Часть 1

      ***       Мальчику две минуты от роду, и он впервые смотрит на мир светлыми младенческими глазами. Толстая и рябая повивальная бабка в белом переднике держит ребенка на вытянутых руках, позволяя будущей кормилице запеленать его.       — Госпожа герцогиня, у вас сын.       Измученная женщина приподнимается с ложа и бережно прижимает к груди пищащий комочек.       — Мой Дик, мой Ричард. Ричард Окделл.       Из открытого окна доносится громкий и гнусавый мяв. Герцогиня шепчет молитву и ещё крепче обнимает свое дитя.       ***       Мальчику два года, а его глаза всё никак не могут определиться с цветом. В замке, в свечном полумраке, в вечерних туманных сумерках его мать спокойна и нежна. Темный тон с лёгким отсветом вокруг зрачка — не слишком выразительно, но привычно и просто. Один чуть светлее другого, но это блики, обман зрения, глупость! Он её мальчик, с её глазами… Её Ричард.       Но на солнце, вызолачивающем льняную макушку, взгляд ребенка выцветает, оставляя на одной радужке только прозрачную чистую зелень. Листвяная ясность ярко впитывает лучи, вспыхивая светлым хризолитом, нездешним и чужим.       Чужим.       Говорят, что кошки могут похищать детей, забирая их души на службу Одинокому, а взамен оставляя закатных демонов.       Герцогине страшно.       Мальчик смеется, шлепая ногами по траве, и по-кошачьи жмурится на солнце разными глазами.       ***       Дику четыре года, и он старательно размахивает перед зеркалом своим первым деревянным клинком. Левая ладошка крепко сжимает обмотанную кожей рукоять, а правая удерживает за ручку без разрешения взятую с кухни крышку кастрюли.       — Дикон! — голос матери испуган и холоден, — Сынок, ты неправильно держишь меч. Возьми его в другую руку.       Мальчик пробует, но тут же снова складывает снаряжение на пол, перекладывает из ладони в ладонь, возвращаясь в прежнюю стойку: клинок в левой, крышка в правой.       — Мама, плохо, — безапелляционно заявляет он, — А так — холошо.       Мирабелла Окделл смотрит ему в глаза, и в серый пасмурный день ясно видит и колодезную черноту, и солнечную зелень разделенные веснушчатым носом.       Мирабелла Окделл молча сжимает эсперу.       ***       Дику шесть лет, и у него совершенно не получается писать также аккуратно, как Айрис. Мама не хвалит Айрис, но ему всё равно приходится переписывать целые страницы букв, слушая бесконечные и унылые проповеди отца Маттео.       Дику шесть лет, и он обожает сидеть в северной башне у окна и рисовать Скалы. Он держит карандаш в левой руке, и это удобно, линии не дрожат и не прыгают. Серые горы покрываются мхами и соснами, оживают, вспыхивают белыми снегами под зимним солнцем, начинают звенеть бесконечной и вечно справедливой песней.       Дику шесть лет, и он не может понять, почему нельзя взять в левую руку ещё и перо. Почему у него так болит голова, а маленький детский меч так неловко держать правильно. Как надо. Как должно. Приставленный ментор следит за каждым движением, и это нечестно. На левой руке тонкая сетка розог. Несправедливо.       Камни считают также, но их никто не слышит.       ***       Ричарду Горику девять, и он стоит на коленях на холодном полу часовни и думает о роли Создателя в сотворении крыс. Кошки кажутся ему симпатичнее.       Матушка замечает, что как он тайком тренируется левой рукой, и её злости нет предела. Ричарду в этой злости чудится страх.       Ему девять лет, и он точно знает, что у них дома живёт нечисть, которую надо бояться и изгонять. Дикон уверен, что матушка знает больше, чем говорит, и ей действительно жутко. Она запрещает отцу поминать Чужого и постоянно молится за кого-то, едва пряча слёзы на глазах.       Ему девять лет, и он тоже пытается молиться за матушку и сестёр, но камни смеются, и слова рассыпаются в закатный пепел.       Ричарду Горику тоже становится страшно.       ***       Ричарду Окделлу одиннадцать лет, и он знает, что плачет в последний раз в жизни. Отец мёртв, а закатной нечисти нет смысла плакать обычными слезами. Лиловыми — быть может.       Ричарду Окделлу одиннадцать лет, и черноволосый человек с синими глазами передает ему отцовскую шпагу, а мать рыдает, и хрипло кричит на него, называя отродьем Леворукого.       Ричарду Окделлу одиннадцать лет, и он назван герцогом, хотя никогда им не станет. Ему кажется, что это какая-то жуткая насмешка: называть в лицо таном Ричардом, а за глаза — закатной нечистью. У него есть только Айрис, потому что только Айрис видит в нём человека, и Ричард знает, что ради неё пройдет все мытарства Лабиринта и все муки Заката вместе взятые.       ***       Ричарду Окделлу двенадцать лет, и он читает взахлёб Дидериха, потому что он красивее, чем жизнь. Потому что в трагедиях нет холода часовен и молитвенных постов, бледной матери и молчаливых сестёр. Дейдри и Эдит боятся его, а Айрис больна, и он часами сидит у её постели, наизусть пересказывая всё прочитанное подряд.       Ричарду Окделлу двенадцать лет, когда он впервые узнает легенду о Беатрисе Борраска и отчаянно не желает ей верить. Но фолиант молчит, скрывая правду, а с цветной гравюры, гордо вскинув голову, смотрит молодой человек с кошачьими зелёными глазами, из-за которого всё в его жизни стало не так.       Неправильно.       Нечестно.       Ричарду Окделлу двенадцать лет, и ему кажется, что художник тоже не верил в легенду.       ***       Ричарду Окделлу тринадцать лет, когда он впервые уходит в Литову рощу и слушает замшелые валуны. Нелюдям наплевать на глаза и цвет челки, они учат его петь на древнем надорском и выцарапывать руны на обточенных рекой кругляшках.       Ричарду Окделлу тринадцать лет, и он знает, как дерутся литтены и пытается драться сам. Тонкая эспада кажется детской и неудобной игрушкой, и гораздо прекраснее — нечеловеческий каменный топор.             Ричарду Окделлу тринадцать лет, когда Скалы Надора называют его своим Повелителем.       ***       Дику четырнадцать лет, и он зовёт себя Диком, потому что таким его приняли камни.       Дику четырнадцать лет, когда он впервые побеждает литтена, и нелюди говорят ему свои имена, окончательно принимая в свою общину.       Дику четырнадцать лет, и он отчаянно не хочет терять прежнюю семью, какой бы она не была, и поэтому полгода отмаливает грехи в холодной часовне.       И камни уже не смеются, а тихо плачут.       Вместо него.       Дику четырнадцать лет, когда мать впервые спрашивает его, можно ли вернуть назад душу её настоящего сына.       И Дик говорит: «Нельзя».       Он не знает.       ***       Дику пятнадцать лет, когда он разочаровывается в Дидерихе. Трагедии кажутся напыщенными и глупыми. Он читает древнегальтарские поэмы гекзаметром и переводит на талиг северные саги.       Дику пятнадцать лет, когда он тайком одолевает Талигойские хроники в шести томах и для себя расписывает на бумаге совершенно другую историю. Ему интересно сравнивать версии, искать что-то человеческое во всех этих безжизненных и жестких цифрах.       Ему хочется правды.       И вообще, Ричард Горик тоже был сыном мятежника, а стал Первым маршалом.       Дику пятнадцать лет, и он хочет найти себя.       ***       Ричарду шестнадцать лет, когда герцогиня просит его не возвращаться из Лаик.       — Если тебя не выберут в оруженосцы, уезжай в Торку. Я дала тебе вырасти, попроси же Чужого дать покоя моей семье.       Она почти умоляет, и Ричард даёт слово, что никогда не причинит сестрам вреда.       Как ни странно, мать ему верит.       Ричарду шестнадцать лет, и Айрис плачет на его плече, умоляя вернуться. Он гладит её густые косы и обещает, что украдёт любимую сестрёнку в столицу, как только ему будет, куда её красть.       — Я же нечисть, Айри, что мне будет?       Она бьёт его локтем в бок:       — Ты человек. И думать не смей иначе.       Ричарду шестнадцать лет, и он едва сдерживает смех от абсурда ситуации. От него едва ли не шарахаются на улице люди, а он едет в подобие монастырского братства, назло всем откинув капюшон и не скрывая эфеса клинка на правом боку. Дядя Эйвон держится впереди и не оборачивается, словно это его не касается совершенно.       Ричарду шестнадцать лет, и на вопрос Арамоны: «Унар Ричард, в какой руке вы держите шпагу?», он отвечает:       — В левой.       И ехидно щурит прозрачно-зеленый глаз.       За его спиной молчаливая поддержка в пять голов, и он счастлив больше, чем когда-либо в жизни.       Ричарду шестнадцать лет, и с лёгкой руки Арно его половина Лаик зовёт эпиархом. Он всё ещё слаб в фехтовании, зато лицо мэтра Шабли светлеет при его ответах.       Ричарду шестнадцать лет, когда он впервые узнает столь много подробностей про ещё одно отродье Леворукого на сей грешной земле.       Ричарду шестнадцать лет, когда Суза-Муза переходит все допустимые пределы, а взбешённый Арамона старательно ищет виноватого.       Ричарду шестнадцать лет, он светловолос, по-северному бледен, правый глаз у него черный, а левый, кошки его раздери, зелёный. С ним говорят камни и поют надорские духи. Он дерётся, сжимая в левой руке боевой каменный топор.       Ричарду шестнадцать лет, и он верит, что он — нечисть. Но это его почти не тревожит.