Куколка. (Птица/ОЖП), фастберн

      Заливая в себя очередную стопку ирландского виски, Птиц пытался заглушить внутри голос Разумовского. На самом деле он не возникал уже несколько недель и, кажется, даже не стремился бороться. Но в груди вновь что-то екало, когда Птица несколько раз нервно тыкал на черную иконку.       Катя как обычно не выключила компьютер, мало того — не задвинула камеру на компьютере. Будто Птицу это когда-то останавливала. Медленно увеличивая громкость наушников, он прислушивался к ее громкому сопению. Иногда он переживал, что Катя действительно храпит, и его сразу же выворачивало — Птиц потом не подключался к ее ноуту несколько дней.       Она завернулась в одеяло по самый нос, но ее талия все равно была различима. Птиц глубоко вздохнул, и в голове в очередной раз всплывала картинка: он сминает хрустящее, льняное белое одеяло на, прижимает к голой груди и зарывается носом в темные, медные волосы. Катя вырывается, цепляется за спинку дивана, а он держит, оставляя синяки на оголенных ребрах.       Птиц снова тяжело выдыхает и хлопает крышкой ноутбука. Встает и выходит из офиса. Спускаясь вниз по лестнице, он вслух считает ступеньки. Он останавливается около гладкой черной двери. Трижды поворачивается ключ, и дверь без малейшего толчка, будто весь коридор заполнял ледяной сквозняк, отворяется, тяжело поскрипывая ссохшимися петлями. Здесь все как обычно: чуть шире, чем обычная односпалка, туго заправленная кровать, деревянный стол, больше напоминавший высокую табуретку, у другой стены — доска, железная тарелка и кружка. Он обязательно перенесет ее в более уютное место, — башню «Вместе — унесет, запрет, оставит рядом с собой, оставит, пока не изживет со свету. ***       Катя никогда не любила такую вещь, как «завершение работы». Во-первых, из-за него всегда слетал прогресс в онлайн-ферме, а, во-вторых, часто терялись неплохие наметки для курсовой, а желание в очередной раз переписывать или, тем более, шастать по сырому и пыльному вузовскому архиву желания не возникало. Старый компьютер совсем не хотел восстанавливать утерянные документы, а денег на новый или человека, у которого эти деньги можно попросить, у Кати не было. На старость компьютера она списывала и светящуюся по утрам вспышку камеры.       Путь от дома до универа всегда казался ей особенной пыткой. Бабушка четко следила за скромными пожитками и выдавала Кате до копеек выверенную сумму — пятьдесят шесть рублей. Этого, по ее мнению, хватало на три проезда на автобусе и один заходе в метрополитен. В то, что цены за четыре года могли повыситься, бабушка верить отказывалась, поэтому приходилось жертвовать перекусом в кафетерии — пирожком с картошкой и стаканчиком кипятка с пакетиком зеленого с эвкалиптом. Но отнюдь не это пугало Катю больше всего. Ровно в пять тридцать утра соседский волкодав завывал свою песню, хотя луна, иногда, к тому моменту уже скрывалась за горизонтом. Поддержать дружка сбегалась остальная свора — больше всего Катю пугали двое: хромая, полу дохлая, оттого все больше напоминавшая оживший скелет, псина грязно коричневого цвета с острыми, как пирамиды ушами, и золотистый, почти по колено, ретривер (по крайней мере, именно его он напоминал больше всего) с раскосым взглядом и, кажется, одним мертвым глазом. Однако даже в их отсутствие собаки не пугали ее меньше. Катя старалась успокаивать себя мыслью, что с такой охраной никакие мужики ей не страшны, но участь быть растерзанной блохастыми псами, а не алкоголиками с соседнего переулка, ее не привлекала. *** Новостные заголовки твердили об очередном выходе героя в маске, новой легенды Санкт-Петербурга — Чумном Докторе. Его засекли где-то на крыше дешевой многоэтажки на самой окраине города. Птиц нервно выключает телефон, раздражено выдыхает. Засекли. Просчитался. Что же с разумом, даже таким идеальным, как у него, делают чувства похоть, гормоны? Она еще за это ответит. Ответит, но не сегодня. Тяжелый шаги звенели в его собственных ушах. Он считал каждую ступеньку, все больше желая перейти на бег. Трижды он повернул ключ. Но в этот раз не позволил двери раскрыться: раньше ухватился за ручку, останавливая толстую жестяную двери, протиснувшись в щелку лишь для одного, Птиц захлопнул дверь, оставляя ее без шансов на спасение. Треснуло стекло и комнату наполнил тусклый, буровато-желтый, но оттого не менее горячий свет. Катя не собиралась бежать: она остановилась на старом диване у стены, прямо под лампочкой. Обвив собственными руками прижатые к груди колени, она тихо плакала: уха Птицы едва касались ее всхлипы. Она совсем глупая — не понимает, что открыла ему вид на самое сокровенное — розовые трусы в мелкий рубчик, далеко не кружевные, но такие вожделенные и манящие. Что-то внутри Птицы плотным сгустком упало вниз. На лице его появилась широкая, не человеческая улыбка, он сжал ладони в кулаки. По новым капроновым колготкам пошла стрелка — не мудрено зацепиться где-то во время «транспортировки». Из-под вытянутых нитей проглядывалась тонка полоска кожи. Гладкой кожи. Птиц слышал, как Катя спорит с бабушкой по поводу необходимости бритья, как она тихо называет ее «дурой» и мажет жирным кремом покрасневшие ноги. Прямо за столом. В такие момент что-то внутри взрывалось. Он откидывался на спинку кресло, позволял ему крутить себя. Не раз Катя своей неосторожностью спасала сгнивших олигархов. Не раз не давала Птице вершить правосудие. Хочется ударить ее по бедру, но он держится — если он позволит себе это сейчас, то больше никогда не сможет тренировать на ней силу воли. Птиц становится на колени, большим пальцем раздвигает нити порвавшихся колготок, проводит пальцем по покрасневшей коленке пальцем. Гладкая. Интересно, а там она такая же гладкая? Катя не смотрит на него, но в этом и нет никакой необходимости. Ладонями он давит на колени, прижимает их к жесткому дивану, задерживается на секунду и ведет руки выше, вдоль бедер, большими пальцами оглаживая внутреннюю сторону. Зажимая ягодицы, он очерчивает границу трусиков и лезет под платье, касается такой желанной талии — тонкой, почти полностью умещающейся в мужских ладонях. Она молчит, не сопротивляется. Испугана, заморожена. Наконец, он резко дергает, прижимает ее спину к дивану и сам наваливается сверху. *** Старясь идти вдоль горящих окон, она нервно оглядывалась на каждый лай и шорох. Всюду ей слышалось тяжелое дыхание уставшей от бега собаки, но наконец впереди маячит белый фонарь станции. Катя останавливается прямо под ним и ждет. Еще пятнадцать минут.       Кто-то стремительно проезжает мимо — товарный поезд. Наверное, везет что-то в Питер. Вот бы он забрал и ее с собой, не пришлось бы мерзнуть в этом коротком платье. Но вдруг она вздрагивает и протирает глаза. Держась за ручка на верхушке вагона, он смотрит прямо на нее. Черный кожаный плащ развивается на ветру, и она уже видит те самые огнеметы. Не оборачиваясь, Катя бежит, надеясь скрыться в здании вокзала. Как же она боялась встретить его! Всегда уходила с комнаты, когда по телеку крутили новости, пугалась даже одного взгляда, а сейчас он бежит за ней.       Чумной доктор громко приземляется, отрывая от земли несколько серых плиток. Железные ботинки гремят, и Катя все отчетливее слышит его приближение.       Хлороформ.       Нос…       Она очнулась в подвале. Сыром и абсолютно темном. Осмотревшись, понимает, что рядом нет ни куртки, ни обуви, и дверь, конечно же, оказывается заперта. Эта белая постель кажется ей мерзкой. Катя метается по комнате, не в силах успокоиться и сделать хоть что-то разумное. В себя ее приводят громкие шаги в коридоре — Катя быстро падает на низкий диван по среди комнаты и прячет лицо в коленях. Он долго стоит в дверях — наслаждается видом. Медленно и плавно подходит. Тянет время. Дышит и питается ее страхом. Что же она сделала? У нее ни то что богатств, денег на интернет не всегда хватало.       Трогает. Трогает там, где не надо, и так, как не надо. «Нет, пожалуйста», — срывается с ее губ, но он, кажется, даже не заметил. Он резко прижимает ее дивану, приподнимается. Одна ладонь нахально сжимает бедра, другая лежит на ключицах, считает ее вздохи. Катя, сама того не замечая, ладонями упирается в его грудь.       — Разумовский? Сергей Разумовский?       — Зови меня Птиц.       Птиц хватает ее челюсть, пальцами сжимая пухлые щеки. Губы ее расклеиваются — словно лопнул пузырь. И этот звук все в нем вновь обвалится. Боже, похоть и желание сводят его с ума. Птиц все выше тянет ее голову, до того момента пока она не встает; резко разворачивает и толкает в сторону кровати. Спотыкаясь о высокие бортики, Катя падает и он тут же наваливается следом.       Больше сдерживать он себя не желает. Рывком слетают с ног девичьи колготки и трусы. Гладкая. Он уже тянет длинные пальцы под платье, к той небольшой груди, что изучал каждую ночь, что несколько месяцев мечтал потрогать. Она просто идеальна! Покрытая мурашками и абсолютно круглая, она касается лишь нескольких его пальцев, но именно такой Птиц себе ее представлял. Катя кричит, когда пальцы сжимают небольшой сосок.       Катя понимает, что уже находится между ее ногами: она ведь даже не попыталась скрестить их. Ноги сами сжимаются в коленях, открывая ему еще больший доступ. Ей мерзко: от того, что происходит от себя самой. Каждое его прикосновение оставляет боль, выжигает собственную оболочку, оставляя на месте лишь красную обугленную кожу и синяки.       Она вновь вскрикивает, и двигается к стене, когда чужие пальцы нахально гладят половые губы. Птиц подхватывает ее под бедро и бьет по ягодице. Внутри ее живота все скручивается в один тугой узел, и это совсем не похоже на наслаждение. Будто все, что человеческое было в ней, пытается спрятаться и сбежать, оставляя мучиться лишь телесную оболочку.       Грязная, грязная, грязная — вертится в ее голове, когда мокрые пальцы зарываются в ее волосы. Катя пытается согнуть спину, сжаться, но мужская рука на шее не дает. Птиц прижимает оголенные съехавшим платьем лопатки к жесткому льняному белью, придушивает. Катя закрывает глаза, цепляясь за его пальцы и добывая себе какой-то доступ к кислороду.       Пах Птиц кажется ему горящим. Такого он не помнит уже давно. Он чувствует, как все внутри хочет вырваться наружу. Рывком срывает с себя домашние трико, прижимается к Кате.       — Не надо, пожалуйста! — долетает хрип.       Птиц поворачивает ее голову и жадно целует. Его язык сразу же облизывает чужие щеки изнутри, зубы — хватают ее язык и тянут в своей рот. Катя чувствует металлический вкус крови в собственном рту. Слезы брызжут из глаз, и она пытается вытянуть голову, но чужие губы не дают ей далеко уйти.       Дорожки слез оставляют мокрый след на ее щеках. Невольно они остаются и на его. Птиц тут же отодвигает голову и чувствует, как что-то изменилось — в голове вдруг стало совершенно свежо и холодно. Но он не ощущает разрядки — лишь опустошение. Правая рука громко, с размаха бьет по девичьей щеке. Катя поворачивается на бок, сжимается и закрывает лицо руками — лишь красные следы пары пальцев остаются видны.       Птиц уходит, громко хлопнув дверью.       Тот комок человеческого внутри Кати не разжимается — не хочет жить в этом грязном теле. Она дышит все чаще и чаще, все глубже и глубже, словно маленький ребенок качается из стороны в сторону, желает успокоить себя, но становится только хуже.       Она ни разу не ударила его по спине, не крикнула «нет» или «спасите-помогите» — самовольно раздвинула перед ним ноги, переложив в его руки доступ к самому сокровенному: своему женскому началу, своей чести. Шлюха. Самая настоящая шлюха.       Вновь гремит дверь. Она не была готова ко второму разу. Но он не подходит, не касается ее.       — Будем считать это ознакомлением. Надеюсь, ты больше не испортишь мне вечер своими соплями.       И Птиц вышел. Просто взял и вышел. Трижды повернул ключ в замочной скважине. Она смотрит на стол — тарелка чего-то горячего и ароматного. Макароны с рыбной подливкой.       Что ж, если так выглядит персональный котел шлюхи за все ее грехи — распущенность, тупость, беззащитность — то она не может не принять, свое наказание.