Глава 1

Я снова чувствую себя загнанной в угол, когда он делает шаг навстречу, закрывая дверь позади меня и щелкая замком. Демонстрирует, что выхода отсюда нет и единственный шанс на спасение — разговор. Однако... мне нечего ему сказать. Особенно, теперь. Все слова, которые я могла бы сказать ему, давно потеряли свое значение. Все, кроме этих: — У меня есть парень, — темные, почти синие от гнева, глаза сияют зловещим пламенем, когда Виктор криво усмехается, приближаясь ко мне, и останавливается лишь тогда, когда его тело вжимает меня в стену, к которой я тщетно отступала. — Я еще не предлагал тебе встречаться, так что парня у тебя нет. — Очень смешно, самоуверенный ты кусок дерьма! — отталкивая его, пытаюсь выбраться отсюда и отойти, но мужчина кладет руки на мою талию, больно сжимая, и заставляет остаться на месте, склоняясь к моему лицу. — Возможно... но ты все еще в меня влюблена, правда? Ты не умеешь врать, Эмилия, — его губы почти касаются моих, навевая воспоминания из прошлого. С тех времен, когда я верила, что между нами может что-то быть. Со времен, которые оставили море болезненных уроков, к которым не стоит возвращаться. — Я никогда тебя не любила. Спустись на землю, не весь мир вращается вокруг тебя! — мой крик выходит слишком громким. И я боюсь, что родители услышат его, но кажется, ему плевать на это. Он до сих пор не отпускает, не увеличивает между нами расстояния. И не дает возможности мне отступить, даже на шаг, чтобы сбросить с себя это безумное наваждение. Зачем я только согласилась пойти на день рождения его матери? Зачем согласилась после празднования поехать с семьей к ним? Но... разве я могла знать, что через столько лет он появится? Сын друзей семьи. И моя самая большая ошибка в жизни. — Мне достаточно того, что вокруг меня вращается твой мир, — его губы касаются моих, заставляя каждую клеточку тела пылать от этих ощущений, ломая последние опоры смелости и уверенности, доказывая, что он чертовски прав. — Эмми, где ты? — голос папы, раздающийся из-за двери, приводит меня в чувство и позволяет оттолкнуть Виктора от себя. Мужчина отступает, довольно улыбаясь, пока я вытираю губы тыльной стороной ладони, и понимая, что он больше не держит меня, разворачиваюсь и направляюсь к выходу, произнося ему лишь: — Не смей больше никогда ко мне прикасаться. Ты — лишь ошибка, которую я давно забыла! Я пытаюсь вложить всю свою уверенность в эти слова, избегая взгляда... потому что знаю, что бессовестно лгу. Но я на пути к освобождению от него. На долгом и сложном пути, который длится уже слишком много лет. Выйдя из комнаты и закрыв дверь, я чувствую, как громко бьется мое сердце, как покрасневшие щеки пылают от стыда. Я чувствую отвращение к себе. И хуже всего... я чувствую, что готова вернуться назад и испортить всю свою жизнь. Но этого я больше не сделаю. К черту его. И его слепую веру в собственную неповторимость! Я больше его не люблю. Я его ненавижу за то, что все сложилось именно так. За то, что столько лет избегал. И никогда не вернусь в прошлое, каким бы заманчивым оно ни было. Но проходя мимо комнаты, что когда-то принадлежала ему, невольно останавливаюсь, словно перед порталом в прошлое. Я до сих пор жажду ответов... сколько бы ни отрицала этого. Сколько бы ни убеждала себя в том, что забыла его! Опуская ручку, я затаиваю дыхание, открывая дверь, и наталкиваюсь взглядом на ту же кровать. Я помню то утро, когда проснулась здесь... одна. Я помню каждый день. И каждую свою слезу тоже помню, именно поэтому никогда не вернусь назад и не прощу этого. Я должна двигаться дальше. Забыв Виктора. И свои чувства. Но вместо того, чтобы выйти прочь, я захожу внутрь, поворачивая замок и обезопасивая себя от непрошеных гостей. И опускаясь на застеленную кровать, закрываю глаза, вспоминая все это безумие, которое испортило мою жизнь. Двенадцать лет назад. — Мама, мне обязательно играть с ней? Они няньку не могут нанять? — сужая глаза, мама наклоняется ко мне, спокойно, но с ноткой угрозы, произнося: — Ты хочешь поехать с классом в Чехию, или ты хочешь поехать на дачу на все лето? — Хорошо, — цежу сквозь зубы, напоминая себе, что буду играть с малышкой только ради того, чтобы родители позволили поехать на целую неделю в Чехию. До каникул осталась мелочь, контрольные написала на отлично. Осталось только мыть посуду, смеяться над папиными шутками и делать вид, что мне в кайф сидеть с Андреем, лишь бы они не отменили все. А сегодня еще и с Кирой. Придумали тоже, у Киры братья есть, которые могут и сами с ней посидеть! — Умница, — мама целует меня в щеку, которую я сразу тру, чтобы выразить свое отвращение, и захожу внутрь квартиры тети Саши и дяди Нестора. Эти двое уже накидывают пальто чтобы выбежать в прохладный мартовский вечер. Я же взглядом выискиваю ту малую плаксу, которая будет все время ныть, и морально готовлюсь к "захватывающему" вечеру, который проведу с ее барби. Мне тринадцать! Я не знаю, что буду делать с ребенком, которому всего шесть. И пока я раздеваюсь, здороваясь с Пчелкиными, тетя Саша, как всегда, рассказывает какая я красивенькая, упорно игнорируя тот факт, что я объективно себя оцениваю и на зрение не жалуюсь. Я знаю, что это — только вежливость. Мои щеки, словно у хомяка, сложно не заметить. Как и белокурые волосы, которые торчат во все стороны и вьются в мелкие кудри возле лица. Я бы с удовольствием поменялась телами с кем-то популярным в классе. Хоть на время. Чтобы та же Алинка, которая весит только сорок килограммов, привела в порядок мое. А потом обратно. Ну а что? — Будем в десять. Ребята у себя, если что-то будет нужно — говори, они все дадут, но Кире будет скучно с ними. Развлекайтесь, девочки, — улыбнувшись, родители и Пчелкины выбегают из квартиры слишком быстро, словно боятся, что я брошусь следом, чтобы не оставаться с Кирой. Но... меня волнует не это. Меня волнует то, что их сыновья здесь. Я видела Антона несколько раз. А вот среднего сына — нет. О Викторе все время что-то рассказывали. Но он никогда не приходил к нам в гости, а когда мы приходили — закрывался в своей комнате. Странно. Псих какой-то или неформал? Размышляя об этом, прохожу в комнату малой, замечая щель в дверях спальни ребят, и решаю, что стоит бы поздороваться. Ну... хотя бы сообщить, что я тут. Чтобы не думали, что грабители ворвались. Но едва стучу и открываю двери — хочу выйти прочь. Прямо на полу, на мягком ковре, сидит парень. Его темные волосы коротко подстрижены, а глаза... неестественно светлые, почти прозрачные. Мне кажется, словно они какие-то... потусторонние. Они впиваются в меня странным взглядом, словно заглядывают в душу. Вызывают желание спрятаться от этого взгляда и, закрыв двери, убежать прочь. — Эмми, ты таки согласилась? — отвлекаюсь на голос Антона, который сидит рядом с парнем, держа джойстик от приставки, и улыбается в своей обычной манере. И его голос помогает выйти из оцепенения, вызванного незнакомцем, и кивнуть, выходя из комнаты, пока он произносит: — Вы с Витей знакомы? Поздоровайся хоть, что ты, словно привидение увидел. Эмилия это! Парень не произносит ни слова. Но в его задумчивом взгляде проскальзывает что-то... странное. Что-то, что заставляет меня в который раз убедиться, что стоит убегать из этой комнаты. Поэтому закрывая двери, забегаю в детскую, находя Киру среди ее барби, возле большого кукольного домика. И я впервые такая счастливая видеть ее. Поэтому откидываю на пол свой рюкзак и опускаюсь на ковер, рядом с девочкой, здороваясь с ней. Но даже слушая ее рассказы о куклах, волнение перед школой и все остальное... перед глазами до сих пор стоит тот страшный взгляд. Настоящее время. Я выныриваю из воспоминаний, когда слышу, как папа снова меня зовет... и понимаю, что не зря меня тогда напугал его взгляд. Я должна была убегать еще тогда. Но, наверное, это и был первый тревожный звоночек того, что через много лет уничтожит всю мою жизнь. Виктор. Я вижу, как Эмилия выбегает из кабинета, словно действительно... ничего не чувствует. Словно все, что было — осталось для нее в прошлом. Однако, я вернулся. И для меня еще ничего не закончено. Сколько бы она не повторяла, что не имеет чувств — я вижу совсем другое в ее глазах! Я видел, как расширились ее зрачки, когда я наклонялся к ее лицу, чувствовал, как ускорился ее пульс и дыхание. Она до сих пор чувствует это. Но отрицает. И я должен был бы побежать следом... но сейчас есть более важные дела, а ей нужно время. Нам обоим оно нужно. Разница лишь в том, что у меня его было слишком много. И теперь, вернувшись, через столько лет — я должен наверстать все... и извиниться. Перед всеми. Как только день рождения мамы наконец заканчивается, а последние и самые стойкие гости расходятся, я понимаю, что должен что-то объяснить. Но... не знаю что. Да и как, тоже не знаю. Прошло слишком много лет, чтобы я мог хоть что-то объяснить. Все причины, что тогда казались весомыми — теперь кажутся инфантильными и мелочными. Все, что имело значение тогда... девять лет назад — давно в прошлом. Я испортил столько жизней. И ради чего? Что у меня осталось через столько лет? И есть ли мне место здесь, после того, как я столько лет не появлялся? — Мама, — стуча, заглядываю внутрь и замечаю, как она сидит у туалетного столика, держа в руках серьги, которые я присылал ей в подарок еще пять лет назад. Когда продал первую картину. На самом деле продал. А не просто отбил стоимость материалов. Я хотел... что-то сделать. Как-то дать о себе знать и показать, что я чего-то стою. Что я смог что-то сделать. Поэтому купил их и отправил почтой в родной город, в который так боялся возвращаться. Она оборачивается на мой голос, и в родных глазах я вижу боль, отчаяние... и страх. Поднимаясь, она делает шаг ко мне, но замирает, видимо, чувствуя то же, что и я. Я убежал. Как трус. Бросив здесь и их с папой, и Киру с Антоном... и Эмилию, которая заслуживала хотя бы объяснения! Да все они заслуживали, хоть слова о причинах. Но я не мог. Все, что я мог — уйти. Так и не дав никому из них ответа на главный вопрос: "Почему?" А теперь боюсь, что меня не примут. Я не знаю, что будет уместным. Можно ли мне подойти и обнять ее. Ведь во второй раз... сможет ли она принять меня во второй раз? Ведь в первый смогла. Когда забрала из того детдома и позволила называть ее мамой. Когда терпеливо просила меня заговорить. Когда поддерживала и верила, хотя я и не был этого достоин. Но есть ли предел материнскому терпению и любви? И смог ли я его пересечь? Ее рваный вздох разрывает тишину, когда из глаз катятся первые слезинки, и, сокращая между нами расстояние, она подходит, обнимая меня и не сдерживая слез. Я чувствую, как рубашка становится мокрой, чувствую, как всхлипы прерываются громкими вдохами. Но все, на что я способен — обнять ее в ответ, не понимая, откуда в ней столько любви и милосердия к тем, кто этого не заслуживает? И почему... несмотря на все, она принимает меня таким, какой я есть? — Прости меня, мама, — эти слова забирают все мои силы, и больше всего, я сейчас боюсь, что она потребует объяснений. Но вместо этого мама лишь сильнее обнимает меня, как и в детстве, проводя рукой по волосам, хотя я уже значительно выше. — Ты же больше не уедешь? Правда? Или хотя бы позволишь нам приезжать к тебе? Хотя бы... будешь брать трубку? Каждое ее слово пронизано болью. И пока я молчу, пытаясь преодолеть невидимый комок, который стоит в горле, мешая говорить, она отпускает меня, поднимая заплаканное лицо, и вглядывается в глаза испуганным взглядом, словно приговоренный к казни смотрит на своего палача. Но все, что я могу — отрицательно покачать головой, едва произнося: — Я вернулся домой. Можно? Можно мне вернуться?