Чудо рождения 1

расскажи мне о том как творился мир

расскажи как ущелья сплетались с небом

как Отец омывая ручьями камни

заполнял весь земной эфир

как творился сад на небесном плане

как планеты вращались и космос жил

расскажи мне, Ева, земные тайны

был ли добр с тобой Отец?

и рождал он формы, и космос стих

расскажи о том, почему ты пала

почему детей и Адама мало

почему ты о них молчишь?

расскажи мне о том как творились люди

как шептали звезды ревели звери

об Отце за закрытой небесной дверью

опиши первый свой сосуд

а затем можешь спеть о любви и боли

и склонить свою голову на колени

так ли гладок замысел был для Бога?

говори со мной: кто ты, Ева?

Когда Кристал было тринадцать лет, их класс отправился на экскурсию в национальный парк Орегона, Крейтер Лейк. Как обязательная часть взросления и важнейший этап пубертата — все дети, живущие в Орегоне, так или иначе посещали те леса и вулкан Мазама, это было в школьной программе. Они с Мэг не стали исключением. Кристи помнит большой желтый автобус, наушники и шипение плеера, когда очередная песня заканчивалась, и нужно было переставлять диск; часы, проведенные в дороге, проносящееся в окнах шоссе вдоль реки Рог, глубокой и синей, мелькающей среди сосен — вода текла в тех прорезях, что много тысяч лет назад оставила после себя магма, извергаясь из вулкана Мазама, обращаясь в лаву и сбегая вниз по горам и земле. Мэг сидела у окна (у нее был собственный плеер, а коллекция дисков у них с сестрой была общая, одна на двоих). Она слушала песни, затем передавала диск Кристал, а сама доставала новый из сумки. Словно обряд. Младшая всегда следовала за старшей. Покорно, безмолвно. Это была слепая преданность, естественный порядок вещей. Так уж у них повелось с рождения. Может быть, космическая связь, кто знает? Очередность всегда соблюдалась ими и прослеживалась даже в мелочах, в обыденности. В дисках и прослушанных песнях. В восхищении природой. В чувствовании. Когда глаза Мэг загорались и сияли, и она сама вдруг выпрямлялась в своем кресле, вглядывалась куда-то между деревьями, и стучала указательным пальцем по стеклу, а затем оборачивалась, чтобы взглянуть на Крис, призывая ее тоже видеть — в груди у Кристал разгорался пожар. Этот взгляд ее препарировал, а энтузиазм заражал. Все тело следовало за зовом. Она не видела себя со стороны, но совершенно точно была уверена, что в такие моменты они выглядели идентично, до ужаса одинаково. Взволнованные, радостные. Две половинки одного целого. Желание собрать рюкзаки, вооружиться палатками и сбежать в леса и горы, неделями жить там и исследовать мир было у них общим и разделенным на два. Конечно, они бы не выжили. Так говорил здравый смысл и общее знание о порядке вещей. Голосом мамы, папы, учителей, передач с нешнал джиогрефик. Но было что-то еще, что-то громче рассудка. Или же тише. Это что-то разливалось в груди жидким золотом. Как потерянное знание или утраченная память. — Гризли, — из-за тяжелого рока в наушниках Кристал не слышала Мэг, но прочитала слово в движении ее губ, в положении рта. Она проследила за пальцем по дуге, вдоль дороги, реки и дальше в разрезах между деревьями. Ее глаза округлились. Облако бурого меха, два угольных глаза, сверкающих и направленных в сторону дороги. Гризли был на другом берегу, на порядочном расстоянии от трассы, стоял у кромки воды и смотрел на них. Само тело было недвижимо, он словно застыл в напряжении. Не как статуя, нет. Как зверь на охоте. Как животное, готовящееся к прыжку. Его глаза и едва заметное движение головы слева направо было доказательством того, что он живой, что это не чучело. Его взгляд, который подобно клинку вспорол ей грудь и выгнул все ребра, взгляд, провожающий их, пока автобус не уехал дальше, пока деревья не стали гуще и не скрыли реку подальше от стекол, пока дорога не свернулась в петлю. Пока вдали не стали вырисовываться горы. Секунд пять, не больше, но Кристал замерла. Мэг, словно почувствовав напряжение в воздухе, отвернулась от леса и уставилась на сестру. Но правда в том, что с воздухом все было в порядке, узлы завязывались и развязывались внутри ее тела. Словно чувство, как будто… касание к коже… легкое несварение… Почему-то ей было больно, страшно, грустно. Вопросы пронеслись в голове настолько быстро, что мысли накладывались одна на другую, между ними не существовало пробелов и пауз, словно какофония звуков. Что думал гризли, видя желтое пятно и слыша рев мотора, движение шин по асфальту? Почему он смотрел так? Запомнит ли он этот день так же, как и она, только потому что вышел за пределы своего ареала? Увидел желтого зверя, мчащегося вперед, рычащего и проносящегося мимо? Считал ли он их угрозой? Она помнила черные угольные глаза, направленные на нее, не на автобус, и ей было больно. Еще пара секунд, и она бы поняла, ответ был прямо там, внутри и между ними двумя, в разделенном взгляде. Как граница сознания. Как крупица правды. Кристал словно всем телом ощутила удар молнии — вот еще секунда и— Но дорога снова скрутилась в петлю. Горы показались из-за горизонта, а рука Мэг сжала ее запястье, сразу же после переместившись к ладони. Пальцы с розовыми ногтями поверх ее с голубым лаком. Через неделю они сядут в гостиной их дома на первом этаже, включат по телевизору один из фильмов с коллекции папиных двд, сделают карамельный попкорн, возьмут доктор пеппер из холодильника и будут говорить о Брайане с класса физики, который так нравился Мэг. И тогда они поменяются, перекрасив друг другу руки: у сестры будет синий, а у нее — розовый. Подобно танцу, химической формуле. Частицы закручиваются в вихрь, смешиваются, расщепляются и соединяются в единое целое. В общее поле и пространство вариантов. Словно водоворот. Сферы поют и движутся, космос ревет где-то совсем далеко, за горизонтом, и внутри, где-то совсем близко, в тканях, в углах тела. Кристал помнит огромный знак на дороге ЮНИОН КРИК РЕЗОРТ и Каскадные горы вдали. Именно там, среди скал, скрытое (пока что) от их глаз лежало озеро Крейтер. Вулканическое озеро, частично заполняющее кальдеру глубиной более тысячи метров, сформировавшуюся около восьми тысяч лет назад после разрушения вулкана Мазама. Крис помнит, как они заселялись в деревянные хижины, укладывались спать и вечером у костра делали сморы из крекеров и громадных маршмеллоу, помнит, какими липкими были пальцы, и сахар на своих губах; помнит, как пелась Dancing Queen Аббы. Как дрожали гитарные струны, как звучал хор голосов. Как холод пробирался под куртку и плед на ее плечах, как кусало кожу. Тепло сестры рядом с собой. Она помнит улыбку Мэг. Как костер разгорался сильнее. Как искры взлетали вверх в черное небо и терялись на фоне звезд, тухли. Как сердце сжималось от взгляда наверх. Словно кто-то хирургически точно вскрыл ее грудную клетку и забыл наложить швы, еще днем, оставил ее тело открытым, готовым к чему-то, помещая внутрь красные горящие угли (так внезапно ощущалась тоска). Как смотреть в пламя костра и ощущать жар под своей кожей. Как смотреть на небо и смущенно отводить взгляд в сторону. Словно кто-то смотрел в ответ. Словно звезды шептали что-то, но она не знала язык. На следующий день они долго шли по петляющей лесной дороге, специально оборудованном трейле для туристов. Лесной рейнджер то и дело останавливалась и показывала куда-то на землю, куда-то в сторону реки, куда-то в кроны деревьев и на ветки, чтобы рассказать о золотистых сусликах, канадских сойках, бабочках, жуках, гризли и птицах, обитающих там. Несколько птиц как раз летало у сосен белой коры. — Посмотрите, — рукой придерживая шляпу, чтобы та не упала, рейнджер указала наверх прямо в самую середину узла из крыльев и рокота, где три или четыре пернатых тела зависли в воздухе, слишком близко друг к другу, — это Щелкунчики Кларка. Красивые, правда? — птицы были серого и белого цвета, а еще они были шумными. Дети одобрительно загудели вокруг нее, мол да, красивые. Кристал смотрела и слушала. Из ее груди не вышло ни слова, ни звука. На определенных трелях ей иногда казалось, что если задуматься слишком сильно, можно вдруг начать различать все эти труу, траа и кррр. Можно понять, о чем поет лес и молчат деревья. Поэтому она боялась заговорить и даже дышать. Словно здесь, вдали от цивилизации, происходило таинство, некий обряд. Результат — горькая правда, которая ей нужна. Она не знает, что это, но чувствует кожей, как тысячи игл гладят ее руки, тело и ноги. Как покалывает основание шеи и всю линию спины, вдоль позвоночника. Знание. Внезапная мысль об этом совсем не пугала, только лишь веселила ее. Тоски в груди становилось меньше. Просыпалось что-то другое. Словно она после долгой дороги наконец-то была дома. Словно после разлуки обнимала кого-то. И этот кто-то обнимал в ответ. Как будто части ее самой внутри двигались и менялись местами, а фантомные пальцы призрачных рук на плечах сжимали в ответ. Словно беззвучное обещание. Ей вдруг вспомнился гризли на шоссе, и она проскользнула мимо нескольких детей, чтобы подобраться поближе к рейнджеру. Как вода скользит по камням, стекая с гор и устремляясь вниз, в русло рек, по направлению к океану. — Мисс Спаркс, а что мы будем делать, если увидим гризли на трейле? Вопрос существовал вне ее головы, он словно висел в воздухе, но никто больше его не видел, либо не осмеливался озвучить, а вот она озвучила: вот же, смотрите, это ведь так банально и просто. Ей правда было интересно. Ей были необходимы ответы. Кристал представила, как вереница детей замирает, а затем все начинают кричать и разбегаться в разные стороны, кто куда, когда из-за деревьев вдруг раздастся рев. И не нужно будет видеть, чтобы понять, что произойдет в следующие секунды. Все будут знать. Все будут пытаться спастись, бежать, что, конечно же, заранее обречено на провал. Какой протокол в данной ситуации? В ситуации, когда хочется выжить, но ты заранее знаешь, что уже мертв. Калейдоскоп красок, мелькающие цвета курток, красное море. Сначала он насытится. А затем посмотрит на Кристал и двинется прямо к ней. Девушка-рейнджер усмехнулась, останавливаясь и глядя в ответ. Как будто услышала глупость. Как будто смотреть на ребенка и объяснять ему, почему небо синее, а вода мокрая. — Гризли тут регулярно перегоняют, чтобы туристы могли спокойно ходить по трейлу. Раз в два года сюда, бывает, выходит медведь, но чаще всего это бывает в сезоны, когда людей меньше всего. Поэтому бояться не стоит, сейчас ведь сезон, тут много народу, — как будто желая подбодрить Крис и добавить своим словам еще немного веса, рейнджер кладет руку на пистолет в кобуре, закрепленной на поясе, и широко улыбается, — они боятся тебя больше, чем ты их, поверь мне. Кормушка полная — читает Крис невысказанное, между строк. Сомнение, которое всем им будет неудобно. На ее именном теге написано Джейн. Синие глаза, зеркалящие реку Рог, рыжие волосы, рассыпанные по плечам, веснушки на щеках, носу и той части шеи, которая открыта. Поцелованная солнцем, ребенок весны — она принадлежала этому месту. Кристал смотрела с восхищением и самую малость завидовала. Ей было интересно. Если они с Мэг таки сбегут в леса, они тоже изменятся? Станут красивее? Станут, как Джейн? Будут широко улыбаться, ветер будет трепать их волосы, а солнце целовать кожу. У них не будет пистолета, но они хотя бы не будут врать себе о том, что он не поможет в ситуации, где может помочь только чудо. Или божественное вмешательство. Знаешь, мне кажется, что трансформация неизбежна. Как переход. Как рождение. — Но вы не ответили на вопрос. Что делать, если гризли все-таки выйдет сюда? Есть протокол? Улыбка Джейн не сползла с ее лица, солнце не перестало играть в прядях волос, в ее глазах не потухли искры, но они застыли на Кристал, а рука еще сильнее сжалась вокруг кобуры. — Этого не будет, поверь мне. С этими словами рейнджер развернулась и пошла дальше, возвращаясь к рассказам о сусликах, бабочках и жуках. Еще пара слов была сказана о Щелкунчиках Кларка, которые теперь перелетели к реке. Кристал не слышала, что конкретно. Она только стояла и смотрела, как мимо проходят дети, как Мэг догоняет ее, держа в руках какой-то цветок. Кристал думала о том, что кто-то бы точно умер. Если гризли выйдет на трейл, они не будут готовы. Никто из них не готов. Даже Джейн с ее пистолетом и напускной бравадой. Она надеялась, что тот гризли остался у реки и не последовал за желтым автобусом, как Чарли (их пес) погнался бы за бабочкой по зеленой лужайке заднего двора их дома. Что всех других гризли перегнали. Около часа без остановки они шли по направлению к естественному мосту из вулканической породы, на котором можно было бы отдохнуть. Стоять и любоваться рекой сверху минут двадцать. Прямо за ними шел Брайан Миллер и то и дело дергал Мэг за пряди волос, а затем, когда они с Кристал оборачивались, делал вид, что это не он. Переглядывался со своими друзьями и ухмылялся. Кристал это раздражало до ужаса. Ей хотелось развернуться, стянуть с его головы кепку и бросить ее в реку. Хотелось, чтобы гризли вышел из леса, и Брайан оказался бы к зверю ближе всего. Но она поворачивалась к сестре, видела ее глупую улыбку, влюбленные глаза, слышала хихиканье и не делала ничего. Оборачивалась на Брайана, видела его нахальную улыбку, играющие брови и глушила в себе злость. Ей казалось, что птицы пели о чем-то важном, но она не могла ответить.

***

Дин отвел ее в сторону, оставив Джереми с напарником. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он заговорил с ней. На деле — секунд десять, не больше. Он не коснулся ее плеча, просто указал на место под деревом, растущим немного поодаль. Там, где начинался лес, в темной части улицы, прямо между горящими фонарями, в темной середине между двумя пучками серебристого света, где не было полиции, где не было бы лишних взглядов и чужого внимания. Словно чувствовал, что Крис хочет дышать. Уйти. Бежать, возможно, если хватит сил. Она не была уверена. Но в водовороте рядом с Джереми она точно уже задыхалась. Потому что работа продолжала кипеть, потому что тела продолжали выносить из бара, потому что движение жизни и смерти ни на секунду не останавливалось, а Кристал думала о родителях. О естественном цикле. О том, что они могли быть уже мертвы. Или были все еще живы. Никто не знал. Потому что пальцы на ее плечах смыкались сильнее, а пророчество гласило, что если простоять еще хоть мгновение, они больше не разомкнутся — вот она и двигалась. Остатки сил покинули ее вместе с названным именем. — Хей, Крис. Как касаться глубины пальцами, как плыть сквозь толщи воды и достать до дна, погрузив пальцы в песок. Как будто обряд завершен, все заклинания прочитаны, а ритуальная чаша наполнена до краев. Ему хотелось поговорить, но Кристал была не здесь и не с ним, вот Дин и пытался дозваться до нее. Сквозь толщи воды, травмирующие события дня, ее мысли о доме и о семье, о родителях, о сестре — сквозь слои времени, пространства и сплетенных воспоминаний, сквозь завязанные узлы и калейдоскоп из цветов, красок, эмоций: ее мысли напоминали вихрь и шторм. Прорваться сквозь него сейчас равносильно самоубийству. Джереми бы ни за что не решился, а Дину словно было все равно. Словно ты уже мертв. Либо знаешь, что ждет за чертой. Словно тебя кто-то ждет там. Словно в тебе нет страха. И ты так спокоен и собран. Кристал даже… завидовала. Кожу жгло и пекло, как будто радиация распространилась по воздуху: вот-вот она упадет в конвульсиях вниз и задохнется, сгорит. А Дину нормально. Они шли, а он держал в руках блокнот и ручку, иногда зажимая ее между пальцами и раскручивая на указательном. Движение, которое вводило в транс, если вовремя не отвести взгляд. Один, два, три, четыре, пять, они шли, а пространство складывалось в спирали, хор голосов сзади звенел и врезался в воздух. Шесть, семь, Крис надеялась не запутаться в ногах. А еще она не могла перестать осматривать Дина. Ее взгляд, словно магнит, тянулся к его напряженным плечам и сверлил его спину, прямо между лопатками. А затем, прямо у дерева, в темном кармане без света, он развернулся к ней, пока она делала последние три шага. Дин был выше нее, и дерево возвышалось за ним и над ним, каким-то образом делая его еще больше. Ветви раскинулись над их головами, ствол теперь был спрятан за его спиной. Он смотрелся гармонично, словно был частью леса. Крона дополняла его образ, дарила крылья. Они выросли из-за спины, но были частью пространства, не его собственные. Как будто сказание о лесном фавне, фейри, об орегонском духе или о ком-то еще вдруг стало правдой: вот он, прямо перед тобой, во плоти, смотри и загадывай желания — только будь добра, заплати за них, Крис, ведь никогда ничего не бывает ТАК ПРОСТО, за даром. Ты готова на жертву? Кристал знала, что это так. Что она не готова. А еще она не верила первому впечатлению. Было ведь ясно, как день, что эта завеса — обман. Что ночная магия рассеется, стоит солнцу взойти. Стоит фонарям светить чуть сильнее. Стоит серебряному сиянию охватить их со всех сторон. Первое впечатление, ха. Она бы никогда не позволила красоте себя одурачить. Они остались на дороге, и Дин выглядел так, только лишь потому что принадлежал ей. Никому больше. Эта петля была его. Вот они — единое целое, посмотри. Восемь. Бесконечность. Дуга, зацикленная в дуге. Две петли, замкнувшиеся друг на друге, как изгибы шоссе. Леса были чем-то, что притягивало только ее одну. И Мэг тоже, возможно. Кристал уже не была ТАК уверена. Слишком много времени прошло. Слишком много событий случилось. Были ли они близки так же, как раньше? Как в детстве? Хотелось ли им одного? Если указать пальцем в лес, кто-то ответит? Девять. Как одиночество. Возможно, ей не суждено быть с кем-то. Ни с Мэг, ни с Дином. Поэтому сестра далеко, поэтому Дин из воспоминаний говорит не сегодня, Крис, улыбается, смотрит на нее ахуенно красивыми глазами, садится в машину и уезжает. А реальный Дин смотрит на нее в упор и ждет. В воздухе не появляется его машина, и он не улыбается, не качает головой, не уходит. Он просто… ждет. Крутит в руках ручку, стучит ею по обложке блокнота, раскрывает и закрывает его, листает страницы, пробегаясь глазами по уже написанному ранее. Что-то зачеркивает, обводит. И снова двигает пальцами. Как будто пророчество можно переписать, вот так просто. Вот, смотри, Кристал, у меня в руках блокнот и ручка, я потратил долларов десять в ТиДжейМакс, чтобы купить их, и не нужно никакого божественного вмешательства, ангелов, демонов, Бога, скрижалей, пророков, всего лишь кредитка и пять минут на машине до ближайшего торгового центра. Всего лишь сказать мне о том, что тебя беспокоит. Раскрутить колесо фортуны — кто знает, что выпадет? Небольшая цена за то, чтобы сыграть в судьбу, так? Десять. Словно в нем спала сила, к которой все ее существо тянулось. — Крис, ты работаешь в закусочной и должна знать местных лучше, чем кто-либо, — он не задавал вопросы, как с Джереми, только лишь утверждал, поэтому Кристал в ответ тоже только кивнула, — и ты живешь здесь всю жизнь, — снова кивок. У меня на лице это написано, да? Настолько все просто, Дин? У тебя в глазах что долбанный сканер? Но ты не пророк и не бог, откуда ты можешь знать? Уголки его губ едва дернулись вверх. Как будто он усмехнулся, но затем вдруг снова стал серьезным. Словно ему не нужно было слышать вопрос, чтобы считать его. Словно ответы уже существовали в пространстве между ними, были разложены на дороге. Целый арсенал: как ружья или ножи, выбирай, что больше понравится, что лучше ляжет в ладонь. Дину не нужно было выбирать, он знал с самого детства, был научен. На его ладонях и пальцах были мозоли, следы пороха и недавно зажившие порезы. Белесые шрамы. — А ты разговорчивая. Словно родился с ножом в руке. И с пистолетом. Каким-то образом его слова, его голос и весь его образ (сам Дин) — все действовало на Кристал, как долбанный триггер. Как щелчок снятого предохранителя и нажим на спусковой крючок. Словно кто-то взял пульт и врубил телевизор посреди ночи. Заставил ее проснуться. Вынырнуть из темноты, выползти из кокона. Ее жизнь разворачивалась в голове выжженной пленочной лентой, цветными кадрами, событиями, о которых она еще мгновение назад и не помнила. И на секунду (всего на одну), она не видела Дина. Воспоминания проигрывались в голове давно забытыми фильмами. — Не помнишь, были ли тут какие-то природные катаклизмы за последние двадцать лет? Сколько тебе лет, кстати? — он снова окинул ее взглядом, как будто видел впервые и вдруг не был уверен, может ли задавать ей вопросы о событиях двадцатилетней давности: — возможно, в школе говорили об этом на уроках истории штата или города… Возможно, родители говорили, — при упоминании родителей, Кристал едва заметно дернулась. Дин совершенно точно заметил, но абсолютно точно не стал отмечать и говорить об этом.. почему, Дин? Она не знала: — Замечала ли ты что-то странное в последнее время? Кто-то из знакомых вел себя не так, как обычно? Вопросы прошлись пистолетной очередью. Всю обойму высадил в нее за раз. Между ними не было пауз и расстояния. Сомнения, тремора рук. Кристал чувствовала пистолет у его поясницы, прямо за ремнем штанов; ей не нужно было видеть, она просто знала. Крис чувствовала холод дула у своего виска, слышала щелчки и оглушающий звон. И тишину после. Оружие Дина говорило лучше него самого. Как и машина. Дорога. Его улыбка. То, как они стояли под деревом. Место, где они стояли. Его глаза исследовали (сканировали) каждый сантиметр ее лица, и он вскрывал ее черепную коробку, словно готовил ужин, легко и изящно орудуя ножиком (словами), чтобы разрезать индейку (добраться до сути). Одним только взглядом он доставал из нее забытые ею самой части, одну за другой, рассматривал и помещал обратно, аккуратно и бережно. Словно снежные шары с полок сувенирных лавок. Вот Дин тряс их в руках и смотрел, как снег поднимается и кружит в жидком составе, а затем оседает на вулкан Мазама — такие шары продавались в Грэндс Пэсс. Словно они знакомы с рождения. Словно он соседский мальчишка, в которого она могла бы быть влюблена без памяти, а он бы не замечал ее. Ну, конечно. Все детство они проводили бы вместе, втроем, с сестрой и с ним, их родители бы подружились, а потом они все пошли бы в одну школу. И они бы определенно стали лучшими друзьями, но ему бы понравилась Мэгс. Или кто-то еще. Но точно не Крис. Или он бы вообще встречался с парнями, так? Ел бы с ними мороженое в закусочной, как это делал Кевин Бишоп, а Кристал бы приносила им колу и блинчики, думая о том, что судьбу изменить нельзя. Судьба не поддается на уговоры и не заключает сделок. Так? Или какие там еще сюжеты у подобных фильмов бывают? Суть в чем — подобные дины всегда слишком хороши для девушек вроде нее. Либо плохи. Не может быть все так просто. Дин в ответ едва нахмурился. Как будто несказанное, но увиденное ею его не устраивало. Судьба, конечно, та еще сука несговорчивая, но я тебя вижу, Крис. Я. Вижу. Тебя. Ты мне ответишь? Почему ты молчишь? Как будто мысль о том, что кто-то выбирал за него, его не устраивала. Как будто Дин стоял в зале суда, пока все сидели вокруг и снова и снова повторял: я протестую. Так не бывает. Так же просто не может быть. Ей хочется рассмеяться в ответ. А затем хлопнуть его по плечу и уйти. Так поступают друзья, приятели, хорошие знакомые. Но они никто. Два одиночества на дороге. И так не бывает. Потому что Дин это не дважды два, это долбанная квантовая физика, цепи химических формул, тексты на древних языках умерших цивилизаций, заклинания и обряды племен, живущих тысячи лет назад, божественное послание, наскальная живопись, символы на протогерманском, шелест звезд — попробуй разгадать. Что, сил не хватает? Терпения? Навыков, Крис? Возможно, чтобы узнать его, не нужно быть целым? Новая мысль пронзительная, точная. Нужно быть разобранным на части. Как она сейчас. Потому что в таком случае не нужно никакого знания, он тебя заметит и сам. Он будет смотреть, вот прям как сейчас, ощупывать и препарировать на профессиональном уровне. Такая уж у него работа. А до сути никому не добраться. Помнишь ли ты сам, что осталось внутри? Почему люди вокруг тебя получают столько внимания, Дин? Это обратный процесс? Умирание, замирание, жизнь, болезни, боль и любовь, сожаления, взросление, детство, травмы, первые шаги, рождение, зачатие, мысли, планирование, эволюция. Почему я вдруг помню всю свою жизнь в мельчайших подробностях, в попытках дать тебе что-то? Найти ответ? Помню даже те вещи, которые мне бы хотелось забыть? Поэтому ты живешь в дороге? Поэтому у тебя нет семейного альбома? Поэтому твой телефон — это коллекция номеров и цифр домов из каждого штата, а имена девушек начинают и замыкают алфавит от Адель, до Брианы, до Кэндис, до Дианы, до Эзры, до Зои… поэтому, да? Поэтому на К есть всевозможные Кейли, Кайли, Кимберли, Киары… но только не Кристал? Потому что ты меняешь всех и каждого на своей орбите. Но что случилось с тобой — никто никогда и не спросит, потому что ты не позволишь. Ты уедешь. Ты не осядешь. Ветру в поле нужно лететь, а трава всегда остается травой, ей не покинуть своего места. Она проживет свой век, пока не засохнет. Пока ее не растопчут. Люди вроде тебя. Мужчины вроде тебя. По спине то и дело пробегал разряд тока, сверху вниз, вдоль позвоночника. В ушах слышался звон. Как будто удар молнии, но она выжила. Как в детстве. Кристал провела языком по пересохшим губам.

***

Гнездо было прямо у ее ног, в паре метров, у кромки воды, а вокруг него летала небольшая птица. Мать. Джейн точно говорила о ней несколько дней назад, но Кристал не помнила имени. Это было и не важно. Круглое, куполообразное сооружение из мха, с внутренней чашечкой из травы и корешков и боковым входным отверстием — внутри был слышен щебет и шевеление. Птенцы, едва оперенные, пищали и просили есть. Они только-только вылупились. Некоторые яйца все еще были целые. По одному из них ползли трещины, а стенки все время сокращались. Стенки не были жесткими, прогибались под каждым движением (фрикцией), исходящей с внутренней стороны. Кристал не подходила ближе и почти не дышала. Если подойти слишком близко к гнезду или тронуть птенцов, родители могут их бросить, так как нарушится связь. Крис не хотела вмешиваться в естественный порядок. У нее давно затекли ноги (она сидела на корточках), но Кристи боялась двинуться. Картина ее завораживала. Как гипноз. Наблюдать рождение на расстоянии вытянутой руки. На кончиках пальцев. Если бы она только осмелилась протянуть эту руку и прикоснуться. Как будто творение зависело от нее. Но, нет. Она не станет этого делать. В ней нет жестокости. Мэг присела рядом с ней, и они обе замерли, словно две статуи. — Ух ты, — Кристал услышала шепот с левой стороны и улыбнулась, — они такие красивые. — Да, очень. Птенцы и в правду были красивые. Не из-за перьев или своей птичьей песни, нет. Они были голые, противно пищали крии, и кртрааа, и (возможно) были напуганы, и хотели есть. Нет, они были живыми. Красота в своей первозданной, начальной форме. Неизменной здесь и сейчас, в точке нуля, но подверженной трансформации с течением времени. Как и все вокруг. Красота в крике, в скользкой слизи яиц и в осколках стенок, в беспокойстве матери. — Как думаешь, через сколько они смогут летать? — Мэг продолжила говорить шепотом, она не шевелилась и почти не дышала, скопировав поведение сестры, чтобы созидать, чтобы быть частью естественного цикла, не нарушая его. Кристал смотрела на птенцов, смотрела на Мэг, слушала ее слова, которые звучали тише рева реки, тише ветра, и чувствовала любовь и трепет. — Думаю, через недели три или четыре. Не знаю. Мэг задумчиво кивнула, жуя губу. А потом они обе молчали. И была тишина. И были спокойствие и легкость. И была любовь. И крики птенцов. И шелест крыльев матери или отца (не разберешь). Кристал иногда смотрела на реку, иногда на гнездо, иногда на сестру. Их локти соприкасались друг с другом, словно в этой точке касания искривлялась материя. Там была заложена связь, которую никто бы не понял. Они были связаны. Вот есть Мэг, есть Кристал, есть то, что занимает их двоих в данный момент, на что они смотрят, о чем говорят — и всего мира не существует. Между ними надут пузырь. Тоже своеобразное яйцо со стенками — все люди за его пределами, весь мир, опасный и неизведанный, но внутри так спокойно и тихо. Они делили с сестрой пространство и (как будто) даже мысли: порой Мэг начинала предложение, а Кристал его заканчивала. И наоборот. Порой Мэгги молчала, и Кристи тоже. Прорываться наружу никто из них не хотел. Опасность всегда существовала извне и приходила под чужим именем. Вот и сейчас. Брайан. Он возник из ниоткуда, с палкой в руках и неизменной улыбкой. Он подошел со стороны, вскочил на камень, прямо у кромки воды, и ткнул палкой в гнездо, в остатки яйца, задев одного из птенцов, от чего тот замолчал и уставился на него, пока остальные кричали. Птица-мать-или-отец вдруг исчезла. Птенец смотрел на Брайана, на палку, снова на Брайна, на палку, и его взгляд так и выражал: ты что, идиот? Весь его вид так и источал обиду: теперь я, кажется, сирота, потому что ты — тупой кусок гавна, Брайан. Либо так думала Кристал, а ее воображение дорисовало все остальное. Потому что это не она вскочила на ноги, не она вытянула руку, преодолевая небольшое расстояние между ними, и толкнула Брайана с камня. Это не она с довольным видом стояла и смотрела, как тот упал в воду (не в основной поток, конечно же, иначе это было бы смертельно в реке Рог — все дети из Грэндс Пэсс знали об этом с детства, нет, но в отдельный карман, где было безопасно, но все равно достаточно мокро, чтобы погрузиться туда по локти и по колени, чтобы утопить гордыню, какой бы громадной она ни была… или хотя бы подмочить ее). Определенно в ее воображении сестра улыбнулась, а затем расхохоталась, а Брайан поджал губы и разрыдался, вопя мисс Спаркс, мисс… Спарк-к-кс… она меня толкнула в реку, я мог ум-ум-умереть, что за х-х-хрень, Адд-д-ддингтон? Иди в з-зад-д-нницу. Его голос заикался от холода, губы дрожали, зубы стучали от силы, с которой смыкалась челюсть. И вот, ахуенно красивый Брайн, с наглой улыбкой и тупой привычкой дергать сестру за волосы вдруг в то мгновение не был центром внимания Мэг. Кристал чувствовала злость, как ее руки сжались в кулаки, а ноги вросли в землю. Она едва расслабилась, когда Брайн оказался в воде, рвано выдохнула, когда тот начал звать Джейн, а дети стали сбегаться со всех сторон и смеяться. Море цветных курток, калейдоскоп в действии. Джейн появилась среди них с растерянным видом, держа пальцы у кобуры на ремне. Всегда начеку. На случай гризли, конечно же. Насилие над птенцом завязало в груди Кристал узел, который не хотел развязываться, и она едва ли улыбнулась при виде Джейн и ее протоколов, которые включали ничего не делание и при этом создание видимости этой самой деятельности. Но когда Мэг подошла к ней, схватив за руку, положила голову на плечо и обняла, когда посмотрела в глаза с улыбкой и одобрением, Кристал знала, что определенно придумала это. Потому что сестра смотрела с любовью и обожанием. И сила этого взгляда, и глубина чувства граничили с безумием. Ее словно смыло волной. Ее крестили, омыли и заставили испить из источника. Поцеловать ладонь на лбу. Принять веру. Весь мир был помножен на сотни и тысячи. Потому что Земля в тот момент словно вращалась медленнее, а гравитация ослабла. Она чувствовала связь с Мэг на космическом уровне. На уровне земли и воды, гнезда из мха, гризли в лесах, Каскадных гор, слепящего солнца, сахарных сморов, хора голосов, какофонии звуков, шелеста крыльев птиц, шепота звезд, касания локтя, вопящего Брайана, дрожи в руках от адреналина, жизни в лесах, смерти в лесах… Спящего вулкана. Пищащих, вылупляющихся птенцов.

***

Было ли это странно? Кристалл не знала. Не знала, насколько странным было иногда просыпаться среди ночи и не помнить, где ты находишься. Зависать между сном и реальностью, в коконе из одеяла, а затем вскакивать с места, смотреть в открытое окно и искать ответ далеко наверху, в чернильном небе, разинувшем пасть. Кто-то смотрел в ответ. Кто-то облизывался, шептал, тянул свои руки, гладил по волосам (совсем редко), но никак не мог ухватиться и задержаться, потянуть за собой в пустоту. Что остается, когда не знаешь, от кого бежишь, но страшно оглядываться? Страшно всматриваться и останавливаться? Страшно произносить: кто там? что ты такое? Только смирение. Крис смотрела в неизвестность с вызовом и каплей принятия. Как будто существовал горизонт событий, безопасный карман для наблюдателя. Вот она и наблюдала. Всю свою жизнь. У нее это получалось хорошо, почти профессионально. В этом они с Дином были похожи. У нее не было ни ножа, ни пистолета, ни обоймы, только ее глаза. Что бы ни ждало ее за пределами тьмы, она не была к этому готова. Но дверь была приоткрыта. Всегда. И переход был неизбежен. Ее губы приоткрылись, и она сказала: — Мне двадцать один, сегодня исполнилось. Она сказала: — Когда семья Сильверов последний раз приходили в закусочную, с ними не было отца. За всю мою жизнь, они всегда приходили все вместе. Но Джулия, жена мистера Сильвера, сказала, что его уже сутки нет дома, что нетипично и странно. Обычно он увлечен работой, но не настолько, чтобы даже не звонить, не писать. Его секретарша сказала, что он заперся в кабинете, а затем куда-то в спешке ушел. Она добавила: — Возможно, это мелочи, но ты… вы сказали упоминать любые странности, даже незначительные. Она прошептала: — Не знаю, где мои мама с папой. Думала… боялась, что найду их здесь, в баре. Сестра. Не отвечает. А затем губы Кристал сомкнулись, и была тишина. Была неподвижность воздуха, звуков, света. Влага скопилась в уголках глаз, лицо Дина словно расплавилось в воздухе, и мир поплыл. Она закрыла глаза, и слезы пролились из них — Кристал зажмурилась со всей силы (как будто это могло помочь успокоиться и в моменте казалось хорошей идей, на деле же — сделало все только хуже). На холодном ночном воздухе она почувствовала дорожки влаги на своих щеках. На холодном ночном воздухе ее тело дрожало, а плечи дергались в сильных конвульсиях. Всхлип первый, второй, третий сотряс ее. Кристал подняла руки и прижала ладони к глазам. Как будто это могло запечатать сосуд, как будто вся боль в таком случае не выйдет наружу, по крайней мере не сейчас, когда она ТАК уязвима, когда не понимает, что происходит, когда всего слишком МНОГОмногомногомногомно… Когда теплый кокон окутывает ее, а у висков вдруг чувствуется дыхание. И если орегонский ветер вгонял иглы под кожу, если он заставлял дрожать все ее существо, то это едва заметное движение воздуха, и тепло, и чужой запах вдруг застигали врасплох. Потому что неожиданно ТАК безопасно, потому что несказанные вслух обещания вдруг дарят комфорт (ведь если произнести все в порядке, Крис, с твоей семьей все окей — это будет ложь, это будет очередной клинок, загнанный в ребра, потому что откуда ты знаешь, Дин? Ты этих то людей не спас, откуда ты, мать твою, знаешь, не смей говорить такое… он и не говорил). Когда в голове раздается тхдум, тхдум, тхдум — и она понимает, что слышит чужое сердце, прямо у своих глаз, у висков. Либо так все еще звучат выстрелы. Как будто они не прекращались ни на секунду. Как будто дуло у ее лба не было связано с вопросами, которые он задавал, нет. Только лишь с появлением Дина в ее жизни. Ведь каждый, кто знает тебя, рано или поздно заплатит за это, так, Дин? Когда ладони разворачиваются, и пальцы упираются в чужую грудную клетку, чувствуя ребра и жизнь под ними. Когда тепло, спокойно и тихо. И нет прошлого, настоящего и будущего. Нет пропавших родителей, нет воспоминаний, нет желания спасти всех вокруг и спастись самой, только стоять вот так в темноте, в теплоте, в руках Дина, который не Дин. Кристал чувствовала запах вереска, запах моторного масла, сахарной пудры, жженого мяса, крови, пороха. Она чувствовала запах одежды из комиссионного магазина, дешевого порошка прачечных Грэндс Пэсс и запах самого Дина. Она слышала биение сердца и намеренно игнорировала все хорошо, хей, не волнуйся, хей, Крис, все будет в порядке — такие дежурные фразы, такое острое лезвие. А еще хотелось плакать, не останавливаясь, хотелось кричать до потери пульса и словить новую волну истерики. Возможно, тогда станет легче. Когда непрожитые эмоции разорвут ее изнутри — лишь бы окончательно не сломали. Возможно, тогда он не уйдет, не исчезнет. Вот так просто она позволила себе сдаться. Стояла и плакала. Потому что Дину нужна катастрофа, чтобы появиться. Нужны разрушенные стены. Дину нужны апокалипсисы и чужие смерти. Возможно, своя собственная ему тоже нужна? Возможно, она нужна ему больше всего остального? Еще сутки назад Кристал не была с ним знакома, еще сутки назад в ее маленьком мире все было до ужаса предопределено, понятно, но сейчас, прячась в чужих руках, она знала Дина. Знала и все. Не было никакого логичного объяснения этому. Просто в воздухе был ответ. Как будто ее рука наконец-то двинулась вперед, пальцы погрузились в материю, и она наконец-то могла творить. Могла получить ответы на все вопросы. Только бы осмелиться их задать. Возможно, в ней тоже есть сканер, жестокость, желание владеть оружием и защищать себя и тех, кого она любит больше всего на свете. Возможно, они похоже больше, чем кажется на первый взгляд. Дин притянул ее к себе и крепко обнимал долгое время (возможно, они простояли под тем деревом несколько сотен лет и не заметили этого — так это ощущалось), он гладил ее по плечам и по волосам, пока рыдания сотрясали все тело. Говорил что-то в пространство над ее головой, в сторону леса, в абсолютную темноту, как будто читал заклинание. Как будто кто-то мог выйти на зов. Но никого не было. Не было болотных монстров, кайотов, гризли. Были только Дин, Кристал и темный карман без света. Ощущение невесомости. Дин не Дин. Кристал не Кристал. Ей становилось легче. Иногда его пальцы пробегались по волосам, не вплетаясь в них, нет, но едва-едва задевая сверху. Как родители успокаивают своих детей. Он гладил ее и возвращал к жизни. Не просил остановиться и спрятать слезы. Нет, он был знаком с болью. Он ее не стыдился. Как Мэг успокаивала Кристал в детстве, когда та разбивала коленки, снова и снова падая с велосипеда, пока училась на нем ездить. Всему есть начало и есть конец. Вот и слезы… кончаются. А истерика проходит. И вот, почувствовав расслабление Крис, Дин отстраняется. Он кладет руку в карман и вытягивает визитку, на которой написано Роберт и нарисован значок ФБР. Он говорит: — Позвони мне, если родители не найдутся, окей? Если что-то случится? Крис? Кристал открывает глаза. Слез больше нет, есть послевкусие. Как будто бы пластырь сорвали. Дернули резко, и кожу жгло. Как пустырь, который после себя оставляет ураган, на месте, где раньше был город. Все сравняло с землей. Она пустая. Полый сосуд. В ней ничего не осталось. Мир обретает формы и приходит к ней под его именем. Дин. У мира его лицо и глаза. У мира его черты. Весь его вид выражает поддержку, сочувствие, как будто Дин вот-вот все-таки скажет: поверь мне, все будет в порядке, с твоей мамой и папой, с твоей сестрой все окей. Она готова принять лезвие и согласна на то, чтобы рукоять ритуального ножа торчала из ее груди. Чтобы асфальт у них под ногами вдруг загорелся, и линии пентаграммы вспыхнули, утягивая ее тело вниз. Но Дин говорит другое: — Спасибо. Он благодарил ее за силу, за правду, за то, что не сбежала. Или потому что сломалась? Потому что разложила себя перед ним, позволив играть с частями, с чувствами, позволив работать и делать руками (словами) то, что он умел лучше всего. Спасать (убивать), поддерживать (ломать), строить (разрушать), созидать (вмешиваться). Кристал берет визитку, поворачивается и уходит. Потому что нужно домой. Потому что еще хоть секунда, и она сама исчезнет. Ее изотрет в порошок. Но они словно… связаны. Как будто чувствовать натяжение каната. На ее животе узел. Через несколько метров все ее тело сковывает, и в голове слышится звон. Как будто дрожание струн. Почти что судорогой во всех мышцах она заставляет себя повернуться (медленнее, чем хотелось бы; потому что если вдруг окончательно отпустить контроль, она развернется и побежит к нему, чтобы снова плыть в пустоте, тонуть в безопасности, в тишине, никем и ничем не обремененной, у него в руках), она поворачивается, чтобы найти его взглядом, проверить: ты все еще смотришь? Ох, а он смотрит. Его глаза и ее глаза. Сцеплены. Дин не сделал ни шага в сторону, так и стоял в темноте, серебряные электрические пучки света от фонарей едва-едва касались его лица. Крис шагнула дальше. Еще через пару мгновений она обняла себя руками, ладонями обхватив локти рук, прижала себя к себе, как будто в безуспешной попытке собрать все оставшиеся целые части, что было, конечно же, бесполезно — Дин уже видел все. Руки вытягиваются вдоль туловища, в этом нет смысла. Смысл есть только в желании, в животном голоде: хочу еще (словно того, что случилось и ТАК, недостаточно, словно хотелось больше) — она вот-вот просыплется на землю СНОВА, и кто-то обязательно ее затопчет. Но зато у Дина будет больше времени изучить все, что она после себя оставит. Другие ее на заметят, хоть она и тридцать третья жертва, потому что это шоу для одного. Кристал оглядывается через свое плечо, снова. И он смотрит. Лицо у Кристал загорается, словно лампочка. Она чувствует, как жар подступает к щекам, всего в два прыжка Крис преодолевает оставшееся расстояние до велосипеда, поднимает его из сырой земли и очищает всю боковину и ручки краями рукава толстовки. Ставит его ровно и перекидывает ногу, усаживаясь на сиденье. Крутить педали и чувствовать ветер. Ехать вперед и не останавливаться. Ехать домой целую вечность. Сделать несколько лишних кругов по району. Сесть на пороге крыльца и закурить сигарету. Выкурить целую пачку, к черту. И плевать на то, что родители не знают о том, что она курит. Плевать на то, что этот парень-мужчина с ней сделал всего за каких-то долбанных пару часов, пару слов разговора, одним только своим присутствием. Одним присутствием, мать его. Одним именем. Точнее, двумя. Одним объятием — словно латал ее тело. Словно его руки были в волосах, только лишь потому, что с ней случилась беда. А иначе Дин бы и не заметил. Дин бы прошел мимо. Целые вазы его не интересуют. Иногда судьба ведет себя, как последняя сука. Теперь у нее есть его номер телефона, но это всего лишь работа. И позвонить можно, только если что-то СНОВА случится. Если родители не вернутся. Кристал не хочется, чтобы что-то случалось. Кристал хочется позвонить. Как умолять вселенную даровать ей очередную катастрофу в жизни. Достаточную, чтобы хватило на звонок. Даровать ей Дина не Дина еще раз. Что за бред. Кристал ведет глазами по линии своего побега, дорога уходит из района, от смерти к самой жизни. Прочь отсюда, прочь от этого бара, прочьпрочьпрочьпрочь. Через ряды цветных домиков, к лесам и горам, к шоссе, уходящему за горизонт. Крис оборачивается, не желая найти его взглядом, но нуждаясь в этом. Когда ей было шесть лет, отец отвез их с сестрой к океану. У них с мамой тогда был разлад в отношениях, папа жил отдельно от них, и они с Мэгги проводили время то с одним родителем, то с другим — по очереди. Этот день принадлежал их отцу, и он, видимо, захотел создать действительно особенное воспоминание для них двоих. Это был ее первый раз у большой воды. И первый раз Мэг. Они все шли по песчаному холму вверх, ноги увязали в песке, казалось, подъем длился вечно, хотя на деле прошло не дольше минуты. Детское восприятие времени ведь так сильно отличается от взрослого. Они шли друг за другом — папа первый, за ним Мэгги, и Кристал замыкала эту колонну. Как идут утята за мамой-уткой. Папа-утка вдруг резко сорвался с места и оказался на вершине холма в одно мгновение. Повернулся и помахал дочерям со смехом. Мол, давайте быстрее, что вы там застряли, Кристал, Мэг. И они тоже сорвались с места, побежали за ним. Родители всегда подают пример. Дети всегда повторяют. Спустя целую вечность спина Мэгги перед лицом Кристи остановилась, да так резко, что она затормозила прямо в сестру, ее плечи впечатались в чужое тело, она буркнула ой и извини, а затем сделала шаг в сторону и… И— И он смотрел на нее. Холодный, величественный, глубокий океан во взгляде. В нем была синь, и зелень, и кричащие чайки, и соленые брызги на щеках, и крабы, вылезающие из песка, и выброшенные на берег раковины моллюсков, стертые в порошок кусочки ракушек и осколков стекла, которое вода обточила по краям, сделав цветные стеклышки, настоящее сокровище и находка для любого ребенка. В нем были петли дорог, горы и леса, проносящиеся в окнах машины, мертвые тела жертв, спасенные жизни, погубленные жизни, тысячи чужих имен, миллиарды тонн пустоты, воды, самой его сути. В нем была любовь, в этом взгляде. Так родители смотрят на своих детей. Так сестры смотрят на сестер, а братья на братьев. Так небо смотрит в ответ на землю, с заботой, с обожанием, с отстраненностью и пустотой между ними, с желанием прикоснуться — и с этим самим касанием через дождь, через снег, через осадки и природные катаклизмы, как кубометры воды, как километры пустого пространства, как атмосфера земли, холодный космос, движение частиц и материя — так он смотрел на нее. Смотрел так, как люди умеют любить. Ох, он умел любить. И на самом-то деле не важно было, какой у радужки изначально был цвет. Зеленый. Как леса вокруг Грэндс Пэсс. Как цвет самой жизни. Как его собственный сад. Крис видела дальше самих глаз. Она видела суть. Она видела детство, улыбку сестры, своих родителей, и она видела Дина. И, казалось, эти глаза видели ее суть в ответ. И она смотрела на него. И он смотрел на нее. И океан шумел, разливаясь до берега и обратно, целуя ноги, погруженные в песок и по щиколотку в воду. И воспоминания смешивались с реальностью, разрезали воздух, разрезали саму Кристал, вторгались в материю и меняли ее. И кровь разливалась рекой, и сотни чужих тел ложились в ряд. Это не долбанная отрава, это наваждение, помешательство. Почему ты такой красивый? Джереми возник перед ней, и магия в миг рассеялась, растворилась. Как будто пощечина. Возвращение в реальность, на Землю. Пробуждение после долгого сна. Исчез день у океана. Исчезла маленькая Мэгги, папина улыбка, исчезли соленые брызги и песок под ногами. Исчез Дин. Кристал смотрела на Джереми долгие пять секунд, а затем Крис чуть склонила голову и вгляделась в то место, где еще мгновение назад был он, где были они, стояли, вцепившись друг в друга, две детали от двух механизмов (совершенно разных, как наручные часы и скутер), абсолютно друг с другом не сочетающиеся — Крис выглядывала из-за чужого плеча. Дин исчез, как мираж. Словно его никогда и не было. И если бы не визитка в руках, Кристал бы легко поверила в то, что окончательно сошла с ума и все себе выдумала. Долбанный эскапизм.