◇◇◇

Ты медленно оборачиваешься к сестре, поправляя, промокшее насквозь, белоснежное льняное платье; в приглушённом свете купальни подол скользит по горячей воде вслед за твоими движениями, подобно хвосту betta splendens — бойцовой рыбки, отчего ткань неприятно липнет к телу, путаясь в ногах. Ты чувствуешь острую необходимость снять одежду, но подавляешь её, компенсируя раздражённым расчёсыванием, уже и без того, травмированной кутикулы на большом пальце. — Не хочешь остаться? — спрашиваешь скорее ради приличия, заведомо зная ответ. Девушка, чья внешность практически полностью (за исключением куда более выраженной ухоженности) идентична твоей, отмахивается и медленно опускается в воду, удовлетворённо выдохнув. Протягивает руку в безмолвной просьбе (хотя, скорее, в требовании), и даже не глядит на тебя, зная, что, так или иначе, подчинишься. И она права, пусть и не до конца в своей искренней, до ужаса навязчивой, вере, что тебя жизненно необходимо направлять. Ты послушно передаёшь кувшин с амброзией и садишься следом, малую толику расслабляясь. Напряжение в плечах уходит, и желание содрать с себя кожу (лишь бы та не соприкасалась с отвратительно мокрой тканью, фу) немного отступает, позволяя вновь сосредоточиться на окружении и, собственно, сестре. Без последней, обычно, и дышится легче, пусть её регулярные визиты, вызванные эпизодическими приступами скуки и доброты, тебя ничуть не расстраивают. Что уж тут говорить, расстроить тебя, в принципе, непростая задача, успешность которой зависит исключительно от того, поймёшь ли ты, вообще, что тебе сейчас, будто бы, плохо. Атанасия, по натуре, победительница. О том, что она гений воплоти, прирождённый лидер, умница и красавица ты слушала дифирамбы, которые возносили в её честь с завидной частотой говорливого попугая, сколько себя помнила. Наверное, это въелось в твой мозг уже на физическом уровне без присущего подобным сказаниям преувеличения, потому что сравнивали тебя с ней с регулярным постоянством едва не с самой утробы матери. Быть может потому что ещё в младенчестве ты рассеянно реагировала на внешние раздражители совсем не так, как другие дети, не сильно прогрессировала в способности держать голову прямо и поздно научилась говорить, родители решили, что целесообразно будет распределить ресурсы в пользу ребёнка правильного, а не бракованного. Ты могла их понять — люди они были бедные и логикой не обременённые. Может потому и почили преждевременно: гангрена и гипогликемия. Конечно тебя любили… наверное. Ты предполагала, лично всей глубины этого, казалось, простого чувства, не испытывая, либо не имея возможности понять его так, как понимать было принято. Не то, чтобы это тебе было важно: внимание социума, даже ограниченного твоими непутёвыми членами семьи, вызывало у тебя исключительно усталость и навязчивый зуд, потому ты старалась не привлекать к себе лишнего внимания, что значительно уменьшало для тебя вероятность предстать перед обществом в нелицеприятном свете. Именно поэтому ты довольно быстро потерялась в тени Атанасии, предпочитая мирно сосуществовать с ней, как маленькая грязная лужа у берега беспокойного моря, которое своими волнами тебя не восполняло, к сожалению, а отбирало последнее. Возможно, (вероятно) сказался тот факт, что ты крайне удобно всегда была рядом, а к хорошему, как известно, привыкание возникает быстро. Наученная детским опытом, ты, по первому требованию, отдавала ей самое лучшее. Начиналось с банального — игрушки, которых у тебя было не то, чтобы много, и неясно, было ли её желание заполучить рваную куклу, ранее прозаично упавшую в лужу телячьей урины, делом принципа, или жалости к пострадавшей тряпочной Дамалис (как она сама её позже окрестила). Это не было затруднительно или неприятно, в целом, потому что куклы интересовали тебя не больше, чем систематически повторяющийся скрип родительской кровати (каждую ночь ровно час спустя после полуночи). По мере взросления интересы Атанасии росли, переходя на платья, украшения и навязчивых молодых ухажёров. Впрочем, очень скоро одеждой ты не была обделена, так как непомерная любовь к сладкому, которое сестра стратегически таскала из твоих запасов (намеренно прибережённых для неё же), быстро вытекла в её неспособность втиснуться пышными молочными бёдрами в твои многострадальные платья. Забирая твои вещи, она не сильно огорчилась этой утрате, поскольку изначально поступала так из, воспитанного в ней годами, невинного эгоизма, а не из желания досадить. Напротив — это значительно повысило её популярность среди противоположного пола, которому теперь всегда было за что ухватиться в тени ветвистых деревьев. Ты никогда особо не злилась на неё: своим пёстрым поведением она перетягивала на себя всё досаждавшее тебе внимание, да и добротой была не обделена. Раздражало лишь то, что она, похоже, возлагала на тебя определённые ожидания, и не всем из них ты готова была следовать в осознанном возрасте. По мере сепарации ты пришла к неприятному, до зубного скрежета и чего-то похожего на чувство вины, выводу, что в жизни могут быть и те вещи, которые отдать сестре по первой просьбе ты не захочешь. Это чувство было чем-то освежающе новым настолько, что ты, на какое-то время, абсолютно потеряла фокус внимания, начав делить обыденные вещи на закономерности, забывая о поставленных задачах и потребностях. Вместе с тем пришёл и стыд, потому что прозреть, до банального просто влюбившись в мужчину, казалось чем-то возмутительно позорным. — И нравится тебе здесь бездельничать? — из размышлений вырывает вопрос сестры, чей голос, от внутреннего, мало чем отличается, — я не про купальни, если что. Ты выводишь круги на воде и неприятно кривишься, когда та попадает в свежие раны у надкушенного ногтя. Холодной головой ты всегда выбирала собственную безопасность, а не бессмысленные амбиции, которые с твоим складом ума казались безрассудно глупыми и наивными. Нравилось ли тебе коротать дни в наиболее безопасном и стабильном городе Амфореуса? Ничуть, но шум и осточертевший дневной свет были терпимой платой за иллюзию стабильности, которую могла предоставить тебе Охема. — Да, нравится, — врёшь откровенно и без капли стыда, — а тебе в Роще чахнуть нравится? Мне ещё со времён учёбы надоело. Атанасия тихо смеётся перезвоном колокольчиков. От крепости амброзии и жара её щёки налились красным, как спелые яблоки, а в глазах появился знакомый игривый блеск. — Так я для того и училась, чтобы там остаться. И ты тоже, вообще-то. Точно не хочешь вернуться? Кривишься. Твоё неумение работать с людьми значительно урезало всевозможные перспективы карьерного роста, а маниакальную фиксацию на конкретной идее самостоятельно контролировать у тебя не было, ни возможности, ни желания. — Нет, спасибо. Мне и школы хватило, — отвечаешь, забирая у сестры кувшин, чтобы сделать глоток. В трезвом виде такие разговоры не ведутся, в твоём случае. Тревогу, которую вызывали мысли о Роще при разговорах с сестрой, отмести казалось чем-то дико сложным, поскольку это место и спровоцировало твой первый яростный, до участившейся стереотипии, приступ жадности. Его обитатель, если выражаться точнее, но чувства к мужчине по-прежнему казались чем-то до одури противоестественным. Даже взаимные. Атанасия щурится и пристально глядит на тебя, пытаясь прочесть реакции в твоих незамысловатых ответах. Тебя это нервирует, как и любого нервировали бы попытки залезть к нему в голову. — А я слышала, что ты часто бываешь в роще, — протягивает, словами выбивая кувшин у тебя из рук, который ты едва успеваешь схватить прежде, чем пьянящая жидкость разольётся между вами, — а почему ко мне не заглядываешь? Ты растерянно приоткрываешь губы и быстро, против воли, моргаешь, глядя на Атанасию. О своих, не обременённых нравственностью, походах ты не распространялась, и с ней ими делиться, совершенно точно, не собиралась. Возможно, для тебя приоткрытие завесы тайны не было бы сопровождено необъяснимым страхом, если бы ты не знала, что из вас двоих не только ты питала интерес к вашему общему-бывшему профессору. За признанием непременно последовала бы истерика, которую твоё хрупкое восприятие, не в силах переварить, посчитало бы фатальным ударом и снизило твою работоспособность до нуля. При этом, ни ты, ни Анаксагор не утруждали себя тщательным сокрытием следов вашей привилегированной дружбы; потому что его репутацию это не испортило бы больше, чем он сделал это сам, а ты считала нецелесообразным тратить такое количество ресурсов на прятки от одного единственного человека, который мог в малой степени подпортить тебе жизнь. — Не хочу тебя отвлекать. У меня там свои дела, — натянуло улыбаешься, растягивая губы так же, как намеревалась растянуть свои безоблачные деньки. Атанасия в детской манере дует алые щёки. Подползает ближе и обнимает за руку, прижимаясь мокрой грудью к твоему плечу. — Ну, ты меня не отвлекаешь, — тянет сладким, как мёд, голосом, видимо позабыв, что ты не одна из её несчастных жертв мужского пола, готовых падать к ней в ноги, силясь ухватить хоть одно ласковое слово, — не секретничай. Сёстры всем должны делиться, помнишь? «А когда ты, вообще, со мной хоть чем-нибудь делилась?» — думаешь, но не озвучиваешь, оставляя слова навязчиво проигрываться в голове утомляющим циклом. Ты входишь в аудиторию почти бесшумно, и лишь лёгкий отзвук, с которым твои поношенные (ты можешь позволить себе новые, просто найти подходящие слишком сложно!) сандалии касаются пола в полной тишине, выдаёт твоё присутствие. Эти стены тебе анатомически хорошо знакомы — ты была их постоянной гостьей, как во время своего обучения, так и после. Картина не менялась с годами так же, как не менялся и сидящий за столом Анакса в дрожащем, ярко-оранжевом пламени свечи застывший во времени. Главным преимуществом Рощи, в твоих глазах, был приятный сумрак и тишина, чем, увы, не могла похвастаться режущая глаз и рьяно раздражающая рецепторы Охема. Поистине забавным совпадением было, что Атанасия, в свою очередь, чахла, как чаморошное растение, без дневного света, и не представляла свою жизнь без городской суеты (потому и удосуживала тебя регулярными визитами, пользуясь всеми доступными прелестями). Не говорило ли это лишний раз о том, что при рождении вам были присвоены совершенно чужие роли? Быть может поэтому каждый новый шаг для тебя ощущался подобно тому, как если бы ты по колени увязла в горячем песке. Еретик (как его много кто называл, изобретательно избегая обращения по полному имени), глядит на тебя с едва заметным проблеском любопытства, про себя отмечая каждую незначительную деталь: от взлохмаченных пересушенных волос до обкусанных и обветренных губ, сомкнутых в тонкую линию и как бы предвещающих утомительный, в своей неприятности, разговор. — Полагаю ты здесь не для того, чтобы проведать меня, — говорит устало и, кажется, недовольно. Учитывая, что тебя не было целую неделю, от твоего присутствия он ждал явно не душевных терзаний, а, как минимум, горизонтального положения среди измятых простыней. Что говорить, ты и сама не заимела за собой настолько чистосердечной благопристойности, чтобы хотеть чего-то менее филистерского. Но, тем не менее, вздыхаешь, заправляя за ухо выбившуюся прядь в жесте, присущем настоящей скромнице. — Хотела узнать, как дела у Атанасии. Анакса вскидывает бровь, во взгляде демонстрируя холодное недовольство. Не секрет, что твоя фиксация на, не содержащем чего-то даже отдалённо похожего на чувство такта, но, «несомненно» бесценном мнении твоей сестры его непомерно раздражала. — Спроси её сама. Она твоя сестра, не моя, — отвечает тихим, шелестящим голосом, с провокацией взывая к твоей внутренней язвительности, которую ты так упорно подавляешь большую часть времени, чтобы общество не посчитало тебя плохим человеком. — Она не разговаривает со мной, — отводишь глаза, не выдерживая его цепкого, как репей, взгляда. Не любишь, когда он смотрит так пристально и то лишь сопутствующее обстоятельство твоей постоянной тревоги и неуверенности. Анакса чувствует. Прикрывает глаз и поднимается из-за стола с тихим вздохом, пальцами проводя по шероховатой деревянной поверхности, что вызывает в тебе ещё больше неприятного зуда. Никак издевается. — На то есть причины? Абсурд, неужто ты могла перед ней чем-то провиниться? — спрашивает, и в тоне его отчётливо слышится ирония. Ответ он знает прекрасно, не хуже твоего, просто силится услышать правду конкретно от тебя. Ты несколько смущаешься, но столь неочевидно, что человек непросвещённый едва ли смог бы уловить в твоих глазах лёгкий стыдливый проблеск. — Из-за нашего с тобой… близкого общения. Он усмехается приподнятыми уголками губ несколько насмешливо. В некотором роде, исключая вопиющее раздражение, его это забавляет. После стольких лет лицезрения твоего неотягощённого эмоциями лица, украшенного пустыми глазами мёртвой рыбёшки, несчастно иссыхающей на берегу, видеть в тебе проблеск живости и здорового эгоизма доставляло определённое удовольствие. — И только? — А что ещё? — хмуришь брови, нервно расчёсывая кутикулу уже на среднем пальце, — сам знаешь, как она к тебе относится. Взгляд Анаксы заостряется на тебе, вырывая воздух из лёгких. Еретик делает шаг вперёд, пристально осматривая твоё нервно подёргивающееся лицо, тем самым подтверждая их до забавного лёгкую и, пожалуй, единственную с Атанасией схожесть: оба постоянно пытались тебя подловить. — А, понятно, — пробормотал он низким, задумчивым голосом с пикантной долей высокомерия, которое из его уст особо обидно не звучало, — вот в чём дело. Изучает плотно сжатые губы и дрожащие веки, которые начинают моргать всё чаще по мере того, как он приближается. Замечает, как медленно ты отступаешь назад — к двери, пытаясь соблюсти минимальную, чтобы называться приличной, дистанцию, пока не упираешься лопатками в твёрдую поверхность с очаровательной беспомощностью. — Чувства Атанасии меня не касаются, — заявляет строго, словами орудуя, как хлыстом, чтобы точно донести истину с первого раза. Это напоминает тебе интонацию, в которой он, как правило, читал важные лекции и отчитывал непутёвых студентов вроде тебя или одного белокурого, печально известного Златиуса; в общем, интонацию, от которой ты плавилась бессовестно, как истекающая мёдом пахлава. Останавливается подле тебя, перекрывая все пути к отступлению, — и твои тоже. Если только тебе больше нечего мне сказать. Наклоняется, отчего мятного оттенка волосы касаются твоего плеча совместно с нарочно выдыхаемым им горячим воздухом (нарочно, потому что дышать ему сейчас вовсе не обязательно). Он был достаточно близко, чтобы ты могла сосчитать цветные пятнышки в его радужке, увидеть, как расширились его зрачки в тусклом свете пустой аудитории (хотя, как правило, они расширялись при взгляде на тебя не только в интимной темноте). Достаточно близко, чтобы поцеловать, если бы ты осмелилась. Но он бы не стал, потому что не уверен, хочешь ли. — Я просто хочу быть уверена, что с ней всё в порядке. Пусть обижается, если хочет, но она мой единственный живой родственник, вообще-то, — закатываешь глаза, воедино соединяя мелкие трещины, узоры и прозрачные паутинки на потолке. Он выпрямляется, давая тебе больше личного пространства, на что ты облегчённо выдыхаешь, коротко, благодарно кивнув. — Она в порядке, если для тебя важно. Работает и доставляет проблемы в привычном ритме, — говорит, неспешно направляясь обратно к столу размеренными шагами, — ты действительно переживаешь за человека, которых гораздо более приспособлен к жизни, чем ты, или просто используешь её как оправдание, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с собственными истинами? Вопрос риторический, Анакса не ждёт ответа, но ждёт, что ты всерьёз подумаешь об этом. Но тебе и думать нечего, конечно тебе тревожно от того, что на тебя затаили обиду, учитывая, что социальные взаимодействия, и без того, давались тебе невыносимо тяжело. Общество тебе претило, но без него никак, а тех, кто был готов поддерживать с тобой хотя бы подобие контакта, было критически мало и теперь, кажется, стало ещё меньше. Он опирается о стол, принимая расслабленную позу. Устало глядит на тебя. — Это всё? Ты узнала всё, что хотела? Ты опускаешь голову, всё же расчёсывая кутикулу до едва заметных кровавых капель. — Говоришь так, будто обижен, Анаксагор. Но я переживаю за неё, потому что именно так и должно быть, — говоришь, наблюдая, как черты его лица разглаживаются. Твоя почтительность была его досадной уязвимостью, и не проявлять к тебе ответного уважения он не мог. Всё же ты всегда была спокойной и, как правило, соблюдала субординацию, пусть и случались редкие эпизоды, когда ты позволяла себе… вольности. Проявлялись они далеко не в обращении к нему по вызывающему сокращению его полного имени (иначе ты бы, вероятно, не вызвала в нём столько противоречивых эмоций и тихого трепета), а в мелких жестах, которые прослеживались в твоём к нему обращении, когда вы оказывались наедине за плотно закрытыми дверьми. Твои прикосновения, на первый взгляд, невинные, но изучающие его тело с дотошной внимательностью, когда ты, привычно забывшись во время предварительных ласк, погружалась глубоко в свой спутанный клубок мыслей, который разобрать на нити не смогла бы и самая умелая швея; твоё странно маниакальное желание, то и дело, заглянуть под повязку, или стянуть резинку с его волос (последнее было ещё вполне терпимо). У тебя был потенциал успешного, не обременённого сильными эмоциями, учёного, но непомерно эгоистичная жажда безопасности и нежелание покидать зону комфорта душили его на корню, и Анакса не мог тебя за это винить. Во всяком случае, он не видел ничего скверного в твоём желании наслаждаться жизнью, которая, в ваших реалиях, могла в любой момент трагично оборваться (твои родители тому хороший пример). — Должно? — он усмехается, — сейчас, говоря о своих эмоциях, ты упоминаешь их как должное. Но напомню, если бы ты поступала, как «должно», то априори не оказалась бы в подобной ситуации. Ты натянуто улыбаешься, размазывая по пальцу кровь, которую хотелось срочно слизнуть. — Меня устраивает всё в таком виде, в каком оно есть сейчас, — отвечаешь, — ну или почти в таком виде. Резкие изменения привнесут хаос, а я этого не хочу. Он осматривает тебя с едва заметной усмешкой. Ты отличаешься от своего окружения, но не так, как отличаются главные героини романтических историй, пестрящих высокопарным слогом и похотливыми сценами с уморительными метафорами. Ты плохо воспринимала новую информацию, но могла с головой уйти в интересующую тебя задачу до такой степени, что забывала о своих естественных человеческих потребностях. В такие моменты до тебя было не докричаться, но свою работу ты выполняла отменно, тут же, как назло, ломаясь, когда дело доходило то тривиального объединения в группы. Тебя не любили, да и ты не любила никого, а твоя забота о непоседливой и яркой сестре всегда казалась ему вынужденно наигранной. Даже если ты, и правда, испытывала к ней глубокие родственные чувства, то совершенно не знала, как эти чувства показывать и, главное, проживать. Но что он для себя понял, так это то, что с ним тебе, казалось, было комфортно. По крайней мере, наедине ты становилась заметно менее дёрганной, а взгляд твой приобретал некую осознанность, сменяя привычную пустоту и безразличие окоченевшего трупа. Пожалуй, Анакса никогда и не обратил бы на это внимания, не зачасти ты в Рощу в качестве безмолвной поддержки для Атанасии на научных дебатах. Уже после причина твоих систематических визитов сместилась в его пользу. Тебе нравилось слушать, а его неизбитая позиция, по-видимому, взывала к твоему бунтарскому нутру и желанию идти единым «неправильным» мнением против большинства. В некотором роде вас можно было назвать друзьями, а у друзей порой, как правило, бывают определённые привилегии. — Твои страхи безосновательны, если хочешь знать моё мнение, — вздыхает, и ты правда хочешь, иначе не пришла бы к нему. Если кто-нибудь скажет, что всё в порядке, ты, пожалуй, попробуешь ему поверить, — Атанасия переменчива и непостоянна, как ветер. Раз уж на то пошло, — закатывает единственный видимый глаз Анакса, размеренно стуча длинными пальцами по столу, — это мне следовало бы беспокоиться, что меня застанут в подобного рода отношениях с бывшей студенткой. Ты не можешь сдержать смешок. — Да, этот факт определённо очернит твою «безупречную» репутацию. Ты прекращаешь мучить свои руки и медленно выдыхаешь. Наверное внешний стресс сказался на твоей способности складывать два и два. Твоя сестра меняла свои интересы, как перчатки, и не настолько уж важен для неё был Анаксагор, чтобы она одарила тебя пожизненным молчанием. Просто ей было сложно принять, что ты не уступила ей, должно быть, ведь прежде до подобного никогда не доходило. Ты чувствуешь, как мысли медленно ускользают от тебя, а дыхание спирает. Осознание накрывает сразу же, но ты не чувствуешь ничего, кроме холодного принятия, хотя, по идее, должна бы пережить за раз целую гамму душераздирающих эмоций. Возможно это шок, а может, очередные особенности твоего восприятия, Ты опускаешь взгляд и обессиленно падаешь в кресло. Судорожно пытаешься сообразить, что нужно сделать в первую очередь, но Анакса опережает, говоря, что обо всём необходимом уже позаботились до твоего прибытия. Это вызывает в тебе кратковременную вспышку ярости, потому что последнее, чего бы ты сейчас хотела — это изнемождённо предаваться скорби, не имея других, более важных задач до экфоры. Инсульт. Ты не думала, что столь феерически яркая личность может почить так просто и избито. Значение её имени, и вовсе, доводило ситуацию до абсурда; ты всегда считала, что уйдёшь первой. Пусть мелочный конфликт между вами был исчерпан, но сквозящий холодок никуда не делся до её последнего вздоха, и сейчас ты, как никогда, жалела, что у вас было так мало времени, чтобы свести его на нет. Анаксагор вздыхает. Присаживается перед тобой на корточки, молча глядя в скудное на эмоции лицо. — Я… не знаю что делать, — признаёшься тихо, надломлено, — что я должна чувствовать. — Ты ничего не должна, — говорит прямо, опустив сухую, холодную руку тебе на колено, — но я бы посоветовал обратиться к сердцеведу, чтобы разобраться в эмоциях. Ты глядишь в его лицо, и не видишь. Улавливаешь знакомую повязку, тонкую линию бровей, губы, но не можешь сообразить, собрать картинку воедино. Потому закрываешь глаза и опускаешь голову. — Можно остаться здесь сегодня? — просишь. Возвращаться сейчас домой кажется чем-то неправильным и опасным. Ты хочешь побыть одна, но ты не хочешь быть одна — парадокс, раздражающее несоответствие, но если чужая компания — это Анаксагор, ты ещё готова потерпеть. — Да, разумеется, — отвечает, на миг сжав твои руки в своих, — тебе не обязательно возвращаться в Охему сразу же. Слишком большое количество раздражителей может негативно сказаться на твоём состоянии, это к слову. — Боюсь, что раздражители в лице тех, кто знал Атанасию, ещё хуже… — отмахиваешься. Иметь лицо чей-то покойной подруги… возможно, любовницы… это слишком. Ты не знаешь даже, как переживёшь чужие слёзы на церемонии погребения — от одной мысли желудок стягивается, а перед глазами предстают осуждающие лица тех, кто сочтёт твою реакцию на смерть сестры недостаточно бурной. — У тебя есть на сегодня какие-нибудь неотложные дела? — спрашиваешь, — я могла бы помочь. Или просто послушать твою болтовню тоже неплохо. Анакса задумывается ненадолго. Не имея иных соображений о том, как тебе помочь, кивает. — Могу прочесть тебе мою последнюю лекцию, если хочешь, — говорит, изогнув губы в лёгкой, добродушной усмешке, — если сможешь продержаться час-полтора. — Могу и больше, — улыбаешься, — может меня хватит и на практическое занятие. Ты берёшь его за руки, чувствуя покалывание на кончиках пальцев. Шок пройдёт и, возможно, слёзы из тебя вырвутся наружу, заливая горечью землю.