Hush.

      Ноги неуверенно ступают по ровному полу, путаются сами между собой (и зачем она только надела сегодня каблуки?).       Тело — податливое — снова подводит: предательски смягчается под чужими руками.       Пик действует быстро и слаженно. Будто готовился, ха. Хватает под ягодицами, подтягивает выше, усаживая на учительский стол. Звякают непредусмотрительно оставленные мензурки.       Неудобно.       Поверхность холодая, шершаая как содранные мозоли на ладонях. Острый торец больно впивается в бëдра.       Руки беззастенчиво скользят между коленей, задирают строгую юбку, разводят пошире ноги. Качающаяся на носке туфля звучно ударяется о дощатый пол.       — Ну, чëрт... — тихо ругается Куромаку. Безвольно хнычет, понимая, что сопротивление бесполезно.       Гордыня пала последней. И утянула за собой всякое желание бороться.       — Тихо, — шепчет Восьмой, стягивая нижнее бельё — ты же не хочешь, чтобы нас услышали?       В классе тихо настолько, что даже эти слова кажутся запредельно громкими.       Вторая молчит. Молчание — это же знак согласия? Да. Ей бы не слышать ничего. Не видеть. Не чувствовать. Раствориться на молекулы, распасться на атомы.       Анигилировать? Да... Хорошее слово.       Сухая ладонь двигается вниз по шероховатому лобку. Она виновато отворачивается, сильнее цепляется пальцами за край стола. Просто как-то времени не было... Знала бы, что сегодня еë будут домогаться в еë же кабинете — обязательно бы подготовилась.       Довольный смешок со стороны, призрачная тень полуулыбки на белом лице. Кто бы сомневался, что ему это понравится.       Другая пятерня с силой давит на живот, вынуждая опуститься ниже. Ослабелые руки послушно сгибаются в локтях. Куромаку непроизвольно напрягается, когда пальцы почти беспрепятственно проникают внутрь. (Зачем? Ты же уже сдалась. Расслабься и получай удовольствие)       Не получается.       Она кусает щëку с внутренней стороны. Напряжëнно хмурит тонкие брови.       Пытается сосредоточиться?       Господи, тебе что, даже это нужно контролировать?!       — Боже... — Вторая поднимает голову, апатично смотрит в потолок.       Внутри снова пусто.       — Оставь бога в покое, — хрипло рычит Пик, звеня пряжкой ремня.       Он не церемонится. Спускает штаны, хватает под коленкой и резко входит.       Куромаку стискивает зубы покрепче, протяжно стонет от болезненного проникновения.       Склянки на столе звенят в такт размеренным фрикциям.       Мечась в экстатической лихорадке, Вторая упрямо думает, как же это всë бессмысленно. Взаимодействие мужчины и женщины нелогично по своей природе. И оттого сложнее принять, что это происходит с ней.       Когда Пик отстраняется, оставив после себя топкое чувство заполненности, она соскальзывает со стола, поспешно натягивает на себя трусы, чтобы удержать стекающее по бедру горячее семя и приглаживает юбку.       В глазах Восьмого мелькает презрение.       Всë становится на круги своя.       Хватит на сегодня неидеальности. И нелогичности, пожалуй, тоже.