасад, затем снова на них, и в его голосе прозвучала излишняя надежда. — Итак… это безопасно. В основном?       — Безопасно, — сказал Джонотор, — до тех пор, пока никто внутри не начнет проявлять изобретательность.       Рейгар отступил еще на шаг.       Их сапоги громко стучали по булыжникам, когда они проходили мимо, черный мрамор поглощал свет и звуки.       Позади них возвышалось здание гильдии алхимиков — тихое и задумчивое, похожее на дракона, спящего с открытым глазом.

***

      Затем донесся запах муки.       Узкий переулок пошел под уклон, когда они пересекли Мучную улицу. В воздухе витал теплый аромат пекущегося хлеба — знакомый и успокаивающий.       Но за ним чувствовалось что-то еще.       Запах бедности: кислого молока, гниющего зерна, пота и сажи.       Булыжная мостовая здесь была припорошена белой пылью. Пекари выкрикивали цены из-за деревянных прилавков, их руки были перепачканы мукой, а лица — влажными от жира и жара. Лепешки лежали друг на друге, как камни. Печи ревели. Пепел сыпался, как снег.       Возле прилавков слонялись дети — босоногие, слишком худые, с острым взглядом. Один из них бросился вперед, подобрал с земли брошенную корку хлеба и исчез в боковом переулке, словно струйка дыма.       — Это кормит город? — Рейгар пробормотал это так, словно у самих слов был неприятный вкус.       — Если им повезет, — мрачно ответил Джонотор.       Рука мальчика слегка дернулась, сжавшись в кулак. Он ничего не сказал. Но его молчание имело вес.       Эймон искоса взглянул на него — не с удивлением, а с узнаванием. Даже Рейгар начал замечать это. Трещины были не по краям. Они проходили прямо через середину.       Большинство буханок уже черствели — трескались и черствели задолго до того, как попадали на прилавки. Некоторые продавцы вымачивали старый хлеб в рассоле, чтобы его можно было жевать, в то время как другие продавали только крошки, сметенные с пола и завернутые в обрывки ткани.       И все же покупатели приходили.       Булыжная мостовая под Мучной улицей начала крошиться. Переулки становились все извилистее и темнее.       Хлебные лавки исчезли позади них. А вместе с ними и последняя иллюзия тепла.       То, что лежало впереди, не было улицей.       Это было забыто.       Спуск.       Место, от которого отвернулась корона.       Правда.       Лабиринт теней, зловония и страданий.       Блошиное Дно ждало.       Там, где гниль еще не успела расползтись, она уже пустила корни.

***

      Переход был неприятным.       Крики пекарей и запах золы и хлеба остались позади.       Свет тускнел под зданиями, которые стояли слишком близко друг к другу, загораживая небо, как кривые, гниющие зубы. Переулки скручивались в узлы — узкие, грязные и наполовину поглощенные тенью.       Воздух сгустился от вони свиного навоза, дубильной кислоты, испорченного мяса и человеческих испражнений, выгоревших на солнце. Низко стелился дым от костров, на которых готовили пищу из отбросов. Крысы, смелые, как кошки, без страха пробегали мимо их сапог.       Здания, казалось, вот—вот рухнут — дерево прогнило насквозь, камень был затянут тканью, крыши держались благодаря молитвам и плесени. Отходы сбрасывались прямо в переулки, где они гноились в открытых сточных канавах, покрытых тем, что лучше не называть.       Эйемон замедлил шаг — его тело отшатнулось, но взгляд остался устремленным вперед.       Перемена произошла не со вздохом, а с напряжением. Челюсти. Из кулаков. О чем-то более глубоком.       Здесь не раздавалось ни звука смеха.       Только кашель. Бормотание. Редкие крики, на которые никто не отвечал.       Из прорванного бачка на тропинку хлынул грязный поток. Босоногий мальчик пробирался по нему с ведром, его лицо ничего не выражало — он был равнодушен к вони, грязи и жизни, которую вел.       Освелл прикрыл нос, бормоча: — Боги… Я видел уборные на полях сражений и похуже этого.       Джонотор ничего не сказал. Но его челюсть сжалась, как каменная.       Лицо Барристана оставалось невозмутимым, но в его глазах, холодных и расчетливых, читалась тихая ярость. Он видел войну.       Это было хуже.       Рейгар побледнел. Он отвел взгляд, сжав губы в тонкую бескровную линию.       Затем…       Крики.       Они завернули за угол и замерли.       Двое в Золотых плащах — полупьяные и нетвердо стоящие на ногах — склонились над мальчиком не старше тринадцати лет. Его лицо было в крови, руки крепко сжимали помятую буханку хлеба, как будто это была драгоценность королевской короны.       — Если ты еще раз украдешь из лавки сира Милгара, — прорычал один из них, пихая мальчишку сапогом под ребра, — Я сломаю твою проклятую руку.       — Хлеб стоит дороже, чем его шкура, — рассмеялся второй. — Маленький воришка должен быть благодарен нам за то, что мы его не вздернули.       Первый, отшатнувшись, взял монету с двери борделя. Второй плюнул в нищенку, съежившуюся в углу, и не оглянулся.       Эймон застыл на месте.       Не от страха.       От ярости.       У него перехватило дыхание. Кровь застучала у него в ушах. Тишина, окутавшая его, была не пустой — она была громкой.       Он посмотрел на мальчика, лежащего в грязи.       На женщину, которая вытирала слюну с лица.       На мужчин, которые смеялись, исчезая в дыму.       Он посмотрел на сточные канавы. На лачуги. Полуголодные дети роются в отбросах, как крысы.       Он посмотрел — и увидел.       Одна вспышка — и город сгорит.       Без предупреждения. Без лекарства. Только огонь в сточных канавах и трупы на улицах.       Никакие стены не удержат это.       Никакой меч не спасет их. Короне будет все равно.       И ни один трон никогда не заходил так далеко.       Триста лет правления Таргариенов.       И все же они ели грязь, в то время как лорды обедали лебедями.       Его руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони.       Рядом с ним тихо раздался голос Рейгара. Нервный. Напряженный.       — Это… неправильно.       Освелл пробормотал: — Это место давным-давно следовало расчистить и отстроить заново.       Но Эймон ничего не сказал.       Происходящее лишил его дара речи.       Переулок сужался, стены давили, тени липли, как мокрое белье. Эймон шел впереди, его взгляд скользил по разбитым камням впереди, хотя мысли его витали где-то далеко.       И тут он увидел ее.       Маленькая фигурка, едва заметная тень, стояла в стороне от тропинки, наполовину скрытая обломками тележки и расколотыми костями ящика. Девочка. Не старше шести лет. Босая. Закутанная в сшитые тряпки, которые облегали ее, как вторая кожа. Ее руки и ноги были слишком худыми. Темные волосы спутались. Колени дрожали.       Но глаза не дрожали.       Она шагнула вперед, медленно, но уверенно.       — …Милорд, — тихо произнесла она. — Пожалуйста… у тебя есть что-нибудь поесть?       Ее голос был едва слышен. Хрупкий, но ясный. Достойный, несмотря на грязь и голод.       — Не для меня, — быстро добавила она. — Совсем чуть-чуть. Для самых маленьких.       Эймон остановился.       Остальные тоже остановились. Их шаги заглушало что-то более тяжелое, чем камень.       Он посмотрел на нее — по-настоящему посмотрел.       Затем, не колеблясь, опустился на колени.       Земля под его коленями была холодной и влажной, но он едва замечал это. Его внимание было полностью приковано к ней.       Девушка вздрогнула. Но когда он улыбнулся — нежно, открыто — она осталась на месте.       Он потянулся к ней — не для того, чтобы коснуться, а чтобы встретиться с ней взглядом. Чтобы показать, что она замечена.       Он заметил, как дрожат ее руки. Ребра обозначились под изношенной тканью. Ее маленькие ручки прижались к животу — без мольбы. Просто она старалась держать себя в руках.       И в этот момент что-то внутри него открылось.       Не к Драконьему Камню. Не в Красный Замок.       Но где-то далеко позади.       В другой жизни.       Запыленные лагеря беженцев, палатки, пропахшие потом и дымом, выстрелы вдалеке. Дети выстраивались в очередь за пайками — ввалившиеся глаза, пальцы в запекшейся грязи. Дрожащими руками раздавали сухое печенье, протеиновые батончики и бутылки с водой.       Ему особенно запомнилась одна девочка. Карие глаза. Выцветший шарф, дважды обернутый вокруг ее шеи, несмотря на жару. Она тоже улыбалась.       Вот так.       У него перехватило горло.       Эймон медленно потянулся к сумке, висевшей у него на бедре. Он достал все, что у него было:       Полбуханки хлеба. Небольшой мешочек с вяленым мясом. Накануне у стены замка была собрана горсть лесных ягод.       Он ничего не сказал — просто протянул ей это, раскрыв ладони в молчаливом предложении.       Ее глаза расширились. Ее губы приоткрылись, но она не издала ни звука. На глаза навернулись слезы, но она сморгнула их.       Она взяла еду так, словно та была на вес золота.       Откусила два кусочка. Маленькими, осторожными движениями.       Она ела как человек, который знает, что значит голодать, а не просто быть голодной.       Она отмерила каждую крошку. Каждый кусочек — настоящее сокровище.       Затем она завернула остальное в оторванный кусок ткани и прижала его к груди.       — Спасибо, — прошептала она. — Я поделюсь с другими… пока крысы нас не нашли.       И она улыбнулась.       Это было совсем немного. Всего лишь мимолетное движение. Мгновение.       Но для Эймона это было крепче стали.       Позади него стоял Рейгар, бледный и неподвижный, не говоря ни слова. Но в его глазах что—то дрогнуло, и принц, который пел звездам, теперь видел тени под ними.       Сиру Освеллу было не до шуток. Джонотор отвернулся. Даже выражение лица сира Барристана изменилось — его челюсть сжалась, глаза затуманились.       Но Эймон продолжал стоять на коленях.       Он смотрел, как она отступает в приоткрытый дверной проем, наполовину поглощенная тенью. Там ждали другие дети — с ввалившимися глазами, наблюдая. Надеясь.       Прежде чем исчезнуть, она обернулась и помахала рукой.       Легкий взмах. Застенчивый.       Эймон поднял руку в ответ.       Затем медленно опустил его.       Она улыбнулась мне, подумал он.       После всего — она все еще улыбалась.       Переулок снова поглотил ее. Остался только луч пыльного света, прорезающий темноту, как надежда, слишком слабая, чтобы ее удержать.       Что—то пустило корни — тихая, непоколебимая решимость, выкованная не в огне, а в грязи, голоде и улыбке, слишком смелой для такого разрушенного мира.       Сейчас он мог бы выглядеть на пятнадцать, но ему было всего десять. Принц, но еще не мужчина — и все же что-то менялось.       В его глазах, в его походке…       И в тишине, которую он нес, — как затишье перед бурей.