III

      Задолго до рождения Морана на весь дремучий лес ходила слава о княжне Крии. Её род был избран на правление древними старейшинами, которые пришли сюда из заморского вечного льда, из глухой таёжной мудрости. К её предкам обращались за судом, за военачальством и за жречеством — за самым главным для белого волка, конечно, после его семейства. Если должна была случиться на весь хищный народ напасть, то княжеской чете надобно было любой ценой выручить своих собратьев.       Крия росла удалой добытчицей — ни одна антилопа не могла от неё оторваться, ни один павиан не сумел её растерзать. Едва войдя в отрочество, она перехитрила мудрейшую царицу гиен, обманом заставив ту отдать волкам богатый на рыбу отрез реки Фырат. Стая не могла нахвалиться молодой княжной. Самые завидные женихи стаи дрались за Крию, но никого из них она не считала еë достойным. Однако у гнездарки всяко больше прав на власть, чем у холостячки, ибо не случайно слова «мать» и «мощь» созвучны.       И вот во время странствий в краю, где обрывы и ущелья изранили шёлк равнины, Крия приметила неземной красоты юного волка. Ярих был лёгок, как светлый дух, проворен, как баран горный. С голубыми лунами в глазах, мехом длинным и белым, как известь, как само сверкание звёзд, без единой серой или чёрной шерстинки, как у большинства волков. Он ходил одиночкой и слыл дьяволом. Крия кликнула Яриха охотиться на диких лошадей, что паслись на равнине. Тот насмехался над ней: чего-де, владычице снисходить до одинца безродного? Не признавал Ярих княжеской власти, не желал иметь ни жены, ни стаи, не верил в жречество и богов, и поговоривали, что даже мыслит он уничтожить волчий обычай подчиняться князьям. Далеко, далеко от лишних глаз княжна увела своего избранника и сбросила его, увлечённого погоней, в ущелье с крутыми склонами, откуда выбраться он никак не мог. Крия объявила, что будет держать его там, пока Ярих не согласится взять её в жёны и дать ей щенят. Истощение сбило дикаря с ног, и тогда Крия сбросила в ущелье бездыханное тело одной из его поклонниц, чтобы накормить волка. Три луны спустя на свет в её логове появились волчата — нигде ещё не видали настолько белоснежных волчат, кроме равнины, у которой колобродил Ярих. Ни у кого не было сомнений в том, кто зачал детёнышей. Вскоре Крия загрызла своих престарелых родителей, но отчего-то Ярих так и не изничтожил княжескую власть. У них с Крией началась на зависть мирная жизнь, и вывели они не один и не два помёта волчат. От бунтарства Яриха ничего не осталось.       Моран удивился, почуяв его в заросшем овраге чуть меньше, чем за версту от становища Кето. Отец, бывало, покидал логово на несколько дней, пока ощенившаяся Крия кормилась запасами. Но чтобы уйти так далеко от своих владений, почти за пределы края белых волков? Моран не думал, что кто-то ещë способен отважиться на такое, кроме него самого.       С Ярихом в овраге под навесом из еловых лап лежала белая волчица помоложе. Моран остановился понаблюдать за ними с подветренной стороны, направляясь к пастбищу, где Кето должна была его ожидать. Он принялся тихонько постукивать когтями по щепкам на земле: это всегда помогало ему сосредоточиться на чужой речи. До восхода луны ещё было время. Моран не совсем понял, что именно значит «приходи, как взойдёт луна». Должен ли он быть на месте или только трогаться в путь, как только уляжется закат? Спросить не хватило сил. За всю жизнь он так много не разговаривал, как за встречи с Кето!       Моран ненавидел свою духовную слабость. Как будто его собственная голова взялась его убивать.       — Аруру, — прервал его раздумья голос Яриха, — дочь моя, вставай.       Молодая, но видно — матёрая волчица помедлила, прежде чем отряхнуться от иголок и листьев. Их с отцом шкуры были запятнаны грязью и падалью, как подобало белым волкам, чтобы не привлекать внимания в чаще своей яркой шерстью.       — Я сомневаюсь в нашей затее, — ответила Аруру. — Где это видано, чтобы волки воровали дичь? Мы как ленивые львы…       — Никто не узнает, кроме нас с тобой, — заверил Ярих. — Стая неблизко. Мы накормим твоих волчат, чего бы это ни стоило.       С этими словами князь нежно лизнул понурую морду Аруру. В кишках Морана подвывало, и он не мог определить, от тошноты ли при виде касания языка о чей-то нос или от бескормицы.       Чутьё побудило Морана скрыться, пока его не заметили, и продолжить путь. Нарушить условие Кето было для него страшно. Он решил найти её заранее и восполнить то, чего не сказал. Моран боялся потерять дар речи в очередной раз, но подвести человека теперь казалось ему ужаснее всего, что могло приключиться.       Но не это единственное тревожило дикаря. Хищники близ человеческого стана — плохой знак для всей живности. Звери боятся людей, но только сытые. Одно — голод заставит волка выйти к человеку. Даже Моран не мог не признать, что еда манила его, пусть из похлёбок Кето приходилось выбрасывать кусочки, которые были ему незнакомы, и есть оставалось совсем немного. Дурное предчувствие гнало Морана быстрее добраться до пастбища…       Недавно с неба посыпались лёгкие морозные хлопья — белые, как его шерсть, как кипень на дне водопада. Холод, внезапно выравивший с полей зной, едва не довёл Морана до сумасшествия. Эта перемена сулила неопределённость, заставляла могучего волка чувствовать себя щенком. Прикосновения инея к подушечкам лап ощущались бессчётными занозами.       Моран понял, что был жалок. Даже если он единственный из племени мог выжить в одиночестве, он не унаследовал стойкости и воли своей некогда славной матери. Но не успел решить, что с этой мыслью делать.       Крик отдался оживлением в костях Морана. Кето звала на помощь! Стрелой Моран рассёк дебри леса и вынырнул на свет закатного солнца. Пришлось помотать головой, чтобы справиться с резким сиянием. Гиены — рослые, длинноногие — окружили стадо верблюдов на плоском бугре, и Кето оставалось лишь размахивать изогутым шамширом, отгоняя их от себя. Пёстрые создания с длинными шеями перебирали худыми ногами, тревожно переговариваясь на своём языке. В их толще волк почуял дух ещё одного человека — мужчины.       Не раздумывая, Моран прыгнул и вцепился зубами в шею гиены, что почти повалила Кето на лопатки, невзирая на лезвие, рассëкшее ей брюхо и полосовавшее горло. Касание к живому существу заставило мускулы волка сократиться от шока, какой бывает, когда падаешь в ледяную воду. Гиена завизжала, пытаясь сбросить его с себя, но хватка челюстей Морана в ответ становилась всё крепче, как бы все его инстинкты не взывали отпустить. Каждый раз, борясь с крупным зверем, дикарь одновременно боролся с собственным телом.       — Стадо защищай! — рявкнула Кето, вонзая клинок под гиенову челюсть. С изодранной груди еë капали сгустки крови. — Верблюдов! Не давай их загрызть!       Моран соскочил с тяжёлой гиены, из чьей раскрытой глотки хлестала чернота. В ней всё ещё билась жизнь. Голод. Голод захлестнул Морана. На всё наплевав, он сомкнул челюсти на брюхе гиены и, не жуя, принялся поглощать выпущенные наружу тёплые кишки.       Когда он, наконец, оглядел закаменевших охотниц, то вдруг понял, что все все они были очень юны, ещё совсем котята. А убитая им самка выглядела старше всех. Её кровь и жир неприятно засыхали на Морановых морде и груди, так, что хотелось навсегда лишиться шерсти.       — Дурынь! — отползая к верблюдам, разозлилась Кето. Неожиданно для себя Морану подумалось либо свернуться вокруг неё калачиком, отчего, он видел, в стае успокаивались иные волчата, либо укусить её за лицо.       Гиены тряслись, во все глаза таращась на него. Одна из них стала лихорадочно оглядываться на соратниц, а затем сорвалась с места и кинулась на Морана, но тут же покатилась по склону пригорка, половина её морды окрасилась следами волчьих зубов, из глазницы сочилась белая внутренность глаза. Дикарь внезапно учуял уже знакомые запахи — двое белых волков вышли из подлеска и стали медленно подкрадываться к гиенам сзади. Те попятились в сторону дола, из которого выползли.       — Не отступать! — воскликнула гиена с вытекшим глазом. Её иссиня-чёрная с золотистыми подпалинами шерсть лоснилась на закате. — Он убил Матерь!       — Твоя мать заслужила это, Элишеба! — отозвался Ярих. — Она проявила слабость. Вы недостойны мяса, которого не можете добыть у одиночки! Убирайтесь!       Он щëлкнул зубами. Котята-охотницы — все, кроме Элишебы, — бросились за перевал и скрылись, но одноглазая гиена ещë на несколько мгновений приковала взгляд к Морану.       — Ты поплатишься, — выдохнула она, прежде чем последовать за сëстрами.       Кето села и принялась вытирать краем туники клинок, еë кудри коснулись меха Морана. В смятении тот обнаружил, что не испытывает от близости её кожи ничего, подобного жестокой встряске.       — А вот о них уговора не было, — произнесла Кето.       — Кто ты?! — воскликнул Ярих. — Белые волки не водятся в этих местах.       Моран не ответил. Боком он заслонил Кето, отчего-то уверенный, что еë шамшир ему не угроза.       — Верно, нелепый вопрос. Ты наш сородич, — заговорил Ярих своим обычным тоном. — Мы помогли тебе согнать гиен. Мы заслужили часть добычи. В этом стаде хватит верблюдов на всех нас.       Над ухом Моран слышал тяжёлое дыхание Кето. Лицо её сморщилось, как морда у Крии, когда та была готова кого-нибудь прибить.       — Я позвала тебя, — сказала она, — охранять стадо. Мне мужа лечить надо. Слышишь?       В круге стада виднелась палатка из лосиных шкур, от которой и веяло человеком. Моран толкнул Кето носом вглубь верблюжьей толпы, подальше от опасности волчьих клыков, всё дивясь тому, как иначе — не больно — ощущались её тело и запах под его прикосновениями.       Убедившись, что человек скрылась за щитом из мозоленогих, он коротко сиганул вниз к подножию бугра и рявкнул на Аруру, сделавшую осторожный шаг вверх, к верблюдам. Те плевались в хищников, никак не догадываясь затоптать их.       — Мой муж умер, — сообщила Аруру. — Мои волчата голодают.       Моран вспомнил, с каким выражением волки обычно сгоняли его со своих территорий: расставил лапы, прижал уши. Не забыл ли что?       — Моран? — спросил Ярих, спрятав хвост между задними лапами. — Ты… Только ты мог отказать родной сестре в беде. Ты никогда не был одним из нас. Ты не волк, а чудовище.       С этими словами князь, подгоняемым непонятным ему самому первобытным ужасом, помчался прочь в подлесье, бросив дочь один на один с дикарëм.       — Мне стыдно иметь такого отца, как он, — сказала Аруру. — Но его хуже — называть тебя братом. Если ты поскупился на самого хилого верблюжонка, дай хотя бы человека!       Аруру прыгнула на Морана, сверкая зубами. Комом лохматых белых клочьев сестра и брат прокатились по всхолмью. Когти, налитые кровью глаза, клыки и пучки шерсти замельтешили на снежной порошине, вздымая серебристую пыль приближающейся зимы. Моран мог побороть самых свирепых обезьян. Что ему голодная волчица? Жар битвы в мышцах распалялся древними инстинктами, шепчущими, что бой этот — не на жизнь, а насмерть, ибо нет ничего беспощадней родителя, что борется за своих детей.       То было давно.       Ныне Моран бежит по вязкой почве сквозь синь высокой травы. Огнëвки парят над миром, и на ветвях столетних деревьев покачиваются ночные грозные птицы. Комарихи вот-вот вылетят на звëздный свет. Тяжёло дышится на болотах!       — Мальчик очень болен, — заключила госпожа Хурсаг. — Я проведу обряд и исцелю его. В обмен ты пойдëшь к комариной царице и договоришься, чтобы она и еë подданные не приближались к моей деревне в течение трëх лун, пока я не изготовлю лекарство от заразы, что эти насекомые разносят. Иначе я наложу заклятие смерти на всë их племя.       — Докажи, что тебе безопасно доверить жизнь Анги.       — Шутник. Какая мне польза от его смерти?       — Если по твоей вине ребёнку станет хуже, — пригрозил Моран, — или если по твоей вине он преждевременно умрёт, то я убью тебя, госпожа Хурсаг, ибо так будет справедливо.       Его мысли неустанно возвращаются к младенцу, пока он почти бесшумно движется через заросли влажных берегов. Жрица наложила на него чары, из-за которых он больше не может слышать комариного визга, но обещала, что речь царицы он разбоерёт. Моран находит её там, где та и должна быть по предсказанию госпожи — на островке болота, где цветёт папоротник. Самая крупная, самая красная комариха с длинным носом и выкаченными глазами кружится над белым цветком в сердце зелёных вай.       — О царица! — обращается Моран к ней, спрыгивая с коряги, по которой добрался до клочка скользкой земли, на которой разъезжаются лапы.       — Царь, — звучит в ответ прямо в голове у Морана: видимо, так работало волшебство жрицы, чтобы не ранить его чувствительный слух.       — Царь, я пришёл с сообщением от госпожи Хурсаг, — говорит Моран и пересказывает наказ ведуньи.       Выслушав слова волка, комариный царь задумывается, садясь на молочно-белый цветок. Молча Моран разворачивается и собирается уже ступить на корягу, чтобы по ней с величайшей осторожностью добраться до берега, но голос комара останавливает его:       — Пусть сама приходит договариваться со мной, раз ей так важно выживание племени. Видно, госпожа слишком горда, чтобы даже смотреть в сторону букашки. Нет, я не выполню её условия, пока она лично не объявит его мне.       Моран едва не соскальзывает с узловатой ветви. Ах, если бы у него были такие же цепкие пальцы, как у людей и обезьян!       — Ты ошибаешься, доверяя чародейке, волчий князь, — бросает царь волку вслед. — Беги обратно в святилище и забирай мальчика. Не дай госпоже Хурсаг завершить обряд, иначе только милостивые боги знают, что ужасного может она с ним сотворить.       — Я не доверяю ей. Но не знаю других людей-целителей, — отвечает Моран, царапая дерево. — Что ужасного ведунья может сделать с Ангой?       — Чудеса госпожи Хурсаг разрушительны, — объясняет комар. — Она зовëт себя Матерью Всех Детей, но это ложь. Каждого, кто идёт против её воли, она проклинает на муки. У того, кто готов обречь кого-либо на вечное страдание, нет сердца, а лишëнные сердца не способны творить жизнь, ибо само по себе созидание — действо любви.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, иначе твои слова не звучали бы так бессмысленно. Анга не идёт против её замыслов, а мои мать и отец бессердечны, но они дали жизнь десяткам волчат. Откуда мне знать, что ты не клевещешь на этого человека?       — Глупый волк, — смеётся комар. — Госпожа Хурсаг прославилась как врачевательница и чудодейка, но на самом деле она может только губить.       Не желая продолжать разговор, Моран покидает болото. По корягам и торчащим из тины камням он прибывает обратно к зиккурату, на пороге которого стоит старуха с завёрнутым в муслин ребёнком на руках.       — Теперь он почти здоров, но кое-что в нём вылечить нельзя, — говорит госпожа Хурсаг, приседая, чтобы дать Морану обнюхать Ангу. — В нём нет цвета, что опасно. Под солнцем он будет легко обгорать, свет будет слепить мальчика сильнее, чем других людей. В пустыне его жизнь станет сущим кошмаром.       — Как приспособить пустыню к Анге? Или его к пустыне?       — Я не сумею превратить целый край. Мальчик должен будет плотно покрываться одеждой, как делают песчаные кочевники, и больше времени проводить в тени, чем на солнце. Но об этом не беспокойся. Всё это будет, как я и предвидела.       Анга протягивает крохотные ручки к морде Морана. Уголки человеческого рта приподнимаются, и ребёнок пытается что-то сказать, но что — не разберёшь.       — Ты постаралась на славу, госпожа Хурсаг, — произносит Моран перед тем, как рассказать жрице о том, что услышал от царя комаров. Старуха тихо смеётся, положив ладонь на живот.       — У каждого своя правда, — утирает она слезу. — Сколько умов на свете, столько и правд. Боги, боги…       — Ты не права. Иначе как объяснить понятие о лжи? Невежда может выдавать ложь за правду, потому что не знает разницы, но его невежество не превратит одно в другое.       — Анга твой всегда будет изгнанником среди людей, — пропускает госпожа мимо ушей его слова. — Он не сможет жить, как человек, если ты воспитаешь из него дикого зверя. Моран протягивает Анге лапу, и тот хватает волка за когтистые пальцы. Дотронуться до него не страшно. Не больно. Правильно.       — Но он от рождения отличается от других людей, — возражает Моран. — Не стал бы он изгнанником, даже если бы его воспитал человек?       — И то верно, — кивает госпожа Хурсаг. — Может, однажды он захочет измениться? Разве ты никогда не мечтал мыслить и жить, как другие волки?       Воспоминания пролетают перед внутренним взором Морана.       — Нет, — отвечает он. — Я доволен тем, кто есть, и не собираюсь меняться. Мои ум и душа, а мои старшие братья и сёстры учили меня, что сущность заключается в них, не нуждаются в преображении. Только тело, что их содержит. Порой оно подводит меня. Ты подстроишь волков под их новые земли?       Моран отрывает взгляд от Анги, который принялся дёргать его за усы. Всматривается в морщинистое лицо госпожи Хурсаг, и ведунья, кивая, отводит глаза.       — Твои собратья уже близки к цели, — говорит она. — Пора бы и тебе отправляться вдогонку им. Скоро они найдут белым волкам дом. Там будет и тень для человека, и одежда, и пища… И все будут счастливы до конца своих дней.