***

Собрание на Персее шло полным ходом. Ген объяснил, почему они не могут сейчас воскресить больше людей, и все уже согласились с ним, но разговор как-то ушёл в другую сторону. Сенку был этим недоволен, но пока не вмешивался. — ... Такие проблемы как захват власти недобросовестными политиками. — Вроде Цукасы, — попробовала угадать Кохаку. — Нет, скорее тех, кого он не любил. Не он первый, кто об этом думал, но он не самый радикальный. Сказав это, Укё вздрогнул. — Инцидент Акумецу? — Рюсуй нервно усмехнулся. — Меня пытались этим в детстве пугать. Жители каменного мира закономерно не поняли, о чем идёт речь, и посмотрели на Сенку. Однако, вместо объяснений, они получили точно такое же непонимание. — Да, — Укё, остекленевшим взглядом уткнувшись в стену, этого пока не заметил. — Цукаса часто к нему отсылался. Кажется, он смог найти записи, пока не произошло окаменение. — Можно поподробнее? — Сенку вздохнул, но не выглядел заинтересованным сверх меры. — Что это был за инцидент? Если это поможет избежать ошибок прошлого, все данные важны. Все молча уставились на учёного. То, что он чего-то не знал, казалось диким. Но напряжение быстро исчезло: жители деревни Ишигами решили, что это не так уж важно. — Ничего удивительного, — Ген понимающе улыбнулся, озвучивая мысли уже окаменевших: — Насколько я знаю, это не связано с наукой, так что объясню: где-то за пятнадцать лет до окаменения одна страна была не в лучшем положении. — На поверхности это было не так заметно, но на деле все сложно, — решил дополнить Рюсуй. — Скажем так, именно поэтому я не сильно злюсь на конгломерат и отца, которым не нравился мой характер. Для них я выглядел как кто-то, кто мог усугубить положение. — В общем, у власти тогда были такие люди, которых ненавидит Цукаса, и на которых, при первом впечатлении, наш друг капитан так похож. Очень злые и жадные. Громче всех хмыкнул Кокуё. Как бывший лидер деревни и ответственный, иногда даже слишком, человек, он явно счёл это странным. Ген продолжил, как-то незаметно переходя к тону, больше подходящему для ужастиков у костра. — И вот однажды появилась группа, захотевшая уничтожить зло. Они убивали политиков, директоров, обличая при этом их преступления против простого народа. Делал он это публично, с огоньком — Не говори, — обычно спокойный Укё поёжился и спрятал лицо под козырьком. — Я видел по телеку, как он признавал себя террористом, и до этого. — О, а вот и оправдания по Фрейду, — заметил Ген. — Но Укё прав, Акумецу был жесток. В некоторых регионах его имя стало нарицательным, так что это чудо, что Сенку не знает. Учёный посмотрел на потомков космонавтов. Их эта история довольно сильно напугала, каждого по своему. — Справедливости ради, — Укё натянуто улыбнулся. — Он хорошо объяснял про политику и систему государства, а я это запомнил. — Насколько я понял, он во всем разбирался, прямо как Сен... — говоря уже более расслабленно, Ген резко оборвал себя. — Большинство из нас знают об этом только из зацензуренных документалок за обедом, так что давайте не будем об этом! Уверен, "злодеи" не смогут скрываться, ведь у науки всё схвачено! На чём мы остановились? Сенку был ошарашен резкой сменой темы. Теперь, когда он понял, что чего-то не знает, это его немного заинтересовало. К сожалению, больше никто не хотел говорить об этом. Особенно, почему-то, с Сенку, избегая встреч не по делу довольно долго, пока он якобы не забыл. *** Учёный сам не знал, почему он в первую очередь подошёл к статуе Ибары. Смысла убеждаться в том, что тот на самом деле окаменел, не было. Как и остальные, он не казался живым ни на миллиметр. Весь остров окутала мертвая тишина. Только одна мысль звучала странно, будто со стороны. "Один человек — одно убийство". Сенку откуда-то знал, что это значит, но Ибара не был мёртв. Он просто был заточён в камень. Эта же самая мысль крутилась в голове и тогда, когда он собирался заморозить Цукасу. Только в прошлый раз она исчезла сразу, когда Сильнейший Примат напомнил о смерти самого Сенку от его рук. Условия сошлись. В этот же раз ему пришлось долго убеждать себя, что все враги живы. К счастью, с каждым человеком, с которого спадало окаменение, мысль затихала.