Часть 1

Все начинается чрезмерно быстро, чрезмерно динамично, ярко, красочно, чрезмерно больно. Этого всего - чрезмерно, и это разрывает Диму от основания его самого. После суда Грома, когда его все же оправдали, но три раза в неделю обязали посещать лечебницу, они не разговаривали. Причём, ни с кем. Игорю он крепко руку пожал, а тот его в охапку - и к себе. Слова не сказал, а сжал в руках. Потом Дима смотрит - а в глазах у него слезы застыли, взгляд затуманился, застекленел. Дубин только и смог сказать, что теперь-то все будет хорошо. Юлю Дима лишь обнял напоследок, прижал к себе неистово и держал долго, осторожно, гладя большими пальцами хрупкие трясущиеся плечи. С Игорем они приняли решение дать друг другу время, чтобы в себя прийти, совсем немного, ведь без друг друга - уже не могут, не после того, что случилось, но сейчас - жизненно необходимо просто перевести дыхание. Просто отдышаться. Юля с Димой обменялись парой коротких фраз и разъехались каждый в своём направлении. Больше они не общались практически, лишь иногда перекидываясь сдержанными смс с вопросами о самочувствии. И это было, наверное, правильно - им необходимо побыть наедине с собой, им отдохнуть нужно, отплакать всю свою боль нужно. С Архиповой после её неясных и нежных взглядов в зале суда, после всего, что она для него сделала, после её глаз встревоженных и обеспокоенных, Дима бы очень хотел сначала просто заговорить, начать - как минимум, по-человечески отблагодарив за спасение жизни. А как максимум - тихо и робко пригласить поужинать вместе, вдвоем. История с дронами научила их всех, наверное, тому, что совсем необязательно ждать невесть чего, чтобы начать действовать. Если хочешь - сделай. Особенно, если любишь. Но они не пересеклись тогда и вовсе. И Дима вымученно улыбается каждый день на работе ей, а Мария кивает в ответ строго, сдержанно, холодно. Больше нет нежных взглядов, от неё ветрами дует, как от Снежной Королевы, от неё - сквозняк и простуда, от неё - сердце сжимается и делает кульбит в - внезапно маленькой - грудине, потому что она - жгучий морозцем Февраль, она - зимняя пустошь. И он совсем не знает, не замечает, как в такие моменты, на мгновение совсем, её глаза все-таки робко наполняются трепетом и чем-то таким тёплым, майским практически. А потом она коротко машет головой, моргает и все встаёт обратно, на привычные уже места. Поговорить он пытается. Ни раз. Собирает всю волю в кулак, руки заходят ужасно в треморе, безбожно ладони потеют, но он уверенной походкой идет к её кабинету. И все напускное спокойствие бьётся о её холодные, безучастные глаза, смотрящие на него двумя омутами, в которых пропасть, разве что, безвозвратно. Дима отчаянно в собственном языке путается, а Архипова смотрит за этим. Смотрит и молчит. Едва тогда не поджав губы, женщина замораживает его до конца взглядом своим, да так, что морозить начинает, и пустым голосом лишь просит изъясняться чётче и лаконичнее. Дима кивает: да-да, конечно, извините. Быстро, с взглядом в пол, отдает отчёт, так и не отдав билет в театр, который скомкал в кармане. В другой раз он настроен решительней. Осторожно постучав и услышав чёткое "войдите", Дима дверь открывает и, как и приглашали, заходит. - Здравствуйте, Мария Андреевна. Я вам кофе принёс. - Парень, у которого едва ли не дёргается глаз, в руках поднос с дымящимися кофе держит, и аромат его тут же заполняется собой все пространство. Мария Андреевна теперь сквозит деланным скептизмом, отлепляя от рабочего стола взгляд и смотрит странно совсем - решается, что сказать, потерялась, видимо, и впервые за долгое время осечку выдал слаженный механизм. Мозг внутри вопит отчаянно: сбой!сбой!сбой! Красные лампочки тревоги нервно мигают. Нужно срочно перепроверить и перезагрузить программу, потому что в груди льды стремительно тают, сирень расцветает, потому что внутри солнце ласковое, нежное такое, как весной бывает, светит, осторожно и робко сквозь тучи выглядывая. - Благодарю вас. - Она собирается и берет себя в руки быстро, наученная уже. - Оставьте на столике. - Чеканит наконец, она, будто выученные реплики. Быстро, чётко. Как и всегда - вежливо, сдержанно, без права на ошибку, на промах, на чувства. Дима судорожно слова, бешенно бегающие в его голове, пытается собрать в хоть какое-то предложение. - Как вы? - Ещё одна попытка. Диме была просто необходима ещё одна попытка. - Я в порядке, спасибо. - Архиповой терять, в общем-то, уже нечего, Архипова уже собралась, уже отключила свет внутри себя, починила вдруг забарохливший механизм. У нее внутри сейчас та хрупкость весенняя, мягкость, нежность нерожденная осколками разбивается, и она ощущает практически, как кровоточат внутренние органы оттого. Дима снова молчит и чувствует, как без права на помилование падает куда-то в пропасть, и думает, что его туда никто и не толкал, сам же с разбегу и прыгнул. Кофе он оставляет, где и просили. В следующий раз, уже в третий, он приходит с билетами в Цирк на подносе, где теперь стоят уже два стаканчика с зелёным чаем. Поэтому, даже если язык его подведет и он слово не сможет вымолвить, то она увидит - точно-точно увидит и обо всем догадается, она же умная - билеты и приглашение пойти с ним, потому что билетов-то две штуки, да и стаканчика два увидит, поймёт все. На два человека. - Добрый день, Мария Андреевна! Ой... Все происходит ужасно быстро: парень ойкает, споткнувшись о гору папок, разложенных по всему кабинету, в том числе и на полу, и поднос вместе со стаканчиками красиво в воздух взмывает, падает на пол, с треском сломав его надежды. В печальной луже чая плавают обещания прекрасного вечера с Архиповой на представлении в цирке в лице стремительно размокающих билетиков. - Дубин? - Женщина подходит к нему, за локоть встать помогает и вглядывается в его лицо. - Очки не разбили? Голова как? Дима нащупывает где-то поодаль валяющиеся очки, надевает, возвращая себе возможность видеть чётко. - Нет, порядок. - Он неловко усмехается и трёт ушибленное плечо, ошалело оглядывая кабинет начальницы. Парень обводит рукой все нагромождения бумаг, папок, дел каких-то, отчётов - чего здесь только не было. - А у вас тут...? - Работа кипит. - Объясняет женщина привычно ровным голосом. - Дмитрий Евгеньевич, если все в порядке, дайте мне поработать, пожалуйста. Чай, увы, не сейчас. - Архипова смотрит прямо, нет в её взгляде сейчас ничего: ни нежности, ни, хотя бы, сожаления. - Вы слышите меня? Может, все же к врачу нужно? - Он замечает во взгляде все же, выцепляет долю беспокойства, но это - секунда, и она уже вновь собранная. Дубин кивает отрицательно, встаёт и тихо закрывает за собой дверь кабинета. Сердце у Димы кровью и чаем этим зелёным обливается, ему рядом быть хочется, хочется обнимать эту женщину так крепко, чтобы слышать стук её сердца за ребрами. А слышит он вновь только, как ветры северные завывают. У Архиповой будто и сердца-то в груди нет и не было. Там, скорее, механизм какой-то вшит, мудреный такой, запрограмированный на чёткую последовательность действий, никогда не дающий спуску; там датчики внутри, а не душа. И Дубин бодро думал бы так и дальше, успокаивал себе в этом, в это-то поверить куда легче - правда, если бы не слышал сам, как глухо, как быстро и громко Оно билось, как удары отбивало после того, как она его к жизни вернула. Ей тогда на лицо пряди волос падали, взгляд был обеспокоенный, перепуганный жутко и смотрела она за ним чутко, внимательно, нежно. И он за те воспоминания держится, как за практически единственный спасательный круг, как за последнюю надежду хватается цепкими руками, потому что если поверить, что все напрасно, если признать, что все безвыходно - то так оно и будет, он это точно знает. Поэтому этот пробивающий сквозь дебри лучик света внутри себя Дима защищает бережно и чутко, не спешит задувать. Не хочет. Он хочет простого и человеческого, но иногда кажется, что подобное к Архиповой не применимо. Она же система, робот, схема - никак не человек. Так говорят многие, так думает едва не большинство, и всех это устраивает - им работать вместе с ней, а не детей растить, а в работе она - профи. Но Дима только перебирает дрожащими пальцами опровержения всех тех глупых слов, воспоминания о том взгляде в суде, о смущении, о нежности - он такие вещи видит за версту, он уверен, что это нежность была, именно она; и прижимает он эти моменты к себе крепко, отчаянно, а после встаёт спереди, закрывая их грудью - сам побитый, а за любовь свою драться все ещё готов, глотку грызть готов, собой закрывая, и видит он лишь полчище сомнений, армию с лозунгами "она и любить-то не способна" перед собой. Он не знает, сможет ли выиграть в этой битве, но уверен, что сделает все, что может, все, что в его силах, чтобы одержать победу. А Мария любить, на самом деле, способна, и внутри у неё бьётся сердце, как и у всех людей, настоящее такое, как из картинок в учебниках по анатомии, но оно, наслышанное, знающее уже все наперёд, понимающее, что больно будет, что, в случае с Димой, это будет к тому же неуместно и сложно, и шанса никакого не даёт ей приблизиться к этому русоволосому парню, так засевшему где-то внутри. Архипова знает, что любит её Дима Дубин, сильно любит; она видит все жесты, невинные такие, взгляды робкие замечает, видела даже случайно оставленный рисунок на столе его, с её же портретом собственным. Мальчишеские эмоции, но искренние и крепкие, да и знает Мария, уверена даже, что Дима не мальчишка уже давно, она видит в нем характер стальной, который за такой робкой оболочкой прячется, чувствует стержень несгибаемый. Но тут даже и его может не хватить, чтобы продолжать к ней ходить и каждый раз неудачу ловить. А она - боится, боится признать в себе и принять то чужеродное давно чувство - чувство влюблённости. Она смахивает его на все, что угодно и мозг в этой агонии рассуждений доходит едва ли сумасшествия, мозг твердит ей, мол, нет, не выйдет у вас, не получится, разной породы звери вы. А Архипова только слезы роняет, да мечется внутренне: какие же разные мы? ну где же? ну кто решил-то так? А мозг ей подкидывает неудачные отношения, всю ту боль, в разы сильнее, чем сейчас она чувствует, после предательств и разрывов. И ей, заскулив от собственной беспощности, приходится поверить. Мария в душе стоит и кулак кусает, крепко жмурясь от боли, потому что сердце ее ныть начинает, мучается страшно оно, такое бедное, такое глупое сейчас. Человек она все-таки, не оболочка, не механизм, не функция какая-то, а человек, и сердце у неё - живое, человеческое, тёплое, любить оно хочет. Но она просит про себя судорожно от боли этой: ну хватит, ну пожалуйста, ну успокойся уже, ну не могу я с ним быть. А сердцу, в общем-то, все равно на ее обстоятельства и ситуации, сердце биться хочется, влюбилось впервые за долгое время, любить хочет и любимым быть, и оно разгорается адским пламенем внутри от такой ярой несправедливости: ну если любят люди, то пусть вместе будут. А Архипова отчаянно головой мотает в разные стороны: ну нельзя так, невозможно. Сердце только хмыкает: нельзя - так нельзя, хозяин, что называется, барин, и продолжает бешенно колотить в грудной клетке, неистово ныть и болетьболетьболеть. И кажется Марии, что боль эта врастает во все ее существо, распространяется в каждой клетчке, запоминается, оттачивается и никогда она больше ничем не вытравится. После этого Дима заходит ещё пару раз. Исключительно по пятницам, чтобы отдать отчёт и заодно обмолвиться несколькими словами. Каждый раз разговор продлевается на пару фраз, но все они дежурными были, по образцу какому-то, будто Архипова все ответы заучила заранее и теперь пользуется своим бесценным знанием. И Дима, наконец, всякое терпение теряет - ладно, плевать бы он хотел на терпение, оно бы было, если бы знал Дима, что это приведёт к чему-то. Хоть к чему. Он надежду по крупице теряет, и вот это - грустно, это уже действительно проблема. В груди его то красочно, ярко и жарко, да того пламенно, что хотелось под ледяной душ встать, то разочарование охватывало его полностью, и делать не хотелось ровным счётом ничего. Но такая перспектива саднит откровенно, больно было даже просто подумать о том, что его мечтам суждено таковыми и остаться, хоть и вера становится меньше раз за разом. *** В вечер пятницы Дима, в своем уже обыкновении, бредет с папкой к кабинету начальства. Зачем - он уже не знает, не помнит. Не понимает он, зачем ему снова туда идти, снова обмениваться какими-то фразами, заверенными, похоже, по каким-то книгам, и расходиться. А выходит он каждый раз с сердцем перемолотым, он каждый раз к стенке прислоняется - один черт за жалюзи не видно - и дышит жадно, за грудь как-то автоматически хватается - может лучше станет, перестанет так жгуче тянуть, да легче не становится ни на грамм тяжёлого сердца. Но иначе, кажется, уже нельзя. Потому что Архипова, как наркотик - больно до ужаса, страшно, что пиздец, но больнее в разы будет - Дима точно знает - если без неё. Ломка будет, хрустеть внутри рёбрышки хрупкие будут, медленно и болюче, будет выворачивать внутренности, мышцы, сухожилия рваться будут - до волчьего воя, до скорой помощи и констатации смерти. Так пусть у него хоть что-то останется, пусть что-то засядет в памяти. Даже такие холодные фразы - пустьпустьпусть, все равно лучше, чем ничего. И злит это Диму, и обижает отчасти, но сделать с этим он ничего не может, да и не хочет, вероятно. Подсел и слезать не намерен. А ведь, если бы действительно он противен Марии Андреевне был - она бы и сказала, он больше, чем уверен в этом - она бы попросила не приходить больше, отчёт сдавать в общей стопке, а не в индивидуальном порядке. И тогда Дима бы настаивать не стал, не стал бы мяться у кабинета, а вместе со всеми сдавал бы свой злополучный отчёт. Но ведь чувствует он чем-то в груди, чем-то неясным, чуйкой, что ли - что не в этом дело, не в отсутствии в нем у Архиповой интереса. И как же смешно сейчас, как же нелепо, что именно эта рутина бумажная и является сейчас главной связью между ними. Он решается ещё с пол минуты, стучится и дверь открывает. Архипова в кабинете, как же. Стоит спиной к нему, дышит ровно - Дима замечает это по спокойным плечам - ищет что-то на стеллаже, да так увлечённо ищет, что и не замечает его вовсе. А Дима, вдруг, и слова вымолвить не может, хотя в арсенале их у него, невысказнных - тысяча. Хочется так сказать, хоть что-то сказать, за плечи взять и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить из женщины всю броваду из глыб снежных, чтобы вытянуть из неё все эти фразочки заученные: благодарю, не стоит, в порядке. Он уже сыт ими, не лезут уже. - Дмитрий? Вы сегодня рано. - Тихо говорит Мария Андреевна, даже не поворачиваясь, и тут же осекается - спалилась. Мозг внутри срывает с катушек сердце, вместе с ним в унисон яро кричит ей в знак протеста, вмятины глубокие на ребрах оставляя, а Архиповой уже и все равно, кажется. Он не сказал ни слова, никак себя не выдал, что пришёл именно он. А она знала, что придёт, что Дима с очередным выполненным идеально отчётом и дежурным разговором зайдёт в кабинет вечером в пятницу. Знала и ждала этого безумно каждую неделю. Дубин только теряется и кивает, потом сам себе оплеуху даёт и думает: как же она спиной-то увидит кивок его. - Да, Мария Андреевна, это я. Сегодня пораньше, дела потому что есть. На вечер планы наметил. - Врёт и не краснеет совсем, разве что взгляд воровато бегает. Врёт, потому что не хочет, чтоб думала она, что одна-единственная на планете всей, чтобы не думала, что на ней свет клином сошёлся, чтобы не знала, что в Диме творится действительно. А в реальности все было просто до кома в горле от осознания того - для него она и была единственной, для него на ней вселенная вся схлопнулась, все, что могло - клином, тисками, волчьим капканом, теперь только она. - Что ж, хорошего вам и вашей спутнице вечера. - Говорит она буднично, на одних пятках поворачивается, подходит ближе, забрать отчёт ради и только в глазах можно счесть небольшое вкрапление эмоций - больно ей стало, резко так кольнула мысль эта по сердцу. - Я не говорил ничего про спутницу. Я один пока что. - Усмехается, а сам думает: попалась. Что за интересные мысли такие? Разве, помимо женщин, нет у него других дел? У Димы внутри щёлкает что-то глупо и он поглядывает на неё выжидающе. А Мария садится за стол, смотрит уже неуверенно, мозг ей орёт, что она - дура, что врать, пусть и умеет иногда, но ему - не может, а значит - дура дурой. А она только машет на него, мол, потом разберусь. Поздно уже метаться и паниковать. Чего уж... Но не подумала она действительно зря, зря ляпнула первое, о чем подумалось, от чего сердце защемило больно и протяжно, хотя, как она думает, поделом ей, заслужила - он ведь старался, долго бился о лёд её, а она - ничего, так что же ему, вечно биться, бороться вечно? Мария отчаянно думает: да, борись, ну, пожалуйста, за нас обоих борись, у меня сил нет на это, - но она никогда ему об этом не скажет. И себе не признается. Дима, наметанным на работе взором замечает все в её глазах: и тревогу во взгляде, которую женщина подавляет за 2 секунды, и боль, разъедающую снега - полторы секунду, и сметение - 3 секунды, и пробежавшую в голове мысль - на это уходит 5 секунд, и вновь лёд, быстро застилающий голубые глаза - а это дело одного момента, даже не секунды вовсе, настолько привычное, видимо, уже, на уровне инстинкта. - Простите. - Ну и мало ли, что она себе решила, думает Архипова и оправдывает себя в уме перед ним. Сам виноват, что никого нет у него. И хорошо, конечно, что нет. - Не думала просто, что вы один. - Бывает. - Дима отмахивается деланно, игра началась, игру просто так не завершить. - Как ваша неделя? Устали, наверное? - Все хорошо, спасибо. У нас не бывает легко. - Мария надеется, что сегодня диалог будет коротким, что он, в своем обыкновении, растеряется сейчас, уйдёт наконец и она вдоволь сможет свои чувства назад в сердце больное закидывать, зашивать их там проволокой колючей, цепями сковывать для верности, да под замок сажать в темнице, чтоб не повадно было благоухать на всю. - Это верно, - Он искренне улыбается, - А вы каких планов на вечер? - Работать - все мои планы. - Уходи же. Уйди. Пожалуйста, просто уходи. Борись же, добей уже этот мозг, пусть сдаётся он к черту. И Архипова не знает, чего хочет действительно - точнее знает, конечно, каждой клеточкой измученного тела знает, но боится даже себе признать, и мучается со своим противоречием. - Разве нет у вас друзей или любимого человека, что вы постоянно на работе? - Дима голову чуть поворачивает и смотрит заискивающе, реакции выжидает. Конечно, это был риск тот ещё, но он был оправдан лишь тем, что Архипова вначале безбожно провалилась и эмоции в глазах её с потрохами выдали. Правда, есть и другой вариант исхода откровенного разговора - выговор в личное дело за неподобающее поведение с вышестоящим по званию, но Диме уже все равно, Диме больно, а когда больно - много не думается, так, на одних инстинктах и выезжаешь. - Увы. - Мария лишь стискивает зубы и отвлечься пытается: начинает читать отчёт этот чертов - не получается, строки ползут, буквы глупо прыгают в глазах, пытается считать в уме от 100 до 1 - и это не проходит, мозг отказывается простыми цифрами оперировать, наизусть стихи про себя цитировать пробует, да забывает все, что знала и помнила. И так эта правда бьёт ей поддых: нет никого, увы. Не то, чтобы мужа там, детей, у неё вообще никого ведь. Есть приятели по службе, да только это все наживное и обязательное в её деле, а так, чтобы как у него, у Димы, чтобы стая родная была - нет такого. И хочется Архиповой - глухо так, непроглядно, отчаянно до слез - тоже быть на том Димином рисунке со стаей - она видела его, ни один раз видела на его столе - чтобы один за всех, все за одного, чтобы любили её, заботились о ней - этого хочется. Вдох-выдох, это наваждение все сейчас, пожалуй, нужно только дождаться, выждать, когда он уйдёт, наконец. Когда не выдержит, устанет в двери закрытые колотить бешенно, и тогда он, скорее всего, уйдёт. И хочется, и колется ей это вероятное "уйдет". Так безумно желает она обратного, но разрешить себе такую роскошь боится. Смелая, сильная, реформы выдвигает, с начальством ругаться себе позволяет, а любить - нет, увольте, позволить себе не может. Противоречия сплошные - да и только. Дима все ещё видит, как та сдержать себя старается и чем давить на неё - уже не ведает. Знает, что нехорошо оно так - манипулировать, но наряду с этим больно, зараза, каждый раз так ему горько и больно, и хочется сейчас ему все это прекратить, оборвать в голове у неё эту цепочку отрапортованных фраз по образцу или все вообще к черту оборвать. - А как же так? - Все, что на ум приходит и тут даже Дубин сам себе понимает: глупость спросил, другое надо было что-то придумать, ну действительно неуместно. - Работа. - А в планах на следующие выходные что? Не хотите в теа... - Работа. Сдержанно, лаконично, до ужаса остраненно. Все по-рабочему, по-генеральски. А хочется Диме, сука, чтобы по-человечески все было! Он же не слепой совсем, он видит, что она другая, но наряду с этим слышит и как сейчас механизмы в голове у неё работают, но хрипло уже, сипло так, противно скрипят, потому что исчерпали уже себя, хватит потому что, вести себя нормально надо потому что! Как человек с человеком себя ведёт. И Дима срывается, руками зло всплескивает, усмехается горько так и одним рывком до её стола прыгает. Взгляд уже зло, непонимающее, сверлит ей в глаза, Дима рычит низко, как от боли: - Почему вы всегда такая? - Ещё немного и у него, кажется, из глаз лазер выскочит, из рук заряды молнии начнут метать, а из носа пар пойдёт. - Почему нельзя просто по-человечески!? - Что вы имеете ввиду? - Архипова всю силу свою собирает - все, что осталось, то и держит крепко - чтобы, не дай Бог, маска с лица не спала и все слова невысказанные не посыпались. - Вот это и имею! - Дима едва не кричит, весь уже красный. - Вашу сдержанность ужасную, ваши фразы отвратительные, заученные! Вы робот, что ли? Нет, вы человек, я же знаю. - Последнее выходит на выдохе от переизбытка в крови адреналина, выходят слова жалкими, будто ещё немного холода от неё и он в них верить совсем перестанет. - Так и какого же черта вы пытаетесь мне доказать обратное?! Зачем это, к чему? - Мария дышит часто, но все старается побыстрее чувства на места расставить, побыстрее закрыть их в камеру одиночную, и внезапно её колит Димина вспыльчивость, наглость - вот так взять и голос повысить на неё, на Генерал-Лейтенанта, между прочим. Не нравится ей, что места поменялись и теперь в неясности, в смущении она, не Дима. Контроль уходит куда-то далеко, и это ей чертовски не нравится. - Дмитрий, вам не кажется, что вы переходите черту дозволенного? Вы не сдаёте свой со отчет всеми, а приходите ко мне, на диалог меня пытаетесь развести. - Парень кулаки сжимает и думает, что вот-вот и взорвётся, и будут гирляндами по кабинету Архиповой его чувства висеть. - Разве вы не думаете... - А я не думаю! Я вижу! Я вижу, как вы смотрите, я вижу ваше замешательство. Вы думаете, я не ловил ваших взглядов, вы думаете, я слепой совсем? Почему вы не можете вести себя по-человечески, нормально, почему вам нужно слоем льда покрываться со мной!? - Дима кричит и за собой уже не замечает, руками бешенно машет, головой растрепанной трясёт. - Не пытаете вы ко мне интереса - так и не надо, не прошу, не заставлять же себя любить. - Слова плюет, как яд, глотает их и давится сам от своих же рук. - Но давно бы так и сказали, я же не глупый, выдержал бы, так вы уперто игнорируете все! А я вижу, что что-то, да есть у вас там внутри. Вы не человек, разве? Вы человек, ну же, я знаю, я точно знаю это, точно-точно.. - и вдруг Диму покидают последние капли здравого смысла. Он тянется через стол рукой дрожащей, к её груди тянется, сердце бешеное ловя под ладонью. А сердце бьётся, и так быстро, что, кажется, сейчас выпрыгнет в руку его и останется так все до конца веков. - Вот же, бьётся... Всем телом Мария легко вздрагивает, как от заряда тока, губы у Марии слегка дрожать начинают, и она чувствует, как все то, что так долго, кропотливо строила она, рушится сейчас от одного только касания тёплых рук. Вся напускная отстраненность, холод весь её, все попытки закрыться - все песком меж пальцев струится, все теряется, глушится, жестоко уничтожается за новыми ощущениями. И от такого осознания горячие слезы по щекам, будто обоженным, бежать начинают. Бегут и не спрашивают разрешения, не стесняются, не боятся. На автомате, как будто бы, плачет, как будто так надо. Без истерик, без громких рыданий. Просто слезы градом - вот так, по-архиповски совсем, безмолвно, безучастно, никого не спросив. Тело её сжимается, будто ломаясь, плечи резко сутулятся и чуть подрагивают, совсем незаметно. Сейчас на сердце - оттепель, март сейчас с капелями по козырькам домов, с лужами по колено, да с чистым, свежим воздухом и ветерком, несмело дышащим под куртку. А Дима смотрит за всем этим, руку не убирает, и лишь удрученно лицезреет, как ломается она сейчас под его ладонью, чувствует, как сердце её болит оттого, как долго она ему биться не позволяла. И он не может равнодушно смотреть за этим, рывком минует стол и безапелляционно в охапку сгребает, руками сильными обнимает и даёт ей возможность выплакаться. Пускай плачет - так надо, ей так легче станет. Даже если потом оттолкнет, сейчас - он рядом будет. Мария безвольной тряпкой в его руках обмякает и тихо продолжают слезы стекать от осознания своей неправоты, от лживости всех слов своих, от неправильности стен колючих, ведь все, что было незыблемо - так предательски бросает её тут же, ранит её так сейчас, и так режет внутри что-то, чего нет в атласах по анатомии, чему название - душа. Она не давала этой душе пресловутой спуску, так она сейчас и болит, взрастая в ней крепче, смелее корни пуская. "Ду-ша" - думает про себя Архипова и примеряет к себе новое слово, пробует его на вкус робко, боязливо, будто взорвётся оно сейчас и в щепки её превратит. Но оно и не думает, оно на языке растворяется сладкой ватой, такой воздушной, мягкой, лёгкой, прямо как в детстве далёком, в котором так просто все было, в котором вопросов не было, не могло быть, не могло существовать: любить или не любить. Если любилось - значит, так надо, значит искренне и открыто, ярко, глупо, неумело, но естественно-верно по значению своему, необходимо значит, и никаких тебе больше запретов. И Мария чувствует, как внутри что-то тут же залечивается, на места нужные переставляется, встаёт перебитыми костями; Мария чувствует, как за спиной крылья растут, да больно так, чуждо ведь это ей, она уже и забыла, что это, но теперь Архипова уже не сможет их обрубить, не обрежет их тупыми ножницами. Не захочет больше. Она кивает себе и своим мыслям, боится их, но доверяет. Любви своей на весь Млечный Путь, которой внезапно оказалось в ней так много, доверяет. Ему доверяет. Рукам его надёжным, словам искренним, глазам добрым совсем, поступкам, ведь не сбежал после первой неудачи, ждал ее, помог ей - доверяетдоверяетдоверяет. И шепчет в знак этой безусловной веры к нему, тихо совсем шепчет, надломленно, боязливо, будто в мыслях - можно, а вслух - все еще страшно: - Бьётся.. Эпилог Мария Андреевна выходит из участка. Одетая, как всегда, с иголочки, она сейчас - в лёгких брюках клеш и в рубашке хлопковой, размера на два больше, чем её обычные, теперь она позволяет себе волосы с идеальной укладкой на голове взъерошить, не думая о том, что причёску испортит, и улыбку счастливую посадить на лицо. Меняется, совсем робко так, застенчиво, но с ним - можно, с ним так правильнее кажется. И в её поведение закрадываются осторожно какие-то вовсе девичьи повадки, трогательность, нежность, вместо привычного сарказма; она всю строгость позволяет себе отлепить, снять, как надоевший и сковавший движения пиджак, и разрешить себе счастливой быть. Дима ждёт поодаль, таксист курит рядом и вынужденно ждёт вместе с ним. Дима тоже сегодня при полном параде - берцы незашнурованные, джинсы цвета хаки и толстовка одна. Завидев Архипову, парень трогается с места и подбегает к ней. - Привет. Устала? - Он аккуратно, галантно берет её под руку, суёт ей в другую руку чай травяной, её любимый. Это - знаки заботы, которой хочется эту женщину окропить с ног до головы, потому что он теперь имеет на это право. - Привет. - И Дима тянется поцеловать в щеку. - Несколько. - Лаконично отвечает Мария, но спину, как держала прямо, так и держит. Осанка - это важно. - Так, может быть, и не поедем тогда? - Дима сводит брови и наблюдает за реакцией. Ему, на деле, не так важно, как вечер проводить - дома, долго разговаривая и чай распивая, или в у ФедорИваныча на даче со всей стаей в сборе. Главное ведь - с ней, рядом, а остальное - может немного подождать. Мария головой легко машет, лишь улыбаясь ему той ласковой улыбкой, которая ей, как оказалось, так к лицу. Дима смотрит в голубые глаза и видит, как солнце плещется на бирюзовых волнах этих двух морей бездонных, не омутах уже вовсе, и он ныряет сходу в них, зная, что она - точно не даст ему потонуть. - Давай к Фёдору Ивановичу. Не грядки же едем полоть, а я давно уже хотела его фирменных настоек попробовать. - Архипова шутит и они смеются легко совсем и беззаботно, идут к машине.