Утро начинается не с кофе

«Oh, so what is left but a broken man? 'Cause nothing hurts like a woman can»       Итак, она ушла. Оставив в квартире полнейший беспорядок, в моëм сердце — огромную дыру, а в яйцах — ни капли семенной жидкости.       Свалила в закат. Хотя, «в рассвет», наверное, было бы правдивее, но не суть.       Ушла красиво, по-английски.       А я остался. Один-одинëшенек. В грязной квартире, мятой постели.       Несчастный выебанный неудачник.       Я не собирался долго скорбеть о своей утрате. Не этим утром. Не с таким похмельем. Тем более, я знал, где найти своë утешение.       Как чудесно, что врата Рая всегда открыты для страждущих и жаждущих!       Я быстро собрался. Глянул в зеркало (куда ж без этого), потëр щетинистую щëку. В целом, не плохо: одетый, обутый, умытый. Грех жаловаться! Для полноты картины нацепил солнцезащитные очки.       Если кто-то успел усомниться, достаточно ли у меня обоснованная мотивация переть за полгорода в эту богадельню, можете расслабиться: меня вело туда желание опохмелиться и вернуть должок одной особе — мотивации лучше этого для меня тогда не было. *** «Take a trip to the center I am falling into the quicksand of my troubled mind»       В автобусе не без орущих детей.       Ехать в этом вонючем душном катафалке было ещë более-менее сносно до того момента, как в нашу тесную консервированную компанию не втиснулась какая-то мамашка со своим дитëм.       Я смотрел на этого выродка с ненавистью и молился на прочность своих окуляров. На то, чтобы они были достаточно огнеупорными, чтобы не расплавиться от моего испепеляющего взгляда.       У меня неистово болела голова, а в желудке бурлили токсины. «Ну и хер ли ты ревëшь? У тебя забот — болтаться у мамки на сиське и спать ложиться по расписанию. Это я должен орать, я! С диким похмельем и проëбанной жизнью!»       Возмущался я, конечно, телепатически. Не знаю, насколько хорошо у меня получалось... Наверное, моë перекошенное зелëное табло говорило громче (хотел бы я, чтобы эти слова были метафорическими).       Она проехала с нами три остановки, и когда наконец покинула этот потный филиал ада на колëсах, я, наверное, впервые в жизни начал ценить то, что имел: автобус без верещащих спиногрызов.       Впрочем, думаю, от меня тоже мало кто в восторге. Как и я от них.       Но мне оставалось потерпеть всего пару остановок. Никогда ещë Эдем не был так близко. *** «Do you believe in Jesus Christ? I believe in animal people trading cash for kindness»       Если закрыть глаза на то, что «Рай» — это самый заурядный стрипушник, уже давно потерявший тонкую грань с публичным домом, то, в принципе, местечко очень даже милое.       Днëм тут не так многолюдно — ангелы чистят крылья, работает только бар.       Вероятность того, что кто-то зайдëт в такое заведение днëм была мала, но не равна нулю.       Я вошëл, корча из себя эдакого искателя приключений, как делал уже тысячу раз. Внутри было тихо, и — о боги! — прохладно. Это место определëнно оправдывало своë название. Я намеренно пошëл к барной стойке. Та, что стояла за ней, намеренно повернулась ко мне спиной.       — Эй, Хе-елен, — я запрыгнул на барный стул с грацией картошки, игриво протянул мятую купюру, — угостишь коктейльчиком?       Она всë так же демонстративно стояла ко мне спиной и, поворачиваться, кажется, не собиралась.       Я не обиделся, нет, что вы, даже не думал...       Вид на еë тыл открывался великолепный. На еë обтянутую в узкие джинсы задницу я готов любоваться вечно...       Какое-то время мы провели молча. Только она, я и мой сальный взгляд, блуждающий по еë упругой попке.       Но всë же она сдалась первой.       — Зачем ты сюда пришëл?       Я невинно пожал плечами.       — За коктейлем.       Она тяжело вздохнула, вероятно, закатила глаза. Всегда так делала, когда раздражается. И, сказать по правде, меня это даже прельщало.       — Нет, зачем ты сюда пришëл?       Я изо всех сил пытался изобразить на своëм лице озарение. Не понятно, для кого.       Всë это начинало походить на какую-то идиотскую выходку.       А разве не должно было?       — А-а, сюда... Понимаешь, тебя легко найти и невозможно забыть.       Я лениво потянулся, хрустнули позвонки.       — Ты оставила меня совсем одного. С разбитым сердцем и ужасным похмельем. Разве так поступают хорошие девочки?       Она обернулась. Так резко, что я чуть со стула не свалился. Я качнулся вперëд, моë лицо оказалось прямо напротив еë. Лоб в лоб, глаза в глаза. Жалко, конечно, что при этом другие наши части тела не соприкоснулись, но это было бы лишним.       Кто знает, чем бы закончилась эта игра в гляделки, если бы не до слипающейся жопы слащавый голос.       — Ну надо же, кого я вижу! Какими судьбами, Вару? Неужели снова решил пополнить ряды наших небожителей?       Ромео.       Я улыбнулся насколько желчно, насколько смог.       Честно говоря, этот тип не нравился мне ещë с тех пор, как я был одним из его «ангелов». Слишком странный. И педиковатый. Но поскольку Господь велел не судить ближнего своего, а внутренний компас подсказывал, что высказывать напрямую своë недовольство начальством — идея, мягко скажем, такая себе, я держал язык за зубами.       — Ты по делу пришёл или так, языком потрепать? Попробуй как-нибудь сам прибиться к своей белокрылой стае. Держу пари, у тебя отбоя от клиентов не будет.       Возможно, стоило держать его в месте понадëжнее.       Он улыбнулся в ответ. Так, как обычно это делают люди, имеющие над кем-то власть. Как будто он имеет надо мной власть. Сдержанно, но самоуверенно.       — Хелен, детка, у тебя с ним какие-то проблемы?       Я повернулся к своей подружке, саркастически выгнул бровь.       «Да, детка, у нас какие-то проблемы?»       — Нет, — она зло стрельнула взглядом в мою сторону, — он скоро уйдëт.       «Ха, не зарекайся о том, чего не знаешь!»       Я покачал головой, как паинька.       — Честно-честно!       Он окинул меня недоверчивым взглядом, фыркнул что-то себе под нос и ушëл.       Ну и пусть катится.       Я победно улыбнулся, вновь протянув хрустящую банкноту.       — Степную устрицу, пожал-ста. ***       Наверное, в прошлой жизни я был самым настоящим дьяволом. Как иначе объяснить эту тягу к пороку и опорочиванию других?       Мы стояли на улице. Я курил, она терпела мою компанию.       Мы молчали, и мне это не нравилось. Я чувствовал между нами какое-то напряжение.       Не сексуальное.       Она смотрит мне в глаза. У неë заëбаный вид.       — Что ты пристал ко мне? — голос — тоже.       Я улыбнулся, неуверенно пожал плечами.       — Не знаю, может, мне с тобой хорошо.       Я сболтнул не подумав. Но идти на попятную мне не хотелось.       Впервые в жизни я был так предельно честен с кем-то. И впервые в жизни мне было так боязно от того, что это могут принять за какую-то шутку.       Был ли я честен сам с собой? Не знаю.       Мы знали друг друга несколько лет, с тех пор, как я пришëл в эту богадельню за лëгкими деньгами. Я и сам не до конца понимал, какие у нас были отношения, но мне нравилось думать, что она мне не чужой человек. Друг? Возможно.       Вчера у нас был крышесносный секс (разве это по-дружески?), а сегодня она ушла, и я никогда до этого не чувствовал себя настолько опустошëнным (во всех смыслах).       Влюбился? Не знаю. Я сказал не думая. Сказал от чистого сердца.       Охуеть, оно ещë живое.       И снова молчание. Не напряжëнное — охуевшее. Блядь. Блядь.       Она смотрела на меня взглядом а-ля "ты серьëзно?". А я серьëзно. Но она, кажется, не поняла.       У меня медленно заканчивались сигарета и самообладание.       И я правда отчаялся. Затянулся последний раз, бросил окурок в мусорку.       — Может, как-нибудь повторим?       После этих слов охуевание исходило от меня. За очками, конечно, не было видно, но взгляд у меня был... Скажем так, изумлëнным.       Я усмехнулся.       — Ну, может.       Конечно.       Да...       И она снова ушла по-английски. Оставив меня одного посреди нагретой жарким полуденным солнцем улицы. (Мне показалось, или она действительно улыбнулась, заходя в бар?) А я пошëл домой. К вселенскому бардаку и мятой пастели. К своему персональному аду. Ждать свою Лилит.