Do you blame yourself?

We've taken different paths And travelled different roads I know we'll always end up on the same one when we're old And when you're in the trenches And you're under fire I will cover you С каждой секундой огонь распространяется быстрее, проглатывает коридоры один за одним, погружая здание в хаос пестрых красок. В до неправильного красивый хаос, в котором, возможно, хотелось бы остаться. Навсегда. Но едкий дым пробирается в легкие также стремительно, как и причина его появления, вынуждая бежать дальше. Вынуждая утекающее сознание бороться за жизнь до конца. Ёриичи закашливается, но не выпускает из собственной хватки чужое запястье, лишь сильнее сжимает. И хоть легкие и горят огнем, а перед глазами все плывет, тело продолжает нести себя вперед. Мысли в голове превращаются в рой отвратительных пчел, жужжащих и выводящих из себя. Еще немного. Они выберутся, обязательно выберутся. Свалят из этого дурацкого отеля с этим сумасшедшим персоналом и той женщиной, что насмехалась над ними, словно они марионетки в ее жестокой игре, которую она создала дабы просто повеселиться. Но ведь они правда не лучше пешек. С ними все будет хорошо. Как только они выберутся из здания, как только покинут этот чертов остров. Все точно будет хорошо. Он почти в это верит, но лишь до тех пор, пока Мичикатсу рывком не выдергивает кисть и не выпрямляется, чтобы толкнуть его в спину. Удивленный взгляд встречается с чужим, наполненным яростью. И дальше все как в тумане. Боль, страх и вина смешиваются воедино. Чужие грубые слова и нежелание даже смотреть на него выбивают из груди остатки воздуха. Они впиваются под кожу иглами, и от физической боли удушья из-за дыма да моральной, разрывающей изнутри, Ёриичи сжимает ладони в кулаки. Взгляд опускается в пол, а безэмоциональное для большинства выражение лица дает трещину. Так не должно быть. Ему так хочется ударить близнеца, очень сильно и желательно так, чтобы Мичикатсу почувствовал все, через что заставляет его пройти. Какое решение он заставляет его принять. Но вот только… забрать брата, увести его за собой, даже если тот начнет препираться и будет грозиться его убить, хочется все же сильнее. Но тогда почему он позволяет себе медлить? Почему позволяет паре секунд забрать у него последнюю возможность на спасение? Почему? Почему? Почему– Воспоминание о том, как собственная рука тянется в попытке схватить и вновь утянуть за собой в сторону выхода, самое болезненное. Ёриичи не успевает. Ему не хватает тех заветных секунд, чтобы схватить Мичикатсу за плечо и дернуть на себя. Огонь разрушает здание быстрее, отделяя близнецов друг от друга. И, как позже он узнает, навсегда. «Убирайся. И живи свою гребаную жизнь». *** Ёриичи просыпается резко, словно выныривая из-под толщи воды, и глотает ртом воздух. Хватается за футболку на груди в районе сердца, сжимая ткань до побелевших костяшек. С трудом заставляет себя дышать – воздух, попадающий в легкие, обжигает не хуже огня из сна. Мужчина жмурится и пытается хоть как-то прийти в себя. Голос брата эхом отдается в сознании, постепенно исчезая вместе с медленно размывающимся силуэтом, слегка повернутым к нему, но смотрящим куда-то мимо. «Это просто кошмар». Он повторяет эти слова словно мантру, зарываясь руками в растрепанные ото сна волосы. Просто кошмар. А точнее болезненные воспоминания, что сотканными из страха и боли ручками тянутся к нему в каждом сне, не позволяя спать уж который по счету месяц. Хорошо, что, хотя бы Ута сейчас с малышом гостят у родителей. Ему каждый раз стыдно врать жене в лицо о том, что все правда в порядке и это просто последствия накопившейся от работы усталости. Ута ведь такая добрая и открытая, готовая броситься на помощь в любой момент и быть рядом часами напролет, когда на душе скребут кошки, и далеко не глупая. Видит скопившиеся на дне малиновых глаз сожаление и вину. Видит, но все равно делает вид, что верит каждому сказанному слову. От этого на душе становится еще паршивее. Ноги касаются холодного пола. Он одевается быстро, залезая в толстовку и собирая волосы в хвост, чтобы не мешались. Смысла лежать в кровати нет, все равно в эту ночь царство Морфея для него закрыто. И ещё одна ночь уходит в копилку уже, казалось бы, ставшей вечной спутницей – бессонницы. Медленно пробирается по темному коридору на кухню, включая свет и морщась от яркости, сразу же выключая обратно. В принципе, можно и в темноте посидеть, тратить электричество незачем. Вредить страдающим от недостатка сна глазам – тоже. Минуты тянутся неприлично долго, тишина в ушах звенит и давит на не видевший нормального отдыха мозг, впиваясь своими острыми и мерзкими когтями в него и словно пытаясь разорвать на части. Ёриичи морщится от неприятного ощущения и потирает виски, массируя и дожидаясь пока чайник закипит. Обещание не пить кофе посреди ночи летит в мусорку вместе с пустой пачкой сигарет. Попытки убедить себя, что так он просто успокаивает натянутые струны нерв, давно прекратились. Как выяснилось, врать самому себе тоже до тошноты паршиво. Балкон встречает его легкой ночной прохладой, окутывая с ног до головы мнимым ощущением умиротворенности. От прохладного ветерка не спасают ни домашние штаны, ни натянутая теплая толстовка. Один черт холодно. Хоть в сто слоев закутайся, ничего не помогает. Ёриичи фыркает и делает глоток горячего кофе, а затем отставляет в сторону, чтобы зажечь зажатую меж пальцев сигарету и затянуться. Прикрывает глаза, слегка морщась от едкого дыма, проникающего в легкие точно также, как проникал дым от пожара. Медленно и мучительно. Он вдыхает яд до тех пор, пока не закашливается, и организм не заставляет его избавиться от него, вызывая приступы спазмов и вынуждая начать дышать вновь чистым воздухом. Взгляд малиновых глаз останавливается на тлеющем кончике сигареты. Она словно маячок во тьме. Такой маленький и такой яркий. Он приковывает взгляд, гипнотизирует, пробуждает воспоминания. Темный пролет лестницы, ведущий на этаж выше. Тьма, окутавшая их обоих с головой.Он уже в тот момент думал о том, что все происходящее похоже на дешевый хоррор, в которым почему-то приходится приниматься участие. Пустой коридор, пропахший насквозь хлоркой вперемешку с запахом крови, встречает их гнетущей атмосферой, от которой по спине бегут мурашки… – Час от часу не легче, – робкий язычок пламени снова облизывает кончик сигареты, горящей как маячок в темноте коридора. Мичикатсу глубоко затягивается и хмуро рассматривает мужчину в крови и латексных перчатках, стоящего посреди коридора и явно пребывающего в ступоре. Его голос наполнен спокойствием с едва заметными нотками раздражения. Ёриичи хочет нервно засмеяться… Но вместо нервного смеха с губ срывается тихое шипение от опалившей кожу собственной сотлевшей сигареты. Ёриичи тушит ее быстрым движением и закидывает в кружку с кофе. Допивать он его все равно уже не будет. Закрывает окно, из которого сочится холодный воздух, и уходит, оставляя кружку на столике.   *** Гостиная встречает его звенящей тишиной, которая лишь изредка прерывается звуками проносящихся под окнами машин. И почему люди не могут ночью просто спать? Почему он сам не может просто лечь спать? Ёриичи фыркает и садится на диван, вскидывая голову и рассматривая потолок. Вместо чистого белого потолка перед глазами мелькают образы недавнего кошмара вперемешку с запомнившимися криками, всхлипами и руганью. Забыть кровь, что растеклась по полу коридора, пропитав собой ковер, не получается. Как не получается забыть и лежащее на полу уже остывшее тело, ставшее лакомством для черного ворона, впущенного убийцей внутрь, дабы птичка поковырялась в чужой плоти своими когтями да насладилась трапезой после кровавой расправы. Отдаленно вспоминается и звук веревки, скрипящей из-за покачивающегося на нем тела недавнего знакомого, чья кровь в последствии пропитала белую кофту, окрасив ее в неприятно-грязный алый цвет. Кому-то бы может такое зрелище даже понравилось. Ёриичи от уведенного в тот момент хотелось лишь удавиться. Бедный Айзетсу… И такой же бедный Гёмей, которого «душа» этого ублюдского отеля также утянула в пучину боли и страданий, похоронив под упавшей массивной люстрой и грудой остатков сгоревшего здания. Чувство паники возникает постепенно. Поглощает также медленно, как обычно змея проглатывает пойманную мышку. Ядом растекается по организму, отравляя и вызывая приступ тошноты. Почему он просто не может забыть все это? Или же забыться? Это невыносимо. Невыносимо вспоминать чужие лица, наполненные страхом, болью и недоверием ко всем, кто находится вокруг них. Запертые в отеле словно в золотой клетке на потеху незнакомке, что с каждой минутой подливает все больше и больше масла в огонь, настраивая их друг против друга. С яркой садисткой улыбкой на бледном лице. Невыносимо вспоминать собственный страх и боль. Собственную беспомощность. Тихое и жалкое «прости» и надежду на то, что если не он, то хотя бы напарник брата сможет. Сможет переубедить, спасти. Вытащить Мичикатсу из ада, на который тот добровольно себя обрек. Ёриичи давится нервным смехом, прикрывая ладонью глаза. Каким же наивным идиотом он был. Лучше бы та несчастная балка упала прямо на него, избавив от страданий. Это же Мичикатсу. Его близнец, что каждый раз твердил, какой он, Ёриичи, упертый… А сам был не лучше. Такой же упертый, даже похлеще, чем Ёриичи. Каждый раз, стоило ему решиться на что-то, то доводил дело до конца. И тогда в отеле, находясь в чистилище наяву, не засомневался, не пошел на попятную. Лишь оттолкнул младшего, чтобы позже прогнать и отвернуться, разрывая связь. И все ради того, чтобы хотя бы один из них выжил.   – П-придурок… – Ёриичи не знает, кого из них он считает большим придурком. Наверное, все же себя. Брата таковым язык не поворачивается назвать. В голове всплывают некстати слова Санеми, который выбрался из отеля. Один. Обессиленный, разбитый и злой. «Мне жаль». Ему тоже жаль. И больно. Так сильно, что спустя месяцы хочется вырвать себе сердце, чтобы не болело. Чтобы прекратило сжиматься каждый раз при воспоминаниях о чужом пустом взгляде и словах, которые сам Ёриичи встретил молчаливым кивком, опустив взгляд себе под ноги. Тогда ему нечего было сказать… Или же он просто боялся, что стоит ответному «ты не виноват» сорваться с сухих обкусанных из-за находящихся на пике нервов губ, как последние крохи самообладания разрушатся, разобьются вдребезги словно разбитое молотком стекло, распадаясь на мелкие осколки, которые обратно собрать уже никак не получится. Да и Санеми тоже было паршиво. Он потерял напарника и друга, которого пытался вытащить до последнего. Спрашивать о том, что же произошло, почему брат остался в пылающем здании Тсугикуни не стал. И даже сейчас, спустя четыре месяца, не рискнет. Незачем просить человека вспоминать этот кошмар. А собственное желание узнать правду можно запихнуть куда поглубже и запить очередной кружкой горячего кофе. Ёриичи и так уверен, что Санеми сам постоянно возвращается мыслями к произошедшему, надеясь найти брешь в своих действиях. Ошибку, которая привела к гибели двух близких ему людей: Канао, так вроде звали ту девочку, что осталась там же, под грудой тлеющих обломков. И Мичикатсу. В какой-то момент мужчина сползает с дивана, садясь на пол и, обхватив руками колени, утыкается в них лицом, по-детски прячась от ядовитых мыслей. Прикрывает глаза, концентрируясь на собственном дыхании, но это не помогает. Боль в груди разрастается лишь сильнее, а в горле встает ком, перекрывая кислород. Ему все еще тяжело поверить. Принять тот факт, что это не затянувшийся кошмар, размывший грань реальности и сна. Что все произошедшее не плод его воображения. Что увиденные им трупы были настоящими. Что запах гари и горящих в огне тел тоже был настоящим.  Что брата правда нет. Ёриичи рассказал родителям о случившемся спустя пару дней после того, как вернулся. Именно он обязан был объявить, что второго сына они больше не увидят. Окунуть их в холодный сбивающий с ног поток реальности. Правда он скрыл детали, не сказал всю правду. Мичикатсу явно не хотел бы, чтобы они знали о том, что он сделал. Даже если это был не совсем «он». Хотя при виде покрасневших от слез глаз и еще большей бледности присущей их матери Ёриичи понимал, даже сокрытие всей правды легче ношу на плечах родителей не сделает. Мичикатсу нет, этого ничто не может изменить. Град слез, скатывающихся по искаженному горем лицу, всхлипы, дрожащие от плача плечи и тихий шёпот – все это впивалось в сердце тонкими крючковатыми пальцами вины и глубокого сожаления, пытаясь разорвать на куски. Ёриичи хотелось хоть как-то помочь матери. Хотелось бы отгородить от вечного кошмара, но этого сделать просто невозможно. Как и невозможно повернуть время вспять, обратить принятые решения в прах и принять другие, лучше тех, что привели к печальному исходу. Сложно заглушить чужую боль, когда собственная так и норовит поглотить целиком и безвозвратно. Извинения не помогут, не помогут и объятия, но он все равно лишь крепче сжимал трясущиеся руки вокруг матери, когда она цеплялась за него так отчаянно, словно ослабь она объятия на секунду и второй ребенок также исчезнет из ее жизни. Поэтому он прижимал ее ближе к себе, позволяя ей выплеснуть всю боль. Сбивчиво шептал извинения и какие-то глупости, чтобы хоть как-то отвлечь, еле держась при этом на плаву и глуша собственную боль. Стоящий молчаливо в центре комнаты отец смотрел на них серьезным и недовольным взглядом, даже не пытаясь скрыть отблеск разочарования и раздражения. Это пренебрежение вводило в ступор и раздражало одновременно. Но больше всего тогда Ёриичи взбесила брошенная им фраза: «я даже не удивлен, этого следовало ожидать».   Удар был сильным. Он вложил тогда в него всю свою силу, ломая чужой нос к чертям. Капающая из него кровь окрасила кремовый ковёр зала в отвратительный алый цвет. Ярость по венам разносилась с непозволительной скоростью, уничтожая остатки сдержанности и уважения. О каком вообще уважении к отцу в тот момент могла идти речь… Ёриичи ни разу не пожалел о том, что позволил потоку боли, вины и злобы захлестнуть его с головой, топя в своем не имеющим дна океане. Не жалеет о том, что сломал отцу нос. Если бы не вскрик матери и отчаянная просьба, потонувшая во всхлипе, успокоиться и прекратить, возможно, помимо носа он бы ему еще и челюсть сломал. Лишь бы тот не смел открывать свой рот ради унижения почившего сына. Лишь бы перестал смотреть так, словно Мичикатсу этого заслуживал. Хлопок двери, эхо собственных шагов, отдаленный крик. После того случая с отцом он так и не поговорил. Извиняться не собирался и не собирается даже сейчас. Перед ним стыдно не было, а вот перед мамой – да, но Ёриичи знал: она его простит и без лживых извинений. *** Мысли вновь меняют свое направление, возвращаясь к более свежим воспоминаниям. Приступ тошноты приходится подавить через силу. Могила на кладбище возле окраины города пуста. В ней нет ничего, что могло бы сойти за останки. Лишь пара вещей, принадлежавших близнецу. Ведь тела не нашли, если, конечно, его вообще искали. Поэтому возведенное место упокоения лишь простое напоминание, что вот был, жил и умер. Раздражает. Пустота внутри от осознания этого факта раздражает и оседает пеплом внутри. А что если бы Ёриичи тогда остался? Что если бы все же дотянулся, схватил брата и через силу потащил, чуть ли не за шкирку, на выход? А что, если… Вопросов так много, но ответ на них один: прошлого не изменить, смирись и живи настоящим. «Живи свою гребаную жизнь». Легко сказать, а вот осуществить чертовски тяжело. Может они и не были идеальными братьями друг для друга. Может и ругались, спорили, не разговаривали друг с другом днями, неделями. Но так или иначе позвони один второму посреди ночи, чтобы попросить помощи, последний не откажет. Когда с ним, Ёриичи, такое происходило, Мичикатсу начинал ругаться себе под нос и говорить, что младший идиот, а тот в свою очередь лишь спокойно, немного виновато улыбался, кивая. Ведь на самом деле они оба были идиотами, такими похожими, но при этом такими разными. Две стороны одной монеты, что крутится на ребре, не желая падать. Проклятые близнецы, что разошлись как в море корабли, но все равно были друг у друга. Ёриичи кричит, зарываясь трясущимися руками в волосы и срывая голос к чертям. Давится воздухом и слезами, стекающим по щекам.  Он так долго давил в себе чувство вины и пустоты. Так долго сдерживал себя, не давая им выплеснуться наружу, делая вид, что все хорошо. Что ему не плохо. Что он не страдает. Что он, мать его, в порядке. Он ведь совершенно не в порядке. Ему чертовски хреново. До такой степени, что желание убиться становится все сильнее и сильнее. Головная боль разрастается с каждым всхлипом все сильнее, играя на раскаленных нервах как на фортепиано, стуча по клавишам со всей силы. От собственной ничтожности тошнит, а от спазмов в груди мужчина чуть ли не валится на бок, пытаясь заставить отказывающиеся нормально функционировать легкие работать. Воздуха не хватает, вдохнуть полной грудью не выходит даже спустя пару минут. Ощущение, словно кто-то услужливо закинул удавку на шею и стягивает ее медленно, вынуждая страдать и мучиться, задыхаться и давиться в попытках отыскать хотя бы немного кислорода. Как будто и так недостаточно боли он повидал. Хочется сдохнуть. Прямо сейчас, посреди гостиной собственной квартиры, лишь бы полегчало. Лишь бы отпустило. Лишь бы не было так больно. Лишь бы в голове перестали крутиться последние слова брата и отчетливый образ с пропитанным злобой взглядом. – М-Мичи, п-прости…мне так жаль. П-прошу… – он шепчет в пустоту, одна рука хватается за толстовку на груди, вторая, зарывшись в растрепавшиеся волосы. Не у кого просить прощения. Мертвым плевать на извинения, они не услышат ни мольбы, ни всхлипов, ни раскаяния. Надо было просить прощения раньше. Теперь свидетелем его отчаяния и вины станут лишь стены квартиры да ее тишина, сотрясающая от его же всхлипов. Ощущение чего-то мокрого, тыкающегося куда-то в висок, вырывает Ёриичи из пучины ненависти и горя, приправленных легкой горчинкой в виде тоски. Через силу он переводит взгляд на сидящего около него служебного пса брата, которого он забрал жить к ним, не задумываясь. Сразу же, как только разобрался с другими проблемами. Красивая восточно-европейская овчарка с большими глазами, наполненными тоской по хозяину и болью, смотрит прямо в душу. Поднимает лапу, чтобы едва ударить его по ноге. Тыкается активнее в него мордой, привлекая внимание к себе, и жмется, беспомощно скуля. Мужчина сглатывает вязкую слюну и усаживается поудобнее, поворачиваясь к Джине. Тянется к ней, трясущимися руками поглаживая и чуть-чуть улыбаясь. Бедное животное, потерявшее главного человека всей свой жизни. Ёриичи судорожно вздыхает, прежде чем отчаянно и нервно обхватить ее и притянуть к себе, заключая в объятия. Джина даже не сопротивляется, лишь укладывает голову ему на плечо, прикрывая глаза и слегка, едва заметно дергая хвостом. Дышит быстро, переживая и надеясь своим теплом помочь все еще изредка всхлипывающему после накатившей истерики Ёриичи успокоиться. Они так и остаются сидеть на полу, меняется лишь положение. Джина лежит рядом с ним, устроив свою сопящую морду на его ногах. А Ёриичи, откинувшись на диван и смотря куда-то перед собой, гладит ее по спине, изредка почесывая красавицу за ухом. И засыпает вскоре в том же положении, прекрасно осознавая, что наутро будет жалеть об этом. Спать сидя на полу это явно не то, что нужно уставшему организму. Балансируя на грани сна и реальности, чувствует словно чья-то рука касается макушки. Это просто ветер, думает он, но верит в иллюзию уставшего мозга, слегка улыбаясь, прежде чем окончательно заснуть. А за окном медленно начинает накрапывать дождь. If I was dying on my knees You would be the one to rescue me And if you were drowned at sea I'd give you my lungs so you could breathe I’ve got you brother.