Часть 1

      Птицы громко пели среди листвы, с неба ярко светило солнце, брошенные на дороге лютики были убраны заботливой рукой, а Смолокуров всё равно нервничал. Совсем немного.       Вчерашнюю прогулку после известия о смерти Коневского можно было считать испорченной. Настя была уже не так весела и вскоре ушла под предлогом того, что ему нужно было ехать в участок — чистая правда, но навряд ли этот Дмитрий Алексеевич не мог подождать. Там и расследовать было нечего, по правде говоря. Смолокурова больше беспокоила Настя. Конечно, они с Коневским не были слишком близки, да и проявил он себя недавно со стороны… скажем, неприятной, но вчера она выглядела искренне расстроенной.       Дверь дома Семагиных отворилась, и из него вышла Настя — в оранжевом платье, с привычной решимостью во взгляде. Заметив Смолокурова, она на миг удивлённо вскинула брови, но затем приветливо улыбнулась.       — Тарас Петрович? Доброе утро.       — Доброе утро, — в тон ей ответил он. — Предупреждая ваши вопросы, знал, что вы сегодня, возможно, захотите пройтись до участка, и подумал составить вам компанию.       Лицо Насти, казалось, просветлело.       — Вы угадали, — она хитро улыбнулась, — пойдёмте?       И они пошли. По-прежнему пели птицы, по-прежнему светило солнце, вдоль дороги росли уже одни потрёпанные дома, а Смолокуров всё не говорил. Не мог же он прямо спросить, печалит ли её смерть Коневского. Вдруг всё-таки печалит? Из-за чего-то же она, в самом деле, вчера расстроилась. А коли так, приятного в её ответе будет мало. И потому, что печалится, и потому, что из-за Коневского.       С другой стороны, если печалится она оттого, что не убила его собственноручно, то он её даже поддержит. Даже если Настя не похожа на того, кто по такой ерунде в людей палит.       Он украдкой взглянул на неё. Ну обычная. Вернее, бесподобная и прекрасная, истинное воплощение весны, безусловно, только без тени тоски на лице. Добрый знак. Задумчива, правда, и как будто вовсе о его присутствии забыла, но оно в такую погоду и понятно: птицы там, солнце…       — Знаете, о чём я думаю, Тарас Петрович? — вдруг спросила Настя, повернувшись к нему. Их взгляды встретились, Смолокуров попытался прочесть хоть какой-то намёк в её глазах, но увидел только азарт — не то игрока, не то охотника.       Ну, он на таком расстоянии мог думать только об одном — явно не о том, о чём думает она.       — Удивите меня.       К несчастью, Настя снова отвернулась.       — Вам не кажется, что смерть Коневского… какая-то странная?       Нет, не кажется. Самая обычная, самая смертельная смерть из смертей. Самая постоянная смерть, если позволите. Но сердце Смолокурова уже сжалось от дурного предчувствия.       — Анастасия Андреевна, — беспомощно начал он, — как же ей быть странной, если как день ясно, что убили? Или вас убийца не устраивает?       — Нет же, — замотала головой, — просто не сходится…       — Ой не люблю я, когда у вас что-то не сходится.       — Потерпите, — вдруг особенно строго сказала Настя, метнув в него пронзительный взгляд. — Может, я знала Дмитрия Алексеевича не так хорошо, как думала, но кое-что, как вы говорите, ясно как день. Он не настолько прост. Он бы так легко не сгинул, понимаете? У него полно связей в высшем свете…       — Вы забываете, что, помимо друзей, у него было полно врагов, — процедил Смолокуров, осторожно отводя её за локоть с пути какой-то торговки цветами. — И эти враги наверняка знали, что у него есть все шансы выиграть суд.       — Вы правы, Тарас Петрович… — ах, «вы правы, Тарас Петрович»! — но… — это её любимое словечко! — чем убивать, не лучше ли переманить на свою сторону? Дмитрия Алексеевича… легко купить, вы сами видели.       Что верно, то верно. Более мерзких типов он, конечно, встречал, но этот был каким-то особенно неприятным — то ли потому, что был видным представителем общества, то ли потому, что с этой своей скользкой мордой всё-таки умудрился подобраться к Насте — умной, прозорливой, безмерно проницательной Насте — так близко.       Они прошли мимо мужика с лотком в руках. Стоило определённых усилий не попасться на его крики «сладкие пирожки! Горячие пирожки!», но Смолокуров совладал с собой. Ради дела.       — Очень бы мне хотелось, чтобы в своих размышлениях вы руководствовались по меньшей мере логикой, а не… былой симпатией.       Она метнула в него такой взгляд, что он почти сразу убрал пальцы с её локтя. Однако Настя, что удивительно, не стала возражать.       — Я думала об этом весь вечер, — вздохнула она, ненавязчиво беря Смолокурова под локоть, — но так и не разобралась. Не верится мне, что от него так просто избавиться. Что, если всё подстроено? Что, если из-за тех писем он лишился влиятельных друзей и, как следствие, возможности выиграть суд?       — Как ловко вы умеете всё завернуть, Анастасия Андреевна. Не все так хороши в продумывании планов, как вы. Да и как вы подстроите смерть в такой случайный момент?       Настя неуверенно качнула головой.       — Мне просто кажется, что мы о нём ещё услышим, понимаете? Вылезет в каком-нибудь деле…       Лучше в деле, чем из могилы.       — Если и вылезет, мы его разом сунем обратно, — заверил её Смолокуров и наконец увидел, как на её лицо возвращается улыбка. Солнце засветило ярче.       — Давайте не будем о нём? — вдруг сказала Настя. — О плохих людях чем меньше разговоров, тем лучше. Поговорим лучше о вас.       — Обо мне? — опешил Смолокуров. Сама же завела разговор о Коневском!       — О вас, о вас, — ручка на его локте словно стала тяжелее, — и о той вашей истории, которую вы не закончили вчера.       Так он вчера из-за неё же и не закончил! Не ему же приспичило в «горелки» порезвиться!       Смолокуров никогда не умел скрывать свои эмоции, и теперь, услышав Настин звонкий смех, понял, что выдал себя с потрохами. Впрочем, пока она не грустила, это не имело значения.       До участка было ещё далеко — три, а то и четыре истории, одна другой веселее.