...и крыльями укрою от любых невзгод

Наверное, божествам молиться бессмысленно. Ибо молитвы эти остаются в воздухе противным звоном срывающегося голоса витать, пылью на обшарпанных поверхностях оседая, ублюдским пеплом на душе, удушливым сигаретным дымом в лёгких, тёмными пятнами впитавшейся в землю крови, без смысла солдатами пролитой. Ради благой цели. Ради родины. Ради родного дома, в коем жена и дети, зубы до противного хруста сжимая, прячутся, такие же пустые молитвы в воздухе оставляя, что на языке горечью оседает. Наверное, божествам плевать на проблемы смертных. Наверное, они не слышат. Не слушают. Не хотят слушать. Наверное, божеств и не бывает вовсе. Ибо будь где-то там, наверху, среди бескрайних простор небесный замок, город, страна, царство или хотя бы что-то, где бессмертные могли бы обитать, голоса людские, срываясь, долетали бы до божественных ушей, криками умоляя помочь, спасти, уберечь, защитить. Нет божествам дела до проблем существ, внизу живущих. Табачный дым в груди горьким теплом сердце согреть пытался, да только не было в том месте ничего более, что биться могло. Дыра, что червоточину напоминала, противно ныла, напоминая о полученных ранах, что хозяином еле живущего организма благополучно игнорировались, и будь проклят тот день, когда этим жестоким ублюдкам захотелось их дом себе забрать. Сигарета тлела, сердце не билось, как не заводи, и мыслями Мальчик-спаситель был где-то на уровне божеств, что молча наблюдали за тысячами таких же, как он: маленькими, жалкими. Смертными. Смерти, казалось, точно так же плевать на их потуги, да только она менее жестока, чем Жизнь, что вместе с божествами на них смотря сверху, будто издеваясь, всё новые и новые испытания подкинет, раз за разом заставляя выживать, в жертву всё самое дорогое принося. Будь Экко божеством, не позволил бы этому случиться. Всех бы спас, даже, если себе в убыток. Даже, если придётся пожертвовать всем. Только не другими людьми. Только не теми, кто сердцу его, сейчас бездонной дырой заменённому, был более его собственной жизни дорог, кому он готов был последнее отдать, только бы рядом были. Наверное, божества над ним издеваются. Ибо нет более тех дорогих ему людей, что ночью ещё улыбками своими душу его согревали и так усердно готовились к предстоящей битве, в коей смело погибнуть могли, в этом мире всю жизнь и родных оставив. Нет более многих друзей его, что столько лет, плечо подставляя, руку протягивая, рядом с ним были, во всем, чем можно было в их случае, помогая, и будь он проклят этими самыми божествами за то, что спасти их всех не успел. Нет более длинных кос, что в сгоревшем баре остались морскими волнами, в огненном шторме сгорая, вместе с сожалениями и виной, что душу ублюдским червём выедали. Волосы воспоминания хранят, и, наверное, в этом была причина внезапной смены её имиджа, а, может, косы эти тяжёлым грузом прошлого за ней тянулись, на два шага назад возвращая. Наверное, божества — жестокие твари, которые плевать с высоты своих небесных домов хотели на смертных. Сигарета в пальцах тлела, жаром обжигая, и пепел, по ветру развиваясь, напоминал ему синие косы, что таким же пеплом обратились. Дым табачный облаком серого неба к небесным чертогам стремился в намерении отравить собою бессмертные лёгкие, и будьте прокляты, блятские вы божества. Перо воронье волей пальцев мужских в руке крутилось, отблески огней городских блестящими ворсинками ловя, и было в сиянии этом знакомое что-то. Нечто, что когда-то давно, в другой жизни, так же светом своим внимание притягивало, и глаз не оторвать от зрелища сего, ибо прекраснее этого могла быть только улыбка её, в этом сиянии только ярче горящая на губах этих, что так и манили в одном лишь намерении: прижать свои и задохнуться от чувств, сердце переполняющих, и нехватки воздуха. — Если я погибну, — тихим скрипом в ушах, слова унося далеко к небу, к божествам, коим на слова эти плевать абсолютно. Он голову опустил, глядя в глаза пурпурные, что на горизонт невидящим взглядом смотрели, будто в поисках истины, смысла жизни и целей. Она, взгляда пристального, бровей в возмущении нахмуренных не замечая, только тихо говорить продолжит, пробуждая в голове светлой мысли тёмные, рождая в душе тревогу, в сердце боль тупую, на губах горьким дымом сигареты, что раньше не пробовал никогда, просьбу выжить ощущая, так и не давая словам на волю вырваться. Зря. — Обещай, что будешь жить, — шёпотом, — И я прилечу к тебе в образе ворона... Сигарета лишь фильтром, в пальцах зажатым, осталась, оставив его так же, как и владелица блятских наркотических пурпурных глаз, когда-то длинных кос и безумной улыбки, что во время битвы против ублюдков Силко раз за разом отвлекала юного предводителя Поджигателей, и тот получал битой по голове, ножом в рёбра и раскрашенной пулей по касательной. Курение успокаивало, вызывало зависимость, точно Шиммер, что по венам Героини Зауна вместе с адреналином кровь разгонял, и, если бы не это напоминание, наверное, ни смертные, ни бессмертные не заставили бы его даже коснуться этой дряни. Тера объявила вчера на всю поджигательскую деревню о своей беременности, и гуляли жители её всю ночь, благославляя не родившееся ещё дитя их вождя, что солнцем новым стало для людей, смысл жизни потерявших. Война, что города-близнецы помирила, почти семь лет назад закончилась, да только раны, ею оставленные, до сих пор заживают. Мучительно медленно, болезненно долго. Будто напоминая о пережитом, белой вспышкой перед глазами являясь, ярким маревом, ослепляющим светом солнечным. И даже самая незначительная, но хорошая, новость в сердцах людей ярким пожаром радости горела, вселяя надежду в людские души. Надежду на лучшее. На счастливое будущее. Фильтр далеко вниз полетел к сородичам своим, на заунских улицах армиями разбросанным, точно отряды Миротворцев, отравляя едким дымом лёгкие местных. Табачным или Серым небом — всё одно. Новая сигарета тотчас выглянула из пачки, поддетая мозолистыми пальцами, и подожжён был кончик её зажигалкой, что почти семь лет назад клочок бумаги с заветным именем в воздух отправила в руки ветру, что унёс огонёк этот к другим таким же. Огонькам, что теперь зажигался ярким пожаром в людских сердцах при упоминании имён тех, кто смертью героической на битве пал, кто родных теперь только с высоты божественных небес увидит, где бессмертные за душами смертных наблюдают, брезгливо вниз на живых сородичей героев тех смотря. Экко не пожелал бы судьбы такой дитя своему и старался теперь лучше жизнь его ещё не начатую сделать, условия в деревне их тайной улучшая, чтобы сын его или дочь судьбу отца не повторяли, путь к солнцу зубами не выгрызали, в мире таком жестоком выживая. Даже, если у детей его светло-голубых волос не будет. Даже, если не увидит он с собою рядом глаз цвета ублюдского наркотика, что сиянием своим безумным душу его освещает. — Тогда всё будет хорошо, — жестоким обещанием, кровавой подписью внизу листа на договоре с Киндред, — Обещаю... Даже, если косы синие теперь только во снах тревожных, вспышках воспоминаний, в галлюцинациях видятся голубыми волнами, синим небом, яркими красками на пальцах, в шуточной схватке перед кровавой баней оставшимися. — Если родится девочка, — обращаясь к перу вороньему, в руке, от сигареты свободной, лежащему, — Назову её твоим именем...