пять: несломанные вещи

В следующий раз Драко встречает Гермиону не на приёме и не в Министерстве, а случайно на углу Каркиттского рынка. Он почти заворачивает к точке аппарации, когда замечает растрёпанную копну кудрей вдалеке. Сумка перекинута через плечо, и беспокойные пальцы теребят разлохмаченную лямку. Гермиона даже не дёргается, когда он подходит ближе. Её лицо развёрнуто вполоборота, и взгляд, наверняка такой же колючий и горячий, как и всегда, падает в убегающий вперёд переулок. Она дёргает плечом и заговаривает первой, так и не повернувшись к Драко: — Так и не была там с тех пор, как ты отказался от лаборатории. Несколько раз хотела дойти, но не решалась. А ты? — Тоже. — Не хочешь? — она заминается, кивает на переулок. Драко прячет ладони в карманы брюк, переступает с носка на пятку. Делает несколько шагов вперёд, когда наконец слышит: Гермиона идёт следом. — Как думаешь, что там теперь? — спрашивает она на очередном повороте, за которым уже виднеются знакомые окна. Голос сбивается и слабо потрескивает, и Драко замедляет шаг, ловит её профиль краем взгляда. — Аптекарская лавка? — О. Это было бы забавно. Но не слишком реалистично, не находишь? — Почему же? — Ну здесь всё ещё целых три аптекарских лавки в округе, куда ещё одну? Но это, конечно, должна быть лавка, тут ты прав. Подошвы скрипят о мокрую брусчатку, когда они замирают. Мимо тянутся люди, но чужие голоса едва ли долетают до Драко. — Тогда это должна быть нелепая лавка, если на аптекарскую ты не согласна. — Что-нибудь вроде «Вредилок» Уизли? — Как минимум. Он обводит её коротким взглядом, чтобы убедиться: плечи у Гермионы напряжённо рисуются под тонкой, намокшей от дождя тканью джемпера. Драко видит острый выступ косточки и нервно сглатывает, прежде чем добавить: — Магазин жутких фамильяров? Приходишь за какой-нибудь пушистой кошкой или тучной совой, а там… — Живоглот — очаровательный полукниззл, — обрубает его Гермиона. Недавняя надтреснутость уходит из голоса, и Драко замечает пятна раздражённой краски на её шее. — А кто сказал про него хоть слово? Я очень уважаю твою слепую любовь ко всяким рыжим чудовищам. Гермионин взгляд горячеет, но вместо резковатого ответа с её губ падает звонкий смешок. — К рыжим чудовищам и вечно обиженным волшебным тварям. — Она улыбается ему самодовольно и самоуверенно, привычно вскидывает подбородок. Драко дёргает плечом, едва шагает вперёд, когда её голос останавливает его: — А вдруг там ничего? Просто заброшенный дом? — Такое тоже может быть. — Нет. — Гермиона мотает головой, сильнее стискивает лямку сумки. — Я… не нужно, я передумала. — Что, Грейнджер, спасуешь перед заброшенным зданием? — собственный голос кажется ему глухим и сиплым, и как бы Драко ни пытался придать ему напускной насмешливости, ничего не выходит. Она крепче сжимает челюсти, хмурится. И почти не смотрит на него: взгляд мажет по лицу, прежде чем метнуться за плечо, едва заметно смягчиться. Драко оборачивается следом, смотрит в даль проулка, впадающего в магловский район. Там на углу бликом виднеется вывеска знакомого бара. — Ещё только час. — Хуже день от этого не станет. Гермиона обходит Драко по дуге, едва задевает плечом. Драко тянется за ней следом, как тянулся, кажется, все годы до. Кудри пружинят в такт шагам, пока она идёт вперёд, приподнимаясь на носках. — Не знаю, почему это так тяжело, — начинает она немногим позже, когда сбрасывает сумку на свободный стул и пропускает пальцы через растрепавшиеся волосы. — Это ведь обычное здание. В баре так же темно и тесно, как Драко помнит. Свет неровно бликует на занозистом дереве стола; по углам оконной рамы виднеются хлопья облезающей краски. Официант с одутловатым лицом ставит перед ними две чашки без блюдец, но с тонкими трещинками у ободка. Драко ёрзает на месте — рейки стула втыкаются под лопатки — и смотрит, как Гермионины ладони, едва покрасневшие от холода, обнимают дымящуюся чашку. — Не сказал бы, что оно обычное. Торопливый глоток обжигает горло, и Драко невольно кривится. — И да, и нет. Если так посмотреть, это только кирпичи да стёкла. — Я и забыл, Грейнджер, насколько чёрствой ты бываешь. Гермиона хмыкает, но не отвечает. Холодная дождливая весна уже окрасила её щёки в смыто-розовый, но извечных веснушек ещё не видно. Драко не удерживается, скользит взглядом по её лицу. Это тусклый свет от лампы или, может, приглушённый — от окна, но на мгновение Драко кажется, что он видит её такой же, как тогда, раньше. Приходится прищуриться, чтобы согнать это странное видение. Оно отступает сперва росчерками усталых морщинок в уголках глаз, парой седых волосков на висках следом. Джемпер натягивается на плечах, когда Гермиона пожимает ими, отвечает глухо: — Кто-то же должен. Гермиона сдавливает нижнюю губу зубами, и кожа, там, где она её прикусывает, становится почти меловой. Она слабо встряхивает головой, и влажные кудри распадаются по плечам. Тишина между ними не то неловкая, не то привычная; Драко проводит ногтями вдоль шеи, растирая кожу до красных полос. — Знаешь, — заговаривает она снова, отвернувшись к окну; на щеке дрожит вытянутая тень, отброшенная ресницами, — это не первая моя попытка. Когда ты только уехал, подумала: будет хороший способ попрощаться. Но в итоге мы здесь. Гермиона неровно хмыкает, подтягивает рукава джемпера, закрывая пальцы почти на треть. А он снова цокает языком, снова обжигает горло безвкусным чаем. — Но ты хочешь этого? Попрощаться, я имею в виду. — А что ещё остаётся? Я, в отличие от тебя, не могу жить прошлым. — «Жить прошлым»? — О, Драко, не делай вид, что ты меня не понимаешь. — Гермиона фыркает, дёргается, будто порывается привычно шлёпнуть его по руке, но застывает. — Все эти «а помнишь», «а представь, как было бы, если бы». Ты никогда не здесь. — Смешно слышать это от тебя. — О, ну конечно. — Грейнджер, последние два года ты почти не появлялась дома. Она усмехается тихо и как-то совсем невесело, смеживает веки, прежде чем отвернуться, и Драко не знает: странный блеск на дне её глаз — игра света или что-то ещё? — У всего есть лимит. Я могу ровно столько раз выслушать обвинения в том, как тебе пришлось бросить всё ради меня. — Я никогда… Ты знаешь, я никогда в действительности не имел этого в виду. Гермиона морщится, дёргает плечом, но не отвечает. Драко пробует снова: — Это было в пылу ссоры. Люди часто говорят лишнее, когда злятся; я говорю, ты говоришь. Или что, все разы, когда ты припоминала мою семью, ты тоже говорила всерьёз? Кудри хлещут Гермиону по щеке, когда она резко разворачивается к нему лицом. — Это не одно и то же. — Потому что это ты? — Нет, потому что… — Она прищуривается, рвано выдыхает; по щекам расползаются пятна краски. — Потому что это не одно и то же. Они ненавидят таких, как я, — это факт. И я никогда не винила тебя в этом. — А мне пришлось порвать со своей семьёй, отказаться от всех амбиций, чтобы быть с тобой, — и всё это тоже вроде как факт. — Я не просила тебя об этом! — Я и не говорил, что ты просила. Я сделал это сам, из-за тебя. Ради тебя. Гермионино лицо не смягчается, и хмурая складка, пересекающая её переносицу, кажется, становится только глубже. — И из-за этого теперь всё, что нам остаётся, — давно ушедшее прошлое и выдуманное будущее, которое никогда не наступит? Драко, это невыносимо: слушать, что вот раньше, как ты не то вспомнил, не то выдумал, было лучше. Может, и правда, может, и было. Но должно же быть что-то, кроме всего этого «было». Чашка снова звякает о стол, когда Гермиона почти роняет её, жмурится. — И я понимаю, — заговаривает она снова, — правда, понимаю. Тебе досталась короткая соломинка, и, наверное, со временем ты успел пожалеть. Но выслушивать это выше моих сил. Не может же всё быть только о тебе. Она тянется за сумкой, рукав задирается, обнажая белую полосу кожи и сплетения синих вен на запястье. Её движения отрывистые, машинальные, и Драко следит за ними, следит и не может вдохнуть. Её слова, едва добравшиеся до него, глухо стучат в висках, а в горле сухо, сколько ни глотай. — Я никогда не жалел об этом. Жалел себя, да, но это… Слов у Драко не находится, а жест выходит неловким, и он случайно задевает её руку, ещё распластанную по столу, своей. Но Гермиона снова не дёргается, не отшатывается, и Драко крепче сжимает её кисть, прежде чем продолжить снова: — Никогда. И даже теперь не жалею. Гермиона качает головой, опускает лицо, плечи слабо вздрагивают. Её ладонь, укрытая его ладонью, кажется Драко ледяной. Она ещё долго молчит, позволяет плечам неровно ходить под тканью джемпера. — А я ведь думала раньше: со мной такого не случится, не придётся ни ссориться, ни расходиться, это другие просто чего-то не понимают, а я смогу сделать всё правильно. А теперь, я даже не знаю, когда это случилось, когда нас перестало хватать. И дальше всё выходит почти неосознанно, Драко проводит кончиками пальцев вдоль её запястья, вычерчивает острую косточку у основания ладони; сухую мозоль, оставленную древком палочки; подстёртую родинку на одной из фаланг. Замечает, как Гермиона едва наклоняет голову, как пара кудрей выскальзывает из-за уха и налезает на щеку. Свет бликом ложится ей под глаза, тонкой полосой высвечивает переносицу, и Драко видел её такой десятки, сотни, тысячи, наверное, раз, и в то же время не видел никогда. Её губы поджаты, но не зло и раздражённо, как он привык, но как-то горько и устало; а тени, залёгшие на её веках, будто едва поблёкшие и выцветшие. Гермиона отпускает сумку, подцепляет свободной рукой кудрявую прядь, слабо тянет, цыкает. — Мне следовало догадаться, что это не сработает, что это никогда не работает — жизнь не может быть завязана только на одного человека. Это слишком тяжело. — Для тебя? — Для нас обоих. Там, на приёме, я вечность тебя таким не видела. Драко подаётся ближе, чтобы признаться: возможно, рассказать ей обо всех тех приключениях было важнее, чем прожить их самому. Но Гермиона отстраняется, её рука выскальзывает из его, напоследок царапая запястье ногтями. Она вновь тянется за сумкой и говорит, слегка осевшим голосом: — Пойдём, надо покончить с этим наконец. И в этот раз Гермиона идёт вперёд уверенно и упорно, она не оборачивается, чтобы проверить, поспевает ли он следом, не притормаживает, словно не даёт себе даже мгновения задуматься. И едва не проносится мимо здания, свернув в очередной проулок. Её рука взметается выше, подрагивающие кончики пальцев прижимаются к губам. — Ох, Мерлин. Драко подходит ближе, вглядывается в кичливо переливающиеся огни. Он не может удержаться от тихого смешка: — Ну что ж, это что-то необычное. — Необычное? Ты смеёшься? Это так плохо, это буквально ужасно. — Возможно, они тоже посчитали количество аптекарских лавок вокруг? Её усмешка выходит тихой и немного надорванной. Гермиона слабо пихает его в плечо, а после вцепляется в него почти намертво. — Лучше бы это была аптекарская лавка. Или «Вредилки». Или даже заброшенное здание. — Да ладно тебе, Грейнджер… — Мётлы! — Мастерская по починке мётел, вообще-то. — Это вообще имеет хоть какой-то смысл? Все восстановимые повреждения устраняются «Репаро». — Может, это какие-то особенные повреждения. Ну, или ситуации, когда метла разлетелась в щепки. — И какой смысл тогда чинить? — Не знаю, Грейнджер, хочешь зайти и спросить? Гермиона морщит нос, снова оглядывает витрину. Её ладонь соскальзывает вдоль его руки, мягко задевает пальцы. — Нет. — Она так резко мотает головой, когда говорит это, что концы кудрей едва не задевают его плечо. — Нет, ни в коем случае. Это какое-то издевательство. — Ну, если подумать, это довольно нелепо, в какой-то мере даже более нелепо, чем «Вредилки». Его ухмылка выходит натянутой. — Думаю, я увидела всё, что хотела. — И что теперь? — Понятия не имею. Он подмечает, как медленно розовеют её веки, как слабо подрагивает край рта и сильнее — плечо, прижатое к его плечу. Он проглатывает неуместную сейчас шутку, и невольный смешок выходит горше и утомлённее, чем все предыдущие. — Хочешь уйти? Гермиона ссутуливается, кивает прерывисто, и Драко несмело сжимает её руку. За рёбрами знакомо тянет, как будто вовсе даже и не из-за аппарации.

***

Драко ударяется коленом об угол сундука, когда их выбрасывает в комнате. Неровным взмахом палочки он зажигает свечи вдоль подоконника и на столе. Но в комнате ещё темно, свет, льющийся из окна, слабый и серый. Гермиона слепо щурится. Драко слышит, как она торопливо шмыгает носом, как сдавленно ругается под нос, когда всаживается носком в одну из неразобранных коробок. В глубине комнаты что-то стучит. — Серьёзно? — Я подумал, что ты предпочтёшь обойтись без лишних глаз. — И ты живёшь так последний месяц? Она обводит рукой наставленные друг на друга коробки и сундуки, распахнутые чемоданы, из которых наружу выглядывает сваленное в кучу тряпьё: рубашки, брюки, мантии, джемпера. Это беспорядок, да, но беспорядок ему уже привычный. — Года полтора даже. Я не знал, как долго здесь пробуду. Подумал, нет смысла разбирать вещи. — Это пара простейших заклинаний, ты ведь знаешь? — Это никак не меняет… — Нет, просто здесь же шею свернуть можно. Ты не думал хотя бы о том, чтобы уменьшить эти сундуки? — Грейнджер, мне правда не нужен совет по организации пространства. — Да? Потому что не похоже, и… Он одёргивает её снова, и Гермиона наконец замолкает, делает осторожный шаг вглубь комнаты к пустому пространству между столом, окном и кроватью, но снова оступается, врезается бедром в стопку коробок, сдавленно шипит. Драко не сразу замечает, как это шипение из раздражённого становится сорванным и сбитым. Наконец Гермиона оборачивается к нему лицом, садится на угол стола и роняет сумку поблизости. Свет от свечей слабый, но даже так видно — её щёки заливает румянец. Она проводит ребром ладони вдоль глаз, пожимает плечами. — Дурацкие мётлы! — Это всего лишь мётлы. — Я понимаю, просто мётлы. — Да, я знаю. Ты несколько раз это сказала. Гермиона морщит нос, отворачивается к окну, за которым виднеется силуэт тучной Марковой совы. В петличке — завернувшийся край пергамента, и письмо открывать не нужно; в памяти проносятся старые слова отца о том, что суть издёвки в удачно подобранном времени. — Впустить её? Драко кивает, и сова впархивает в комнату, бросает ему в руки письмо. — Марк? — Вопрос почти не звучит в Гермионином голосе, но Драко всё равно кивает. Её рука замирает у левой щеки, прежде чем безвольно упасть. — И куда на этот раз? — В Бразилию. — Надолго? — Полгода минимум. — Высокий столбик у изножья кровати впивается ему в поясницу. Гермиона не задаёт новых вопросов, но Драко всё равно продолжает: — Это ещё ничего не значит. Пока что нет ни контракта, ни приличного описания проекта. — Но ты бы хотел уехать? — Ты знаешь, как всё будет, если я останусь. Мой выбор здесь — это внештатный зельевар Мунго или поставщик для Лютного. — Это не ответ. Её взгляд вновь становится нестерпимо горячим, и Драко не выносит его, кидает птице пару орешков, прежде чем отпустить. Затем кивает Гермионе. В тишине слышно, как протяжно скрипят половицы, когда она переминается с ноги на ногу. Её лицо опущено, и Драко совсем его не видит. — То, как вышло с Грецией, я не хочу этого повторять, — наконец выталкивает он. — Я скучал. Не только по тому, что было, но по тебе. Даже написать пытался. Становится тихо. И когда Гермиона заговаривает немного погодя, она смотрит не на него, но в провал окна впереди. В свете свечей видно, как напрягаются мышцы на её спине, как под лопатками прочерчиваются мягкие тени. — Это так странно, знаешь, за эти несколько дней мы, кажется, сказали друг другу больше, чем за последний год. И мысль, что ты уедешь снова… Тогда это казалось единственно правильным, единственно возможным. Как я могла лишить тебя такой возможности? Снова лишить чего-то, чего ты так хотел? А теперь… — Гермиона замолкает, и плечи резко опускаются. — Ты знаешь, я не могу так просто всё бросить. — Знаю, и поверь, я бы не вынес и дня твоего безделья. — Драко подходит ближе, так что теперь и сам смотрит в задёрнутый дождём и туманом проулок. — Вряд ли это было бы настолько плохо. — Совершенно ужасно. Уверен, ты бы нашла три сотни бесполезных исследований и пустых споров, чтобы занять каждую секунду нашего времени. — Пустых споров? — Взять те же заунывники. Думаешь, меня в самом деле хоть когда-то беспокоило, нужно их подсушивать или нет? Просто тебе всегда так нравилось спорить — об этом и вообще. Гермиона оборачивается, и быстрая улыбка пересекает её губы. А Драко протягивает руку, несмело касается её щёки, влажной и тёплой. Она хмыкает, но не отстраняется, напротив, плотнее прижимается щекой к его раскрытой ладони. Пальцы только сильнее путаются в кудрях. Горячий взгляд мечется по его лицу, и Драко под ним не дышится. — Я читала отчёт одного независимого агентства о том, что в Бразилии в последние годы совершенно кошмарная ситуация с местами обитания курупиров. — Она выдыхает, прежде чем продолжить торопливо и сбивчиво: — Это такие волшебные существа, что-то вроде духов амазонских лесов. Места их обитания всё чаще вырубаются маглами, и, возможно, если мне удастся заинтересовать кого-нибудь на стороне британского Министерства, то… — Угу. Он проводит большим пальцем вдоль скулы, едва сминая нежную кожу. Замечает, как Гермиона краснеет, недовольно сводит брови. — Я пытаюсь придумать, что нам… — Знаю. — Мы можем попробовать, — она сглатывает, — можем попробовать ещё один раз. Только иначе, не побросав всё. Никому из нас не нужны такие жертвы. Драко смотрит на пятна краски, разлитые по её щекам; на кудри, только сильнее растрёпанные его рукой; на широко распахнутые глаза; на затопившие радужку зрачки и вопрос, скрытый в их мягкой черноте. На несколько мгновений (или, может, минут) комната погружается в тишину; они молчат, но это молчание другое, не вымученное и не тяжеловесное. Драко слышит, как тихо шелестит её дыхание, чувствует, как жилка пульса бьётся куда-то в основание ладони. И возможно, это он целует её первым, возможно, она — его. Это не имеет значения. Её губы мягкие и сухие, едва солёные; и в съеденном тенями отражении Драко видит только контуры их тел, прижатых друг к другу. Лондонская морось оставляет кудри влажными и вспушёнными, и Драко с восторгом почти протягивает их сквозь пальцы, пока целует её. Он бормочет что-то, приникая губами к шее, что-то едва ли похожее на настоящие слова. Они рождаются в горле, перемежаются с вдохами, отмирают, едва формируясь в звук, когда язык горячо и влажно прижимается к коже. Руки сминают Гермионин джемпер на талии, шарят по рёбрам, а внутри всё перекручивает. Драко ничего так не хочется, как просочиться сквозь её кожу, как разорвать ток времени и остаться вот так: рядом с ней в нескончаемых предгрозовых сумерках. Первыми о пол со стуком ударяются её туфли, после с шорохом падает застиранный джемпер. Гермиона шипит ему в рот, когда врезается бедром в угол подоконника; и пальцы, запутавшиеся в его — Драко — волосах, чуть сильнее дёргают пряди. Колени слабеют, и где-то в затылке свербит мысль о том, что между ними ничего ещё в сущности не решено, но мысль эта слабеет и отмирает, когда Гермиона пробегается пальцами вверх вдоль выступов позвонков или очерчивает края лопаток. Сердце стучит в горле, и рассеянный, мутный свет дымкой оседает вокруг, льётся на её белые плечи и запятнанную румянцем шею. Драко сдвигает лямку лифчика, проводит кончиком носа вдоль красной давленой полосы на плече, прежде чем снова прижаться ртом к основанию шеи, позволить проворным Гермиониным пальцам расщипнуть пуговицы на его рубашке, выследить, едва царапая, его шрамы, уродливые и узловатые. Он целует её снова, но мягче, трепетнее. Сжатый воздух царапает лёгкие, кровь влажно стучит в висках, и Драко не сразу разбирает шёпот, едва дрожащий на вдохе. Гермиона глотает горячий воздух пересохшими губами, выдыхает: — Ты точно… — Блядь, да. Конечно, да. Он кладёт ладонь ей на шею, опускает ниже к точке между лопатками, выслеживая позвонки, а Гермиона упирается лбом ему в щеку, и дыхание, горячее и влажное, разбивается о кожу. Драко подхватывает её под бёдра, усаживает на выступ подоконника; и его предплечья, и её спину, конечно, тоже холодит запотевшая гладь окна. Он наклоняется, чтобы влепиться ей в губы новым поцелуем, коснуться снова. Драко, не отрываясь, следит за ней, чтобы впитать каждое незначительное изменение: задержавшийся вдох, кончик языка, скользнувший по пересохшим губам, нетерпеливую складку между бровей; чтобы увидеть, как она откидывает голову назад; услышать, как она сорвано шипит; почувствовать, как подаётся вперёд бёдрами: не то, нет, снова чуть ближе, лучше, намного лучше. Колени впиваются ему в бока. Рот приоткрывается надломленным «о». Гермионины руки шарят по плечам, оставляя тонкие царапины; и Драко касается её лба своим. Сквозь дымку ресниц он смотрит на её лицо, и перед глазами всё путается. И всё кажется ему знакомым, но в то же время другим, отличным. Особенным. И позже, когда за окном расползаются сумерки, а Гермиона дремлет в кольце его рук, Драко снова возвращается мыслями к словам, брошенным раньше. Ему не хочется думать о том, что было прежде, что может быть завтра. Время, думает Драко, оно неизбежно, непреодолимо; всё под его воздействием когда-нибудь меняется, обращается в воспоминание или смывается в пятно. И с этим ничего не сделаешь, но есть ещё и сейчас. Есть рука, мягко перехватывающая Гермионин живот, её мерно вздымающиеся рёбра, и сбитая простыня, совсем перепутавшаяся между их ног. Отблеск свечи едва пятнает ей щеку, растягиваясь, убегает на изгиб шеи, путается в волосах. Её рот расслаблен и едва приоткрыт, края губ загнуты в улыбке, а одна из кудрявых прядей наискось присохла к щеке. Драко осторожно цепляет ту ногтем, чтобы убрать. Ему не хочется будить Гермиону, но её ресницы мелко трепещут, и от взгляда, который она поднимает на него, у Драко теснит в груди. Она оборачивается, приподнимается на локте, чуть не врезаясь носом ему в подбородок, быстро моргает. — Уже стемнело? Я так долго спала. — Она трёт глаза ребром ладони, проглатывает зевок. — Нет, недолго. Просто здесь темнеет быстро. — Здесь — это над Каркиттским рынком? — Здесь — это там, где ты не можешь перестать умничать хотя бы на минуту. Гермиона дёргает бровью, сдувает кудрявую прядь с лица. А после толкает его в плечо, поднимается рывком. Простынь соскальзывает вниз, обнажая её голую спину. — Ты… — Домой, — бросает она торопливо, прежде чем рваным движением кисти призвать разбросанные по полу вещи. — Я определённо не планирую ночевать на складе. Но… — Под её плечами прорисовываются тени, когда она их расправляет. — Но, если хочешь, ты можешь меня проводить.

***

Пока они спускаются вниз по улице, Гермиона рассказывает ему про курупиров. Её рука вложена в его руку, и Гермиона несколько раз взмахивает ей в привычном жесте, прежде чем крепче сжать его пальцы. Горящие вдоль дороги фонари выхватывают её мимолётную улыбку и подстёртое пятно на шее, свечением обводят пышные, беспокойные кудри. Гермиона перешагивает через очередную подсыхающую лужу, взлетает вверх по лестнице, а Драко выпускает её руку, неловко мнётся у крыльца. Следит за тем, как она неспешно открывает дверь и проходит вверх по коридору. Тихо щёлкает выключатель; свет загорается сперва на кухне, а после и в спальне тоже. Падает вглубь коридора, мягким мерцанием подсвечивает её лицо, линию шеи и выступы плеч. Взгляд медленно скользит по её силуэту, замершему за проёмом входной двери. — Ты останешься сегодня дома? Завтра, думает он, она снова это спросит, спросит через день и через неделю тоже, спросит, когда найдёт способ навестить его в Бразилии, и спросит, когда придёт время для нового компромисса. Жизнь — знает Драко — череда выборов и решений, вещей, которые причиняют тебе, и вещей, которые ты причиняешь в ответ, но даже так иногда из этого выходит что-то по-настоящему чудесное. Что-то стоящее. Он поднимается по лестнице, переступает через порог, кивает. — Да. — И тут же сглатывает, чтобы повторить чуть громче, увереннее. — Да, конечно.