Occide me

Djinotan — Memories Звучание клавиш пианино присужденно разливалось по церковному гроту заброшенных надежд и отреченных грешников, отливаясь через оставленные помилованием и спокойствием залы мраморных изваяний, наполненных увядающими травами и элексирами приготовленных из них снадобий, постоянно заносимыми несчастной женственной душой, потерявшей свое утешение и решившего проникнуться не в положенное русло юношу, от коего не осталось ни косточки, ни могилки, а местный активный в панихидах храм лишь разбрасывался равнодушными вздохами и раздраженным выслушиванием безумицы, теряющей свои лучшие годы на эгоцентричное посвящение себя в руки тому, кто ей и не мог принадлежать, видимо, они даже не хотели развидеть так почитаемую жертвенность в своих кознях. Звуки клавиш, дышащих при нажатии хрупких, но смертоносных пальцев, отдавали стенаниями запертых в чуланах и подсобках Оружейных палат на Руси икон, недоделанных и заброшенных своими писцами и художниками из-за Смуты и политических репрессий Ивана Грозного, разглядывающего в каждом святом и верующем заговор преречения власти Рюриковичей; их плачущий застывший взгляд, размазанный временем сквозь слои лака, напоминал убитую косулю во время беременности, отчаянно пытающуюся найти выход плоду сквозь адское блеяние. Тонкие ноты, высеченные сквозь бойню молоточков и струн, выливались сквозь соприкосновение с кожей, как желающие прикосновения продрогшие и переохлажденные путники, кидающие жребень на изрешение заколоть одного из компании, чтобы пропитаться и обогреться сквозь зажаренные угли человеческой плоти. Каин почти не касается инструмента, чтобы не вызвать надрывное звучание и не усилить метафорические страдания, настраивая на благочестие и помилование. Его узкие пальцы с отсутствием тяжести движений и «широкая» форма ладони, выработанная именно частой игрой на клавишных инструментах с рождения, не вырывали из музыки звучание, а давали ей возможность открываться сквозь раны и ветряными вихрами гулять по окрестностям, каждый раз как в последний задумываясь о цене свободы, давали возможность птицам прочистить клювы и забыть о надобности питаться куриными горлышками и противными колорадскими жуками, вспомнив райские плодоносные деревья и жаркий вкус кустарных растений, утоляющих уже не тело, а душу. Каин не оборачивается по сторонам, его широкие, хоть из-за более утонченного склада спинно-позвонковых частей, плечи слегка сжаты, бедра прилегают друг к другу напуганной Венерой, поставленной под угрозу растраты благоухания, и пронзенным Святым Себастьяном, чьи раны наполняли монашек и верных Христу дев соком возбуждения и плотоядным чувством сакральности смерти, а грудь почти недвижимо вздымается, немного просвечиваемая черной водолазкой, облегающей к торсу, прошедшему сквозь обесчестие регенерирующих и бесполезных для всего мира ран, но навсегда поменявших его рассудок и разжарив лед. Его глаза сосредоточенно вырезали каждую деталь музыкального инструмента, погружаясь в образы покинутых и закрытых для него Небес, похожих на взбитые перины ключницами готовящейся к открытию чрева роженицы. Тусклые голубые глаза, затемненные высокими потолками и зимним мандражем ночных покровов, напоминали индиго, сталь, приковывающую, страдательную и заключающую в свое владение, изморяя до умопомешательства. Его рассудок пребывал в состоянии разрушенного города точно так же, как и окружающее, словно ковровые бомбардировки на агрессора, стирающие с лица земли народ, несчастных невинных и историю. Strange Boutique — We treat the blindness Каин никогда не знал ничего, что составляет определение ангелам, демонам и людям. Любовь или ненависть, доброта или зло, порок или добродетель, преданность или отверженность, — все казалось ему пустым словом и незаконченным творением великого ума, преждевременно покинувшего мир в заговоре инквизиции. Забавно, но он сам скорее являлся продуктом порицания церкви и ее постулатов, хотя за счет происхождения выкрутился бы в гончие, способные разрывать за свою выгоду и удел от карательств. Его возможно когда-то светлая голова полностью облачилась в наряды похоти, определяемой не столько желанием грешить, сколько своей неправильной структурой создания, призванного охранять и наставлять на путь истинный. В его же случае не происходило абсолютно ничего, громоздкое молчание сквозь попытки продернуть горло серпами божественными. Ангел резко прирывается, сменяя направление на длинную дистанцию и низкое звучание клавиш, проходя воспоминаниями по недавнему патрулю зараженных скверной и преследования неизвестного существа в процессе изучения отсеков по биологическим испытаниям на бессмертных. Последние воспоминания плотным душащим пакетом облегают его голову, заполняя рывками зачерпнуть кислорода. Его происхождение напрямую граничит с опасным и принужденным к полезной для человечества деятельностью, единственно выгодной ему лишь наличием Книги. Его существование зациклено на распаде, раковых опухолях и прозрении, схожем с экстазом. Грудь его испещрена копьями, шея обрамлена израильским разрезом, а живот выворочен наизнанку, как вскрытый фрукт, лишенный своих звеньев внутри, но продолжающий функционирование. И если бы это имело не заживленный ангельским происхождением эффект, Каину пришлось бы поддерживать свою голову вместо позвонка-атланта, уязвимую в возможности искалеченности и умерщвления из-за обрамленности плотных и прилегающих друг к другу мышц, но неимения костей по бокам, кроме плечевых образований, как солдаты в страхе на блиндаже, в обороне противника, прижавшись друг к другу, словно новорожденные котята, способные лишь растерянно кричать. Каин был бы вынужден собирать органы, не давая возможность вывалиться, как выгоревший дом в Канзасе, взорвавшийся из-за неплотно упакованного газового баллона. Плотный дым стужи снаружи проникает в его сердце зовом раствориться в нереагирующих на холод кожных покровах своего тела, защищающего от болезненного и лопнувшего в безобразии духа. Ангел безучастно, словно и не он вовсе распростер музыку перед собой как искусный торговец душ, покидает церквушку, накидывая для приличия белоснежную куртку, сливавшуюся с его цветом кожи, как анемичное преклонение обморока. Его выдает открытость шеи, которую он в страхе и одновременном вызове судьбе держит открытой, то ли соревнуясь со своей утихшей болью, то ли действительно заботясь о сохранности каких-то параметров в себе. Метель напоминает разварившийся и убежавший суп, в который попали струпья больного быка, и вонзается в глаза невнятным месивом, порошит снежный ком, выносит свою ярость, к которой все привыкли и опасаются нового пришествия лишь из-за рефлекса беспомощной реальности. Каин располагается на небольшом утесе, почти ложась на снег, напоминающий Бэмби, рыскающего в снегу свою покрытую снегом мать. Его руки раскидываются на землю, как ветви болеющих берез, скомкавшиеся друг с другом и напоминающие гнезда ворон, в прикосновениях желания провалиться внутрь в объятиях насекомых и могильных обитателей, по счастливой случайности награжденных возможностью не рыскать ближайшее кладбище. Его сердце обречено стучать, а характер закален думать о своей жизни как о возможности свершения хоть чего-то стоящего, а иначе слишком грязно и унизительно помирать некем. Цветы завядают, когда замечают поступь Каина, а свирели перекликиваются в предупреждении опасности, способной превратить благоухающий луг в пустынное обиталище смерти, и архангел Гавриил в его случае извещал бы лишь смерть Марии вместе с Сыном Божьим, как паразит плещущимся в лоне несчастной девственной девушки. Каин находит объятия утешения в этих неотступных буранах Роткова, определившего его принадлежность мраку в самой родной форме. Каин — не самозванец, но и не нареченный, он лишь последователь вульгарного дебоша в честь престола, способного его лишить головы в самых сладких фонтанах артерий и рек сказочной дичи, фаршированной стальными пулями. Глаза прикрыты, как ставни русских изб во времена Мамая, а волосы распадаются струнами лиры, испорченной варварскими набегами. Его душа замирает в неподвижности, роковым мечом заточается в проклятые земли, и тут же начинает таять и кровоточить от голоса, с ноткой пошатнувшегося равнодушия разгорающегося рядом. Лэйн, укутанная как сайгак и занимающая меньше пространства, чем ее шуба, пытается различить сквозь завывание снега Каина и его дыхание, постоянно жмурясь и отворачиваясь от летящих комьев. Ее руки охватывают его собственную, как паучиха, которую пришлось прихлопнуть с паучатами, и пробегается пальцами по почти замершему вместе с ним пульсу. Она проявляет шаткую хладнокровность в обследовании и явную тревожность в подрагивании плечевых мышц, вероятно, тики и заболевания вегетативной нервной системы преследуют ее давно, и чувствует ангел ее сквозь способность разбирать чужие настроения физиологическими воздействиями на него. Каин приподнимается, наблюдая за малым шоком в дрожащих зрачках напротив, и спешит успокоить Лэйн. — Слушай, все в порядке, знаю, для тебя это странно, но подобные вещи успокаивают меня, — замшело ухмыляется он, поправляя разбившиеся по разным сторонам света волосы. — Лэйн, все правда в порядке, по какой причине ты искала меня? Девушка раздраженно вздыхает, чувствуя неприятный укол уязвимости, и резко хватает Каина за ворот куртки, чтобы привлечь не совсем находящееся рядом с ней внимание ангела. Echo — The killing moon — Во-первых, я действительно не хотела бы найти тебя.. — Лэйн прерывается, раздумывая над и так пожертвованной ей в минус своим смыслом формулировкой. — Найти тебя истерзанным и выброшенным, жалко растерявшим силу и энергию, — он не удивляется ее привычному напору и странным замашкам все нежные вещи выравнивать в колючих шипах, — ну и, конечно же, мне действительно было страшно за тебя, это кощунство, если бы я не волновалась твоим благополучием. Каин с вызовом приподнял брови, отметив про себя: «Ты и есть прямая антитеза моему благополучию и его же формула в одном создании». Лэйн понимает, что смысла словам между ними больше не остается, ей не хочется зажмуривать глаза и открывать рот в бесполезных наречиях, звучащих хуже всяких проклятий. Она молчаливо отстраняется от Каина, решив, что их контакт превысил приятные ей лимиты, и кивает головой вперед, понимая, что сейчас он в таком состоянии, что согласится на все что угодно и безропотно, даже безвольно смирится с любым событием. Она не знала тому причины, не понимала прошедшего времени и связи с его самочувствием, и лишь ведалась простым чувством правильности находиться рядом с ним и не позволить растаять, раствориться, как подснежник в снегу. Или же он и был этим снегом сам по себе? Лэйн приводит парня в свою комнату, лишенную соседей и находящихся поблизости из-за общего собрания, призванного на более близкое объединение и отдых, от которого девушка заведомо настойчиво отказалась. Она ощущает как его отсутствие проникает и в нее, и ему ничего не нужно делать, чтобы повлиять, ничего не нужно предпринимать, чтобы изменить вялотекущие процессы организма в ней. Он опрокидывается на диван поблизости с ее кроватью без любого предложения или же подтекста, и Лэйн замечает, что на самом деле он вновь решающе о своей отверженности заранее обозначает свое нежелание занимать чужое пространство. Кровать слегка скрипит, слегка придвинутая краем к дивану, и отражает волю обитателей в своей непропорциональности. Ангел почти не моргает и иногда направляет взгляд на Лэйн, сейчас решив зациклиться на ее темных глазах, иногда перекидывая на намокшие в следах снежинок черные волосы. Она принимает немой диалог, ответно рассматривая холодное раненое сердце, бьющееся сквозь застывшие хрусталики. Тянет свою руку к прядям, поправляя за ухо и в покровительстве или же крайней измотанности поглаживая по щеке Каина. — В такие моменты ты мало чем отличаешься от мертвого, это определенная плата за ангельские силы или же? — решает разрезать пустотную молчаливость обращенной молитвой к нему Лэйн, прокусывая из привычки губы, по которым петляет в гонке за наблюдение кровеносных сплетений и набухшей крови ангел. — Нет, это мои личные особенности, как видишь, я предстал перед тобой не в прозрелости, а крайней слепости, — прерываясь на усилия преобразовать ощущения в слова, отвечает Каин, — порой мне так хочется уповать на Бога, как делают это люди, но даже если бы он существовал, он в то же мгновение согласился с идеологией своего соуправленца, приведя свою битву с ним в мирный резонанс единого чувства отвращения. Лэйн понимающе кивает ему, убирая руку от лица и перенаправляя к напрягшимся позвонкам, как у зайца, затравленного на охоте. Белые лилии расцветают в болезненном отсутствии румянца на его щеках. Мягкие касания, продавливающие ангела внутрь, как плюшевую игрушку, оглаживающие мышцы рук и приобнимающие в придвигающемся ближе положении. Она растекается по нему, как залив забирает в себя распростертые раны входящего человека, и переходит на полушепот, отражающийся в его подрагивании. — Каин, ведь есть что-то, заставляющее тебя громоздко падать о пол каждый раз, даже когда ты знаешь, что рассекаешь небеса подобно ласточке, да? — Мне больно, Лэйн, — резко вырывается из него, кажется, еще чуть-чуть, стукнет слеза и расставит его кошмар по частям к стенке, — лишь выбери где быть освежеванным, — и я знаю, что заслуживаю наказания, чувствую гильотину над своей шеей, как дыхание смерти рядом с покойником, отсчитывающим пульс в надежде выздоровления, но, в отличие от него, мой палач мертв, как и все, кто намекали мне на него в силу моих несоответствий, непокорности и... недостоинства. Руки хрупко и боязливо смыкаются на собственной груди, а брови широко расправлены в силуэте ужаса, осознанного и перетекшего в его основание создания, к которому впоследствии становишься безразличным, как и к любому приговору, долго висящему над тобой. Лэйн разбивается о скалы его заостренных скул и смягченных губ с переливами в проницательные глаза, абсолютно разделяя его личный кошмар, впрягаясь в его суть и назначение. Она бежала к нему движениями и взглядами, как Тереза Авильская, посвящающая акафисты Господу Богу ее, единственному мужу, способному отвести прелюбодеяние и сакрально подарить любовь, не секуляризируя ее посыл, но явно давая возможность отвергнуть каждого, кроме Бога внутри нее, зажегшего елей, пролившего миро к ее ногам. — Ну и плевать на наказания, мы сможем избежать всего, что даже предрешено вдвоем, ты знаешь, что я тоже... Достаточно опасный человек для других. Я никогда не честна, не желаю людям хорошего и не представляю для них ни малейшего счастья, я вспоминаю, когда на моей душе скука и голод, храню в сердце, когда понимаю, что больше негде, использую как старый склад для молчаливого хранения. Мы способны изгнать наших демонов и приручить их друг у друга, сорвать каждую маску и спалить лица до тла в нежных ухищрениях, верь мне. Лэйн властным движением погружает голову ангела на свою грудь, переливающуюся в желании отразить его участившееся дыхание, словно еще чуть-чуть и он захнычет. Она могла бы разможить его голову прямо сейчас, и с таким увечием он бы с трудом справился, могла бы предать его, использовав в своих кознях желания выжить и возыметь над всеми, но сама лишь проникающими сквозь волос касаниями оглаживает голову ангела. Всеединство, предложенное Платоном, отражается в их взглядах, к которому ведет хищным маршрутом испытаний женщина, не знающая границ и понятий о милости. Каин протягивает руки к ее талии, словно желая пробраться сквозь ребра и притаиться неразорвавшейся бомбой в объятии; пальцы статияно сжимаются сильнее в неясном и размытом страхе, изящные в кротости желания ее покровительства и одновременной страсти возвыситься над ее душой и бережным махом крыла заставить сбиться с намеченного курса ее жестокие громкие мысли. Лэйн испытывает удовлетворение от телесного контакта с полуживым созданием, напоминающим сплошные разорванные и кровоточащие нервы, запутавшиеся друг с другом, ей хочется отбелить его имя и вторгнуться в эту сложную систему, заставляя резонировать с ее хаосом. Девушка местами грубовато цедит белоснежные пряди между пальцев, как играющийся хищник с загнанной жертвой, решивший, что теперь они наравне. Хотя она знает, что в ее случае с Каином все роли перемешались и столкнули ее в неизведанную пропасть. — Каин, — он оборачивается на ее зов, губы его сокрыты зрелостью грудей, и лишь зоркие глаза вычеркивают в ней целый шахматный проигранный ход, — я хочу заставить тебя наполниться жизнью. Что ты предпочтешь? Ангел резко содрогается, привставая с Лэйн, и с напускной задумчивостью специально игнорирует ее вопрос; она видит как его плечи расправляются, а собравшиеся сморщенные складки лба разглаживаются в улучшении самочувствия, скорее всего вызванного близким контактом и возможностью посвятить свою боль другому созданию. Мачеха-природа, приютив гнилые фрукты и превращая их в «немецкий голубой» с отливом церковного золотого, явно давала намек, как бы не пришлось расплачиваться за все это зло, взирая на прекрасное тело и ужасную душу. Лэйн проходится рукой по груди мужчины, обращая внимания на лиловые вены, распускающиеся в сосредоточении ее внимания на шее и руках, ныряя второй к его шее, сминая кожу и то и дело напарываясь на ее костлявое строение. — Мне хочется тебя съесть, как апельсиновую мякоть, разъедающую десна, — Лэйн прислоняется к заветному месту и слизывает скопившуюся тревожность, помечая языком его гласный стон болезненной одинокой души и отмирающего сердца, реанимируя проводящие огненное пожарище окончания. Девушка выцеловывает его шею, словно тот является жертвенным ягненком, и они меняются местами, продолжая мистерию страшных снов и пыток, изучая изувеченные частички души через касания, не переходящие в сексуальный подтекст. Поцелуи — раскаленные клинки, объятия — сжимающие тиски тягача, разрывающего жертву на стороны компаса, а слова — преступления, прописанные уголовным делом, но отмытые кровью младенцев и девственниц, прикосновения и чувства — олень, срубивший манты о древесные основания, и униженный собственным организм, неспособным произрасти новые. Сезоны проходят, и луна может смениться заходящим солнцем, прячась в инородных облаках, травоядные смогут научиться переваривать изнутри пожирателя и предрешать справедливую кару. Они оказываются одними из них. В нем бурлит кровь, сходившая с вавилонских красавиц, отдающих себя в божественном ритуале дани богу, и отравляет едкое сердце в вечном сопутствии разорвать себя на части и быть скормленным беркутам.