Глава 14

      

***

      Аказа наблюдал со стороны — из‑за забора, где раньше были заросли винограда. Коюки каждый сезон собирала увесистые грозди: что‑то оставляла себе, а что‑то продавала местным виноделам. Это небольшая плантация, но люди, которые скупали эти тёмные ягоды, неплохо ей платили. Плюс — дополнительный заработок на сезон созревания. И в это время Аказа старался обходить эту сторону забора стороной, так как выяснил, что это растение может чувствовать его холод и вянуть.       Теперь же был ноябрь, и вместо зелени забор обвивали сухие ветки и листья.       Заметив лисичку, спускающуюся с горы, тот сразу понял, куда она держит свой путь. И последовал за ней. Она даже с ним толком не повидалась после возвращения, а уже по гостям шляется. Он видел, как они вернулись в деревню, когда в окнах домов ещё горел свет, а улицы погрузились во тьму. И состав их поменялся — вместо коротышки Шинобу был какой‑то беловолосый мужчина. Но, к сожалению, с большого расстояния его ауру понять он не мог, зато ветер принёс ему запах неприятностей — и очень знакомый. Позже он как следует расспросит лисичку о поездке и как следует оттаскает на тренировке. Не то чтобы ему было любопытно узнать, где она так долго пропадала, — ведь по срокам они должны были вернуться обратно ещё раньше.       — Шинами! Не нужно было так тратиться! — смущённо произнесла Коюки, накрыв разгорячённые щёки ладонями. — Они же наверняка дорогие…       — Не беспокойся об этом. Я просто хотела сделать тебе подарок, когда вернусь назад, — Шинами передала ей стопку книг, с улыбкой наблюдая за восторгом девушки.       — «Синица и ронин», — Коюки провела пальцами по обложке первой книги, по выжженному изображению и названию, чувствуя, как сердце забилось чаще от такого до ужаса приятного подарка. — О любви?       — Ага. Там о женщине, которая жила в эпоху… Ой! Извини, пожалуйста, я не удержалась и пролистала первые десять страниц!       Но обижаться Коюки не стала. Наоборот, будет хорошо, если они с Шинами прочитают эту историю вместе — им будет что обсудить. Тем более она попала точно в цель, угадав с жанром. Коюки любила читать и слушать истории об этом чувстве, которое могло быть чем‑то прекрасным или же наказанием.       — Ничего страшного! Как насчёт того, чтобы в свободные от работы вечера иногда собираться друг у друга в гостях и читать вместе? — с улыбкой спросила она.       — А ты уверена, что мы не умрём от любопытства в постоянном ожидании встречи? — Шинами тихо посмеялась.       — Постараюсь набраться терпения!       Девушки заразились смехом, а затем, спустя пару минут, начали переносить швейные принадлежности на кухню, где уже вовсю горел очаг. Для начала ноября сегодняшний день был необычайно холодным и ветреным, поэтому, как только Коюки проснулась, она сразу же растопила огонь в ирори. Она удивилась, как Шинами не замёрзла в такую погоду.       Аказа и сам это заметил. Впрочем, он знал почему: стоило ей отойти от храма на безопасное расстояние, и её тёплое одеяние обратилось в рыжую лисью шкурку, которая по её природе грела лучше любой одежды. Да и пока она неслась с горы, тело разогрелось, и она просто не успела обморозить лапы. Значит, не забыла после отъезда, как становится лисой. Тем более с ней не было Мики. Та, как оказалось, осталась в храме с Гёмеем, не беспокоясь о том, что оставила ребёнка на слепого мужчину.       Ещё около часа он слушал рассказ Шинами о том, как она съездила на приём к императору, а позже — о её внезапной поездке в Комореби, где она встретилась с прошлым генералом Южного фронта. На лице Коюки отражался разный спектр эмоций: от удивления и сожаления до тихой радости от того, что генерал решил поехать в столицу за сыном. Аказа считал, что девчонки воспринимают это слишком сентиментально. Тем более ему казалось, что лисичка что‑то не договаривала своей подруге — упускала большинство деталей об императорской семье. Видимо, это была какая‑то тайна, о которой запрещено распространяться простому люду. Во всяком случае, на тренировках она сама расскажет ему что‑то новое и упущенное, что не предназначалось для ушей Коюки. Сам он спрашивать не станет: ей дай волю, и она, как на духу, перескажет всё, что вещала сегодня.       — Мне кажется, что ты даже как‑то посвежела, — внезапно сказала Коюки, вдевая новую нитку в игольное ушко. — Признавайся, что‑то ещё произошло в поездке?       — Н‑ничего такого… — Шинами отвела от неё взгляд, решив сосредоточить своё внимание на выкройке мужской рубахи. — Просто мне кажется, что я начала покидать свою раковину.       — Раковину?       — Ну… Я стала больше общаться с другими людьми, появилась какая‑то уверенность, когда раньше я очень боялась. И, возможно, из этой поездки я извлекла для себя что‑то новое.       Подумав над её словами, Коюки слегка улыбнулась и сделала стежок на ткани. Затем второй, и после пары повторов сказала:       — Я очень рада за тебя, Шинами. Ты большая молодец.       — Ты так думаешь? — спросила она, встретившись взглядом с подругой.       — Конечно! Для тебя это большой успех. И раз за это время ты преодолела какие‑то трудности, это достойно похвалы. Да и… Я не сомневалась в тебе.       От такой признательности Шинами невольно улыбнулась, чувствуя гордость за саму себя. Она аккуратно разгладила ткань выкройки, стараясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах.       Коюки, заметив перемену в выражении лица подруги, отложила шитьё и слегка коснулась её руки.       — Кстати, ты как‑то спрашивала у меня о Хакуджи…       К удивлению Шинами, она ушла в свою комнату и вернулась с небольшим деревянным ящичком в руках. Оттуда она достала свёрток бумаги и села ближе к Шинами. Бумага была выцветшей, будто до ящика свёрток лежал где‑то на солнце, и вдруг Коюки решила запереть, спрятать своё прошлое. Чтобы не было больно.       Даже Аказа по ту сторону забора заинтересовался тем, что творится внутри у девчонок. Хотелось подойти ближе, но до чего противно было чувствовать запах не до конца выветрившихся благовоний и пульсацию в голове от оберегов, разложенных по разным местам её дома. После случая с Нурэ‑Онной Гёмей подарил Коюки несколько мешочков с заговорами и глицинией, и это действовало Аказе на нервы.       «Будет плохо», — думал ёкай, мысленно простонав. Он быстро перебрался через забор и подбежал к открытому сёдзи. Только нога ступила на порог, и голова начала раскалываться на части. А что ещё хуже — появились судороги по всему телу. Обереги не уничтожали его тело, но причиняли дискомфорт, очень пугали и не давали подойти ближе. Некоторые «отравы» могли сделать его свирепым, и, к счастью, таких поблизости не присутствовало.       Шинами вздрогнула от хриплого выдоха за спиной и обернулась. На пороге, вцепившись в косяк, стоял Аказа. Лицо его было перекошенным, на лбу выступила испарина. Невыносимая боль разрывала голову, но взгляд был прикован к рукам Коюки. Ему нужно было видеть, что в том свитке. Он знал, что внутри.       Коюки осторожно развернула бумагу, и там появились три человека. Девушку Шинами узнала сразу — это была Коюки, а рядом с ней был тот самый Хакуджи, о котором так сердечно она рассказывала. И над ними обоими немного кривовато был нарисован какой‑то мужчина: собранные волосы, широкая улыбка и закрытые глаза. Этот мужчина обнимал со спины своих «детей».       — Это папа нарисовал, за неделю до его кончины, — тихо произнесла Коюки и вздохнула. — Он всегда принижал свои навыки в рисовании, но он так хорошо орудовал угольками из нашего очага. Ему удалось передать нашу с Хакуджи внешность, но когда он пририсовал позади нас себя, то будто от волнения забыл, как чертить на бумаге.       Проведя пальцами по рисунку, она тихо усмехнулась:       — Мы с Хакуджи всегда велись на одну и ту же шутку: он указывал нам пальцем, что у нас «что‑то» на рубашке, мы наклоняли головы, чтобы посмотреть, а он углём пачкал нам носы.       Посчитав, что это очень мило, Шинами невольно улыбнулась. Похоже, они были очень счастливы, пока жили втроём — своей маленькой семьёй.       Печально, что так произошло с отцом и с женихом. Такая девушка, как Коюки, не заслужила такого горя — остаться совсем одной.       — У Хакуджи вот тут, — Коюки показала на руки молодого человека, — были татуировки. По две полоски на каждом запястье. И здесь, на шее.       — Ты рассказывала, что он раньше воровал, верно?       — Папенька был за правду и честность, но Хакуджи татуировки рисовать не стал. Хакуджи тогда спросил, почему он не сделал так, как есть, а он ему ответил: «Ты уже не воруешь и ведёшь себя как добропорядочный парень. Разве что только сердце моей дочки украл, но это простительно».       Аказа зарычал, не в силах выносить давления и колющей боли, которая началась в районе головы, и быстро отбежал от дома, перепрыгивая через забор. Так как Коюки этого не могла услышать, лицо Шинами сморщилась от неприятного чувства беспокойства за него. Сила оберегов на неё не действовала, поэтому она могла только представлять, как он сейчас мучается.       — Шинами, что с тобой? — спросила Коюки, заметив, что с подругой что-то не так.       Покачав головой, она лишь ответила:       — Ничего, просто… дует. Я, пожалуй, прикрою дверь. А то твой дом так никогда не нагреется хорошенько.       — Но и в духоте сидеть не стоит. У меня на кухне всегда очень тепло, иногда я тут сплю, поэтому не переживай так.       Перед тем как задвинуть створку двери, Шинами остановила взгляд в той стороне, куда убежал её незримый человеческому глазу товарищ.       «И вправду он», — думала она, сравнивая в мыслях двух молодых парней — Аказу и Хакуджи. Может, покойный батюшка Коюки и не был мастерским художником, но с помощью угля ему хорошо удалось передать форму лица и глаз своего зятя. И сам ёкай не раз показывал свою тягу к любимой: уезжал за ней из деревни, сторожил её сон пусть и на расстоянии, ещё и защищал.       Отчего, собственно, в этой местности не было опасных существ? Аказа просто их всех перебил.       Это была его территория. Ни местного старосты, ни отставного генерала — его. И так старался он не для других, а лишь ради одной, которую пока не готов отпустить. Даже будучи мёртвым.       Девушка заметила, что подруга неосознанно долго замерла у двери, и спросила:       — Может, тогда чаю? Как раз почитаем немного.       Очнувшись, Шинами кивнула и обернулась к ней с улыбкой.       — Да, было бы неплохо. Может, тогда закончим на сегодня? Почитаем немного, а потом я пойду домой.       — Хорошая мысль!       Коюки бережно перевязала свиток белой ленточкой и вернула обратно в шкатулку. Но только она хотела отнести её к себе в комнату, Шинами сказала:       — Спасибо, что и ты нашла силы поделиться со мной. Я не знаю всего и очень сожалею. Но мне очень понравился портрет, и, судя по твоим словам, вы действительно были очень дружной семьёй. Да благословят их духи и боги.       Не сложно было представить, как хорошо сейчас чувствовала себя Коюки: она долго боролась с подступающими слезами, чтобы показать и рассказать немного весёлого о ком‑то, кого она пыталась отпустить уже долгие годы. Может быть, позже она вспомнит что‑нибудь ещё и поделится с Шинами, но сегодня, для начала, — достаточно.       — Тебе спасибо за то, что умеешь слушать, — произнесла Коюки, одарив её признательной лёгкой улыбкой. — Мне кажется, что рядом с тобой всегда становится спокойно и легко на сердце.       После недолгой паузы она добавила с усмешкой:       — А ещё генерал Химеджима заметно на тебя влияет. Ты уже начинаешь говорить как он.       Раскрасневшись, Шинами опустила взгляд, но отрицать не стала. Гёмея в её жизни стало слишком много. Но она посчитала, что Коюки пока не стоит знать, что Шинами — его невеста — только понарошку!       

***

      Если идти мимо пустующего домика рыбака и свернуть в лесную чащу, где обильно поросло рогозом по берегам, можно было скрыться от лишних глаз. Вот только Аказа и без этого был невидим — хотелось ему этого или нет.       Сидя в окружении сухих стеблей, он смотрел на реку, чьё течение и журчание успокаивали бушующие внутри эмоции. Его ноги были почти у самой глади, и в том месте вода покрылась тонким слоем льда. Тут пахло сыростью и сеном — что было гораздо приятнее, чем раздражающий ноздри запах благовоний.       Боль отступала медленно, но голова до сих пор пульсировала, будто находилась между молотом и наковальней. И с периодичностью в десять секунд ему будто ударяло в голову, сотрясая всё внутри. А воспоминания о прошлом, кузнечными щипцами, вытягивали из него силы — ноюще, медленно и неприятно.       Господин Кэйдзо не заслужил такой смерти. И Аказа после своей смерти стал считать, что не заслужил такой милости со стороны покойного тестя. Да, он поднял милую Коюки на ноги, помогал ему во всём, стал примерным учеником и хорошим кандидатом на то, чтобы стать наследником додзё. Но какие гадости ему пришлось делать до встречи с ними, с этой замечательной семьёй…       Он крал — много и бесстыдно. Коюки не знала, но иногда ему приходилось выбивать деньги из должников серьёзных людей — и всё для того, чтобы покупать больному отцу лекарства. И тот повесился, узнав правду. Он не оправдал цену своих действий. На нём были метки вора, которые даже после гибели стали его позорным клеймом. А отец умер по собственному желанию, не дав закончить то, что он начал. Он не был для Аказы обузой. Никогда. Отца он любил и пошёл на воровство ради него.       — Хватит так глупо оправдывать себя. Это не исправит твои поступки… — шептал он сам себе. Помассировав виски, он издал стон и склонил голову вниз. До сих пор было худо.       И вдруг, когда всё наладилось и его приняли со всеми недостатками, господина Кэйдзо отравили. Нетрудно представить, каково тогда пришлось Аказе. Он был в ярости — а всё из‑за того, что те подонки отняли самое дорогое у его невесты. Кого они отняли у них обоих…       Сколько крови тогда было! Он даже помнит, что выворачивал кости людей конкурирующего додзё наружу, свершая свою месть. Они отняли одну жизнь и заплатили дюжиной своих. Если бы в тот день Коюки осталась дома и тоже отравилась, он бы не пожалел и перебил всех. Им повезло, что тогда он не спалил их додзё дотла.       — Вот ты где, — Шинами юркой лисой пробралась сквозь трескающиеся заросли сухого рогоза и села рядом с ним, приняв человеческий облик.       Он не услышал, как она приблизилась к нему, и даже не почуял её запаха — слишком отвлекало его нынешнее состояние после такой пытки оберегами. И не только.       — Чего пришла? Ты сейчас должна быть с Коюки, — недовольно произнёс он, отсаживаясь от неё подальше.       — Прошло два часа с тех пор, как ты исчез, — ответила она. — И по дороге домой я решила поискать тебя. Я беспокоилась.       Его удивило, что он потерял счёт времени, пытаясь восстановиться в спокойствии. Но наивность и сострадание девчонки его не трогали. Будто бы он в первый раз так мучился… Просто в этот раз защита в доме Коюки была сильнее.       «Беспокоилась, — думал он. — Пусть оставит свои сопли для Коюки и своего дурня. Мне жалость ни к чему».       — Ты давно за нами наблюдал. Я чувствовала твой запах ещё у порога дома Коюки, но не могла понять откуда.       — Тебе надо было давно осознать, что там ВСЁ пропитано моим запахом, глупая, – фыркнул он и замолчал.       Где-то прощебетала синица, а журчание реки не давало короткой паузе между ними перейти в полную тишину.       Он всё видел и слышал — после этого старые душевные раны раскрывались ещё сильней. Словно сшитую нитками кожу распороли. И пока Шинами наблюдала за обоими — Аказой и Коюки — со стороны, ей было очень жаль. Их счастье было разрушено, они теперь разделены на миры живых и мёртвых. Только Коюки не знала, что давно погибший жених охраняет её покой.       — Я сожалею, — тихо произнесла Шинами.       Не выдержав, Аказа вцепился руками в её плечи и с силой бросил в реку. Достала.       Шинами пискнула, обернувшись лисицей в полёте, и быстро, как только могла, взобралась обратно на берег. Шерсть намокла, а тельце задрожало от ледяной воды и пронизывающего насквозь ветра.       — Ты что творишь?! — возмущённо спросила она, стряхивая с себя воду.       — Я вроде просил тебя, чтобы ты отстала со своим «сожалением»! — рявкнул он, думая, что стоит снова кинуть её в воду, но сдержался. — Мне оно ни к чему. Я уже мёртв и не буду довольным до тех пор, пока снова не обрету физическую оболочку. И прошлого уже не воротить.       Опустив ноги на маленькую льдину, он старался не смотреть на Шинами и вообще не хотел с ней продолжать этот диалог. И без того было дурно, а она бесила пуще прежнего. Навязалась ему, теперь приходилось терпеть.       Шинами по лицу поняла, что тот, как всегда, не в духе. И, видимо, сейчас не место и не время рассказывать о том, что с ней приключилось, тем более он слышал большую часть историй. Договариваться о месте и времени тренировок тоже было не вариант. Аказа был словно поле, усеянное капканами — один неверный шаг, и ты останешься без лапы. Ей следовало подбираться к нему с умом, стараясь не выводить на гнев.       Снова встряхнув тело, от шерсти лисички с головы до хвоста прошлась волна мелких искорок, что привлекло внимание Аказы. Этим действием она мгновенно просушила свою шубку и решила пойти на риск. Без слов взобралась ему на бёдра и прижалась чёрными передними лапками к его запястью.       — Ты, блять, страх потеряла?! — ещё бы чуть-чуть, и он мог выкинуть Шинами куда подальше, чем в реку, но тут он почувствовал что-то странное.       Лапой она чертила на его запястье невидимый символ, а затем по его холодному телу разлилось тепло, которое продлилось всего пару секунд. Шерсть Шинами встала дыбом, а глаза загорелись янтарём, когда её энергия вместе с магией проникала в него – в каждую клетку и ткань.       И потом всё успокоилось. Она легла ему на колени, свернувшись калачиком и спрятав нос в хвосте.       Аказа потерял способность говорить. Он не понимал, что только что произошло, но боль, что так мучила его на протяжении всего времени, стала терпимой. Она не била по вискам, лишь отдавалась писком в ушах и зудом под кожей.       — Я не могу исцелить тебя всего, но надеюсь, это немного помогло, — прошептала она, закрыв глаза. Она сама чувствовала небольшую усталость от использованной магии, которая была для неё в новинку. Госпожа Аманэ научила. Но Аказа стал первым, на ком она испытала заговор на снятие боли. На дочери пока боялась его применять.       Это не лечило организм, лишь снимало воспаления и прочие раздражители. Если бы императрица могла таким образом лечить людей, её муж мог бы дожить до самой старости. Но даже ей с семью хвостами это было не дано.       Теперь оставалось ожидать, что он скажет. Может, он ничего и не будет говорить, а просто скинет с себя и уйдёт. Потому что даже жара её магии не хватит, чтобы снять боль с его обмороженного сердца. Если оно, конечно, было.       Но когда пальцы ёкая коснулись её шёрстки, лисичка вздрогнула. Он аккуратно поглаживал ими рыжие волоски, проникал в подшёрсток и массировал тёплую кожу.       Она не сразу поняла, что произошло. Сначала подумала — показалось. Но пальцы Аказы, обычно ледяные, теперь просто… прохладные. Он не отдёрнул руку. Не выбросил её в воду. Только гладил и молчал.       — Ты чего добиваешься? — спросил он хрипло. Скорее не зло, а устало.       Шинами приоткрыла один глаз:       — Чтобы ты перестал рычать. Это раздражает.       Он хмыкнул.       — Глупая. Я всё равно не согреюсь.       — Я знаю, — лиса повернулась и ткнулась носом ему в живот. — Но ты хотя бы успокоишься.       Аказа как‑то спорить и сгонять её с себя уже не стал. Просто чувствовал мокрый нос на своей коже, как он обдаёт еле ощутимым тёплым дыханием, гладил лисий мех, даже зная, что под шкурой — надоедливая девчонка, и смотрел на реку. И действительно, стало гораздо лучше.       

***

      В дни их отсутствия за храмом следить было некому. Помещение было промёрзшим насквозь, поэтому несколько дней пришлось хорошенько растапливать очаг. Пыль была повсюду, а это означало, что предстоит большая генеральная уборка.       За курицами присматривала Коюки — Гёмей с ней договорился: она приходила, чтобы накормить их, поменять воду и дать им немного прогуляться, а затем закрывала в курятнике, чтобы хищники их не достали. Снесённые яйца девушка могла забрать себе как плату за свою работу — о большем она не просила.       Также она приносила живущим в кладовой кошкам рыбу, но не сказать, что они страдали от голода. Они могли охотиться на мышей и птиц, поэтому Гёмей не стал называть их совсем одомашненными. Иногда эти пушистые сорванцы могли пробираться в курятник не хуже лисиц и выкатывать оттуда яйца, когда тот был открыт.       С самого утра Шинами хлопотала по дому вместе с Гёмеем — тренировок в ближайшие пару дней не намечалось, так как он хотел помочь Шинами по хозяйству и пообщаться с Санеми, который должен был прийти в гости около полудня.       Сперва они вытерли везде пыль. Там, где Шинами не могла дотянуться, Гёмей поднимал её на плечи, и она проходилась влажной тряпкой по поверхностям. Мужчина вымыл подставки, чаши, подсвечники и курильницы, стоявшие на алтаре, затем выкинул огарки и пепел, поменяв свечи и палочки.       С полами у них вышло всё гораздо быстрее. Гёмей взял на себя коридор, главную за́лу и свою комнату, а на Шинами были кухня и её с дочкой комната.       За малышку никто не беспокоился — она была под присмотром хвостатых друзей, мирно спящих рядом с ней в гнёздышке из одеял, которое Гёмей соорудил для них в своей комнате. Одна только Томоми увивалась хвостом за хозяевами, которые ходили туда‑сюда с тряпками. Она громко мяукала, привлекая к себе внимание, и ей удавалось получить свою порцию почесушек по белой шёрстке.       Последней стала стирка. В такие дни Гёмей доставал большой чугунный чан и в нём нагревал воду. Так и ушла вся бочка.       Шинами стирала на террасе рядом с кухней, окуная детские вещи в тёплую воду с разведённой золой и сжимая их руками. Следующими на очереди была уже взрослая одежда, которая принадлежала ей и Гёмею. И в процессе Шинами подумала, что это так необычно и странно — будто их день проходил так, как у самой нормальной семьи. Будто у неё был любящий муж, который в выходной день помогал ей по хозяйству; дочка, которая играла с игрушками и любила своих родителей; ну и, конечно же, зверушки, добавляющие уюта и жизни в дом.       Она чувствовала себя глупой и довольной одновременно.       Вылив грязную воду, она наполнила лохань остывшей водой из того же чана и принялась полоскать. В реке было бы стирать гораздо проще, но сегодня было ветрено, и вода в реке уже была ледяной. Шинами уже попробовала её на себе вчера, когда Аказа от злости кинул её в реку.       От воспоминания у неё по спине прошли мурашки, и стало зябко.       Из коридора она услышала мужские голоса, и на кухню вошли Гёмей и его друг Санеми.       — …А почему бы и нет? Думаю, если бы я пришёл к тебе на тренировку, твои рекруты могли бы неплохо поднатаскаться в фехтовании, — произнёс Санеми, усмехаясь.       — Друг мой, если ты придёшь, они буквально будут летать по лесу. Ты не знаешь себе меры, — Гёмей улыбнулся ему и похлопал по лопатке.       — Не, ну, за неправильное выполнение, я считаю, камни в них прилетят быстрее, чем они бегают.       Заметив обернувшуюся на них Шинами, Санеми тут же поменялся в лице и нахмурился. Он завёл руки за спину и оглядел кухню, стараясь не обращать на неё внимания.       У них с первой встречи была какая‑то взаимная неприязнь. Шинами и до личной встречи была невысокого мнения о нём — наслышана достаточно. И тогда у неё была надежда, что, когда Генья увидится с ним, они смогут поговорить как взрослые люди и примириться.       — Здравствуйте, господин Санеми, — Шинами склонила голову, решив не выглядеть некультурной. Их прошлая стычка обернулась не очень хорошо, но при Гёмее она решила, что не стоит как‑то игнорировать его присутствие или не разговаривать. Хотя, когда они возвращались домой, Шинами старалась не вступать с ним в диалог, и она с Микой ехала с Геньей позади.       На приветствие генерал тоже решил не молчать, заметив, как Гёмей замер, ожидая ответа.       — И тебе не хворать, хозяйка, — буркнул он и подошёл к бочке, чтобы налить себе ковш воды.       «Хозяйка?» — подумала Шинами в непонимании. — «Точно, я же при нём „будущая жена“ его друга. Господи, как абсурдно это звучит…»       — Может, чаю, Санеми? — спросил Гёмей, сложив руки на груди.       — Да, пожалуй, только вода закончилась, — ответил ему Санеми, закрыв бочку и положив ковш на неё.       — Ой, я… я вычерпала последнюю… — сказала Шинами.       — Ничего, Шинами. Я схожу за водой, — сказал Гёмей, доставая из кладовки бамбуковое коромысло. — Мика в комнате?       — Да, играла с погремушками. Сейчас закончу с бельём и пойду проверю её.       — Мне сходить с тобой, Химеджима? — спросил Санеми, явно надеясь, что не останется в одном доме с его «невестой».       — Не нужно, двух больших вёдер нам хватит. Я туда и обратно. Располагайся, — закинув коромысло на плечо и взяв две большие бадьи, Гёмей вышел на террасу. Он осторожно обошёл Шинами, а затем, уходя, кинул через плечо: — Санеми, постарайся не устраивать беспорядки, пока меня нет.       Не отвлекаясь от стирки, девушка смотрела вслед уходящему Гёмею. Тот, как обычно, уверенно и прямо шёл по тропе в сторону родника за ключевой водой. Сжимая мокрую ткань в лохани, она старалась не обращать внимания на присутствие Санеми.       Он стоял у открытого сёдзи, со сложенными руками на груди, и наблюдал за лесом — поднявшийся ветер качал ветки в разные стороны и шумно ими стучал. Где‑то неподалёку был слышен свист надломленного бамбука.       Под «беспорядком» мужчина имел в виду не обижать его подопечных. Если бы тут был Генья, очень не хотелось нарваться на скандал. Шинами думала, что, возможно, тот специально не будет приходить и искать отговорки, если Санеми заявится в гости.       И сейчас ей очень хотелось, чтобы Генья был здесь. Она будто осталась наедине с волком.       Отжав в руках большую рубаху, Шинами положила её в плетенную корзинку с двумя ручками и обулась. Недалеко от курятника была установлена бамбуковая конструкция, куда Шинами развешивала постиранную одежду. Ветер шевелил выбившиеся из причёски пряди волос пока она несла корзину, а влажный горный воздух наполнял лёгкие.       Она неторопливо продевала на тонкий, но прочный бамбуковый шест, рукава рубашек и подол юбок. Каждое движение было привычным, почти медитативным: взять вещь, продеть, расправить, повесить, поправить. Взгляд невольно скользил в сторону леса — туда, куда ушёл Гёмей. Его широкой фигуры уже как пару минут не было видно среди деревьев, а тропа, по которой он шёл, терялась в тени высоких сосен.       На миг она обернулась — на всякий случай проверить, не пошёл ли за ней Санеми, чтобы понаблюдать. Никого.       Облегчённо вздохнув, Шинами вернулась к тому, чтобы закончить развешивать бельё: вот детская кофточка, вот плотная рубашка Гёмея с потрёпанным воротом, вот её собственное хакама с заплаткой, которую она недавно пришила.       Затем она встала на давно принесенный табурет, взяла в руки шест и вставила его в отверстие бамбукового столба. Ветер усилился, раскачивая и хлопая мокрым полотном. Шинами поправила одежду, и тут же резко повернула голову на шорох в ближайших кустах. Одна из кошек, трёхцветная, выпрыгнула из зарослей шиповника с мышкой в зубах и гордо проследовала мимо Шинами, скрываясь под сваями храма. Усмехнувшись, девушка подняла корзинку с земли и поспешила вернуться обратно. Ей надо проверить дочку.       Тем же маршрутом она дошла до террасы — и, как оказалось, Санеми никуда не уходил: остался стоять на своём месте, но теперь точно и неотрывно смотрел на неё. Безэмоционально, пронзительно, как хищник.       А Шинами очень хотелось опустить голову и спрятать глаза, но она постаралась идти прямо и уверенно с корзинкой, будто её не волнует его присутствие. Хотя они оба знали, что это не так.       Оставив всё на террасе, Шинами решила, что уберётся после того, как убедится в том, что у дочки всё нормально и придёт Гёмей. Она молча прошла мимо мужчины и вышла из кухни.       Но спустя несколько секунд затылком она почувствовала присутствие за своей спиной и услышала шаги.       Резкий рывок чуть не сбил её с ног, когда Шинадзугава прижал её к стене у двери в комнату, угрожающе нависнув. Теперь Шинами стало не по себе: когда он так близко стоял и смотрел, как на врага народа, внутри всё сжималось.       — В жизни не поверю, чтобы мой друг вдруг влюбился и решил жениться, — низко произнёс он, хмуря брови. — Он за двадцать семь лет даже близко рядом с женщиной не дышал, не то, что целовать. Слишком набожный — во время войны чуть ли не спал рядом с алтарями Будды, храмы посещал. А тут заявляется какая‑то девчонка с ребёнком — и ни с того ни с сего свадьба.       Он наклонился ещё ближе. И чем меньше оставалось свободного пространства, тем сильнее она начала ловить внутреннюю панику. Она чувствовала себя попавшей в ловушку зайчихой.       — Даже смотреть на это тошно, — продолжал он. — Постоянно ходит за вами по пятам, улыбается часто, говорит, что‑то глупое, слащавое. Тьфу.       Плюнув ей под ноги, он с силой хлопнул по стене рядом с головой Шинами — и она вздрогнула. Вот и трещала по швам её накопленная уверенность и отвага: когда перед тобой стоит тот, кому ты отпор дать не можешь, всё мужество куда‑то испаряется. Санеми был выше, сильнее — мало ли, если она что‑то не то скажет, и он взаправду ударит? А ещё взгляд у него был такой пугающий, безумный.       — А может, ты ведьма? — вдруг спросил он, и этот вопрос остудил всю кровь у неё в пальцах. — Околдовала. Нашептала что‑нибудь — и вот он, как на фарфоровом блюдце: генерал, приближённый к императору. А ведь он не дурак, не станет подпускать обычного человека без проверки.       — Отступите, пожалуйста, — пискнула она, подняв на него взгляд и стараясь выглядеть уверенно.       — И! — он ударил другой ладонью рядом с ней, слегка повысив голос. — Ребёнок. Конечно, это хороший способ умаслить такого человека, как он. Для него дети сравнимы со слабым местом. Сжалился и пустил вас к себе под крышу.       — Я никого не ворожила! Я человек! И какой у меня должен быть мотив подбираться к императору? Я впервые в жизни его видела и…       — Ты из Сейги.       Тишина сгустилась вокруг них. Из его уст это прозвучало так, будто это было чем-то плохим, постыдным.       — …Откуда вы знаете?.. — чуть тише спросила она.       Вроде бы в этой информации не было ничего противозаконного, но она не помнила, чтобы кому‑то, кроме Геньи, Гёмея и Шинобу, рассказывала о том, где она раньше жила. Императорская семья тоже не стала бы говорить — учитывая, как сейчас реагировал Санеми.       — А тебе всё расскажи да покажи, — Санеми опасно оскалился. — Но одно ты должна знать точно: людей оттуда я не перевариваю. И тебя на данный момент — особенно.       — Даже если я жила там, что с того? Большинство людей после войны перебрались в Фуджи, мне Гёмей рас…       — А с того, — перебил он, — что я чувствую: тут что‑то нечисто. — Он грубо взял её за волосы, от чего она зажмурилась и схватилась за его запястье. — Ещё и с братом моим сдружилась. Небось всем мозги уже промыла?       Нервы не выдержали, и она со всей силы ударила его по лицу. Санеми дёрнулся, выпустив её волосы, и замер. На скуле проступил красный след, но он, кажется, даже не почувствовал боли — скорее, неверие. Так на него ещё никто не смел поднимать руку.       «Какой же он хам! — подумала она. — И, судя по всему, какой-то помешанный, учитывая его поведение после того, как Гёмей ушёл.»       Пока Санеми пребывал в шоке, она скрылась в комнате Гёмея и села рядом с дочкой, которая заснула. Над ней навострила уши чёрная кошка, не понимая резких и нервных движений девушки. К счастью, Санеми не решился идти за ней — или просто услышал тяжёлые шаги Гёмея со стороны кухни. Там же послышался шум выливающейся из наполненных вёдер воды в бочку.       — Шинами? Санеми? — позвал Гёмей. Он на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина была какой-то слишком плотной, но он не придал этому значения. — Где вы?       На зов друга Санеми пришёл сразу, но сделал вид, будто между ним и его невестой ничего не произошло. Слепота Гёмея сыграла ему на руку — тот не увидит, в каком состоянии сейчас его сослуживец. А удар был не плохим, это Санеми подметил. Жгучий, сильный, но не настолько, чтобы сбить его с ног.       — Я думал, ты уже потерялся, — сказал Санеми, подходя к бочке и набирая оттуда воду, чтобы выпить. Залпом осушил всё до дна, а потом с ухмылкой вытер губы.       — Хм, меня не было около пятнадцати минут. А где Шинами? Я на террасе запнулся о лохань. Она закончила стирать?       — Ушла в комнату к дитю. А вот почему она оставила всё, чтобы её слепой будущий муж ходил и запинался, у меня тот же вопрос, — хмыкнул он. — Плоховато твоя хозяйка справляется.       На язвительные слова Гёмей нахмурился. Он молча набрал воды в чайник и ушёл в комнату, чтобы узнать, всё ли у девочек хорошо. От Санеми можно было ожидать чего угодно. Иногда он мог быть спокойным, как летний морской бриз, но чаще всего это был ураган без тормозов. Мужчина лишь мог предположить, что за время его отсутствия Санеми уже успел чем-то насолить его подопечным. После их последней стычки в коридоре дворца он вполне мог затаить на Шинами обиду за острый язычок.       Но, как он позже услышал, всё было нормально. Девушка спокойно объяснила ему, что сначала проверила, не спит ли Мика, а потом собиралась убраться на террасе. И очень извинялась, что оставила всё на дороге.       Соврала, конечно, но получилось очень убедительно, раз Гёмей поверил в это. Ей не хотелось разогревать ещё один конфликт. Мужчины и так налаживали контакт после долгой разлуки и нескольких попыток выяснить отношения, она не хотела ссорить их ещё больше.       Только это не означало, что ей не следует быть осторожной с Санеми, пока они ждут подорожную грамоту с разрешением на въезд в столицу Сейги.       

***

      — Когда я нахожу скопление энергии внутри себя, я перенаправляю её, как по течению реки. Вместе с кровью, с импульсами — и останавливаю в голове, — говорила императрица, протягивая к Шинами раскрытые в чашечку ладони. Её голос звучал тихо, ресницы закрытых глаз трепетали, а само тело было недвижимым — как статуя. — В большинстве случаев эта сила зарождается внизу, в области живота, и её надо найти, обуздать, понять, как её контролировать. А потом смещать по всему телу и выпускать.       Всё это она уже знала. Аказа показывал, как это делается, и теперь она тратит меньше сил на то, чтобы воспроизводить атаки или просто заниматься делами. Она чувствовала этот горячий ком, когда вспоминала о нём, и когда ему следовало выплеснуться наружу.       Но пока Шинами не понимала, что хочет показать ей Аманэ. Затем ладони женщины сомкнулись, как ракушка. И после медленного вдоха и выдоха, когда «ракушка» раскрылась, внутри сидела маленькая версия императрицы — точь‑в‑точь похожая на неё. Она мягко улыбалась Шинами и махала рукой.       — Как вы это сделали?! — не скрывая восторга, спросила девушка, протягивая к крохе указательный палец. Но стоило только коснуться маленькой головушки, и она тут же испарилась в воздухе. — А?..       — Это простая иллюзия, собравшая в себе лишь малый сгусток энергии, поэтому она такая непрочная, — ответила Аманэ, выровнявшись и сев поудобнее.       — Потрясающе… — прошептала Шинами, взглянув на свои ладони. — Я тоже так смогу?       Аманэ покачала головой.       — Нет, увы, не всем кицунэ привита такая сила, и не с начальных рангов. Хотя я могу чего‑то не знать — возможно, ты достигнешь такого, но не скоро. Обычно Шакко подвластно пламя, которым они могут управлять и менять его форму.       — Менять форму?       — Да, но это очень сложный процесс. Он потребует немало практики.       — Госпожа, пожалуйста, научите!       Улыбнувшись целеустремлённости девушки, Аманэ мягко покачала головой.       — Это не быстро. Тем более сегодня вы направляетесь обратно на границу — домой. Но‑о‑о… Думаю, что в будущем нам удастся попрактиковаться с тобой дольше. Мне нетрудно попросить Гёмея привезти вас с Микой как‑нибудь в гости. Но ты сама понимаешь, что для этого надо кое в чём ему признаться…       Опустив голову, Шинами неловко потёрла пальцы, а затем спросила:       — Госпожа, вы как‑то упомянули, что Гёмей «знает»… о вас. Так же, как и ваш муж. Но позже вы сменили тему нашего разговора. Скажите, это правда? И отчего ему такая честь? И значит ли это, что, если я расскажу ему всё, что на душе, он примет меня?       Императрица немного помолчала, обдумывая просьбу Шинами знать правду. Тут бежать было уже некуда, но она оставалась при том мнении, что этим двоим стоит разобраться без её вмешательства.       Да, Гёмей знал о том, кем была Аманэ. Как‑никак, они с мужем стали теми, кто помог сохранить ему жизнь и принять в свою «семью».       Ей вспомнилось, как они с императором были проездом в той деревне, где люди вершили суд над бедным худощавым парнишкой. Тот сидел, закованный в цепи, посреди центральной улицы: шею, запястья и щиколотки сковывали железные кандалы. Почти без одежды, весь в грязи и крови, сидел он, опустив голову, чтобы никто не видел его слёз. Люди, ждавшие приговора за жестокое убийство, бесстыдно кидали в него камнями, кричали гадости и проклятия. Изгнать не изгонят, но голову бедолаге могли снести без сожалений.       Решив выяснить, в чём дело, её муж остановил судебный процесс, попросив самому рассудить ситуацию. И никто не был против, решив, что это огромная честь. Они думали, что сам император обречёт Гёмея на верную смерть.       Сначала они выслушали свидетелей, потом нашли ту самую Сайо, которая, как оказалось, случайно оклеветала своего молодого учителя, не уточнив, что всё это сделал «страшный мужчина, ворвавшийся к ним в храм». Тем более до этого у неё была истерика, и ей было всего четыре года.       Последним остался Гёмей. Они выслушали его версию. Сам юноша на тот момент был не на шутку напуган: он боялся, что ему могут вынести неутешительный приговор сами императорские супруги, которые могли ему не поверить.       Гёмея в конечном итоге оправдали, и было принято решение, что тот уедет с ними в столицу. Они увезли его, но перед этим ему хотелось услышать голос выжившей девочки. К сожалению, разгневанные, не поверившие в решение самого императора деревенщины заперли Сайо у себя дома и сами не выходили. Не желали общаться с «убийцей», потому что одержимый погибший плотник был им родственником.       В столице Аманэ выходила и обогрела Гёмея, а Кагая предоставил ему возможность служить и учиться под его правлением.       Императрица не сразу рассказала Химеджиме Гёмею о своей сущности, так как тот первое время настороженно относился к теме о демонах и других существах. После случившегося у него не было к ним никакого доверия: ведь одержимый демоном разрушил его маленькую семью, состоявшую из таких же сирот, как и он.       Правду он принял лишь через день. Он тихо переваривал информацию, молился в храмах, часто оставался наедине с самим собой, а потом заявился в императорские покои. Поклонившись в пол, он заявил, что не оставляет свою преданность и признательность своим покровителям. И добавил, что они слишком много для него сделали, поэтому за добро будет платить добром и послужит на благо родины.       — Думаю, что не могу вмешиваться в это, Шинами, — сказала она. — Я — одно, а ты — другое. Мы — две породы, как человека, так и ёкая, и абсолютно разные.       Внезапный писк Мики, сидящей на руках Куины — одной из дочерей Аманэ, — которая всё это время сидела между ними, прервал слова императрицы. Малышка показала язык, и в её светлых глазах заиграл солнечный зайчик, пробившийся сквозь полуголые ветви деревьев в беседку. Улыбнувшись ребёнку, Аманэ проследила за тем, как Шинами взяла дочку к себе, благодарно кивнув принцессе.       — Но скажу так, — продолжила императрица, — Гёмей мудр не по годам. И он — как одна большая история, написанная на простом языке, понятном человеку. Ты читаешь её легко, и всё тебе ясно. Но… Если взять тебя, — Аманэ покачала головой, — Дело даже не в твоей крови. Чистый страх. Это выглядит как свиток с непонятными буквами, незнакомыми — будто их продавливали деревянной палочкой по бумаге, а не кистью.       Шинами в очередной раз поймала себя на мысли, что её пристыдили, притом указав на правду. Кому‑то следует открываться, чтобы не тащить всё в себе, а перед кем‑то стоит шифроваться, чтобы это не вышло боком и не навлекло беду. И она боялась больше всего не за себя, а за людей, кто был рядом с ней. Она не хотела их подставлять.       — И к твоему счастью, этот мужчина умеет читать пальцами.       Поджав губы, Шинами кивнула головой и подсадила Мику поудобнее. Ей было трудно подбирать слова. Аманэ указывала на то, что она и так знает, но будто из уст другого человека это звучало так ново.       — Я рассказала об этом Генье, — вдруг сказала Шинами, на что глаза императрицы загорелись.       — И как он отреагировал?       — Не так страшно, как я думала…       — А ты сама это сделала или он сам спросил? Насколько мне известно, Генья — мальчик с особенностью.       — От Гёмея известно?       О том, что ученик Гёмея был ясновидцем, она узнала, увы, не от него, а от того, кто даже не знает, что Аманэ — кицунэ. Санеми Шинадзугава.       Когда закончилась война, её муж, император, щедро вознаградил своих генералов и отличившихся солдат и лекарей, кто помог стране вновь обрести мир. И напоследок сказал: «Если кому‑то из вас понадобится помощь, ворота моего дворца для вас всегда открыты».       И вот однажды Санеми явился с поклоном. С почтением и лёгкой мольбой он просил Кагаю о помощи: мол, брат его младший тяжело болен, и тому требуется помощь особого лекаря — человека, кто может излечить его брата от «проклятия». На что получил отказ, ибо от врождённого дара ясновидения излечения нет.       Многозначительно улыбнувшись, Аманэ лишь покачала головой:        — Не от него. Но это неважно. Мы сейчас не об этом. Так, он спросил сам?       — Да.       — Почему же тогда ты не признаёшься Гёмею? Или ты ждёшь, что он спросит сам?       А Гёмей спрашивал её не раз, но не о том, кто она: откуда они? Почему убежали из Сейги? Что же всё так и произошло? Ей хватило сил рассказать, что она наложница Агайо, но до главной правды было далеко. Она каждый раз останавливала себя.       — Тут всё гораздо сложнее, — тихо сказала Шинами, погладив дочку по головке.       — Попробуй объяснить, — с улыбкой подтолкнула её Аманэ, а затем она обратилась к своей дочери: — Куина, милая, проверь, как там твой папенька.       Девочка, не говоря ни слова, кивнула на прощание Шинами и встала со своей подстилки. Как только она покинула беседку, девушка ещё пару минут пребывала в своих мыслях, стараясь сформировать ответ. И этот ответ шёл через ещё одну правду, которую предстоит узнать императрице.       — Был мужчина, из‑за которого нам с Микой пришлось бежать…       И как на духу она поведала Аманэ их с дочкой историю. Начала она с того, как ей приходилось жить до того, как стать наложницей, затем — всё, что происходило при «женском дворе», потом — как за ними гнались, и закончилось всё тем, как Гёмей принял их в своём доме.       Императрица внимательно слушала, даже с интересом, не перебивая. Судя по эмоциям на её лице, Шинами поняла, что та выглядит совершенно спокойно, несмотря на то, что сейчас перед ней сидела бывшая наложница императора страны, с которой раньше пришлось воевать, — ещё и с ребёнком. За такую информацию Шинами боялась, что её могут приписать к шпионам, учитывая недавние новости о том, что советник Кагаи Убуяшики бесследно пропал.       — Можно личный вопрос? — внезапно спросила Аманэ, когда Шинами закончила свой рассказ.       — Да, госпожа.       — Что ты чувствуешь к Гёмею Химеджиме? Как я сказала ранее, у тебя всё связано со страхом. Не из‑за того ли, что император Агайо, который пригрел тебя к сердцу в прошлом, а затем изменил своё мнение в силу того, что ты ёкай, вдруг боишься этого признания?       «Точно в цель…» — подумала Шинами.       — Гёмей позаботился о вас, привязал вас к себе, и ты переживаешь, что он также вас прогонит?       И снова последовало молчание, что подтверждало теорию императрицы. Она наблюдала, как Шинами опускает глаза, как её тонкие пальцы утешающе поглаживают ладошку своей маленькой дочери. Но малышка была совершенно спокойна — скорее, это сама Шинами пыталась привести себя таким образом к спокойствию.       — Шинами, — почти по‑матерински произнесла Аманэ, — я не стану тебя осуждать за честность. Наоборот, мне очень приятно, что я удостоилась такой чести — знать правду. То, что ты наложница в бегах, меня это не волнует и не пугает. Сейчас мы говорим как кицунэ с кицунэ. Если ты хочешь от меня честного ответа, который я знаю точно, — это уже безответственно. Прости меня, но это так. Ты уже взрослая, самостоятельная девушка. У тебя есть ребёнок. Но ждать, когда всё сделают за тебя, — не стоит.       — Я просто снова совершила ошибку, — шёпотом сказала Шинами, но для слуха Аманэ этого было достаточно, чтобы понять, о чём речь. — Привязалась, а теперь не хочу, чтобы он поступил так же. Я знаю, что он так не сделает, но всё равно меня останавливает это чувство.       Мика замычала и заболтала ножками в недовольстве. Решив выяснить, в чём дело, Аманэ наклонилась поближе и протянула руку к лицу девочки. Оттопырив нижнюю губу, она увидела ещё пару пятнышек проклёвывающихся зубов. И лезут они явно уже не первый день, учитывая, какие истерики она закатывала Гёмею во время отсутствия Шинами.       Мягко, почти не давяще, женщина провела большим пальцем по щеке Мики, начертив невидимый символ. Тут Шинами вместе с дочкой почувствовала некий щекотный разряд, который мгновенно прошёлся по телу. Что это было, Шинами не могла понять, но слёз им удалось избежать.       Убрав руку, Аманэ сказала:       — А вот я думаю, что никакой ошибки не было.       Затем она подмигнула Мике, которая не отрывала от неё взгляда.       — Это был заговор на ослабление боли. Действует недолго, но эффективно. Могу научить ему — и тебе больше не придётся поить дочку отварами.       Шинами благодарно склонила голову, поглаживая притихшую Мику по спинке. Малышка, словно почувствовав, что боль отступила, прикрыла глаза и сладко зевнула, откинувшись головой на грудь матери. И даже Шинами после такого серьёзного разговора почувствовала себя…легко. Будто они не углублялись в него и вообще забыли.       — Спасибо, госпожа, — рассеяно сказала Шинами. — Вы так добры к нам…       Аманэ лишь улыбнулась и, поправляя рукав кимоно, чуть повела плечом. В этом движении край одежды на мгновение сместился, и Шинами заметила, как под тканью шевельнулось нечто мягкое, белое, пушистое. Хвосты. Их было много — она не успела сосчитать, но явно больше двух. Видать случайно появились в тот момент, когда императрица использовала силу. А может это была намеренно.       Шинами замерла. Она вдруг остро осознала, что у неё самой всего один хвост. И тот появлялся, когда она оборачивалась в шкуру рыжей лисицы.       — Госпожа… — нерешительно начала она, когда императрица вновь повернулась к ней. — Можно спросить?       — Конечно.       — А… сколько хвостов у вас? — спросила Шинами.       — Семь, — с лёгкой улыбкой ответила императрица. — Как понимаешь, я и сама пока не достигла своего предела. В основном их девять.       — Как кицунэ вообще получают свои хвосты? И когда я получу второй?       — Боюсь, что этого даже я не знаю: у разных пород — разные причины появления хвостов. Кто‑то достигает определённого возраста, кто‑то растёт в силах — и за это получает своего рода обозначение уровня способностей. Мои хвосты — знак моей силы. Но при этом мне всего тридцать лет.       — Получается, если пройдёт ещё несколько лет, только тогда я могу отрастить второй хвост?       — Ох, думаю, в таком случае тебе придётся ждать сто лет.       — Сколько?!       — Но, учитывая, что ты полукровка, то до такого возраста ты можешь не дожить. Поэтому думай о том, что всё зависит от силы.       Шинами вздохнула, понимая, что до вершин ей пока ещё далеко. Императрица ободряюще добавила:       — Не волнуйся, думаю, что если будешь очень стараться, то вскоре ты получишь свои хвосты.       

***

      Когда Генья только начинал обучаться под крылом Гёмея, он был до ужаса неусидчив в плане техник дыхания и медитаций. А сейчас он был готов сидеть так хоть часами. Холодный и чистый горный воздух приятно обжигал лёгкие и так сильно контрастировал с кузней, в которой он провёл весь день. И вот когда Генья вышел с работы, он был рад, что этот день закончился, — а то ворчание Хотару не каждый сможет выдержать. Генья, по крайней мере, к этому уже привык. Ему казалось, что этот мужчина никогда не устаёт и спит на наковальне, раз предпочитает безвылазно работать в кузне вместо того, чтобы общаться со здешними людьми.       — Генья, ты напряжён, — произнёс Гёмей. Даже с метрового расстояния наставник смог услышать, что Генья дышит не так. Сначала юноша делал правильные вздохи, плавные и ровные, а затем происходила некая сбивчивость — и по новой. — Генья, ещё раз. Шинами, ещё раз.       Рядом с собой он слышал, как дышит Шинами — точно так же, и от неё чувствовалось такое же напряжение. Обоих объединяла одна причина. Кто‑то скажет, что они преувеличивают и слишком нервничают, но мужчина понимал, что обоим не даёт покоя тот факт, что в храме сейчас Санеми. Тот отказался от совместной лёгкой дыхательной тренировки перед сном и решил, что лучше посидит у ирори и почитает старые записи и письма, которые Гёмей сохранил у себя: их вели на протяжении войны генералы — некоторые они оставляли себе, некоторые отправляли императору как отчёты. Так Санеми задремал.       Дыхание выдавало небольшое волнение Геньи. Но уже не от того, что Санеми сейчас был неподалёку, — ему теперь было плевать: ну пришёл он в гости к старому другу, ну давно не виделись. Ну чего ему у в доме Кочо сидеть? Скорее дело было в том, что Шинами рассказала ему полчаса назад. Ей выдался случай отвести Генью поговорить под предлогом помочь принести дров, и она поведала, что Санеми сегодня ей угрожал.       Теперь Генье хотелось хорошенько вмазать брату вдобавок к пощёчине Шинами — той самой, что к его приходу уже сошла с лица Санеми. Он считал, что брат уже перегнул палку. Но главное, что Мику он не трогал: та игралась с любимой погремушкой там же, на кухне. И, судя по всему, мужчине она не мешала. Он сидел у стены, свесив голову и шумно посапывая.       — Так, ладно, стоп, — вздохнув, Гёмей потёр переносицу. — Чуть‑чуть отдохнём и продолжим. Вы хорошо себя чувствуете?       — Да, — сказали они одновременно.       А затем Генья добавил:       — В кузне просто выдался тяжёлый день: у Хотару опять крыша едет, говорит, не успевает с заказами. Сегодня ещё жаловался, что не хватает времени заготовить дров на первую половину зимы. Вот я и бегал в лес, заготавливал.       — Зато спать крепче будешь, — сказал Гёмей. — Через несколько дней должны заявиться рекруты. Потренируются перед нашим отъездом, и ты вместе с ними будешь. Поэтому старайся высыпаться.       — Письмо ещё не пришло? — спросила Шинами, накрыв себя лёгким покрывалом.       Температура падала с каждым днём, поэтому даже сейчас они сидели на тёплых подстилках, и Шинами на всякий случай достала шерстяные покрывала, чтобы не замёрзнуть в перерывах. А в кухне над тлеющими углями висел горячий чайник.       Гёмей покачал головой. Естественно, это было дело не быстрое — получить разрешение на въезд в страну, поэтому это могло занять не одну неделю. Император Кагая сказал, что Обанай ждал разрешение около недели — достаточно быстро, но неизвестно, сколько придётся ждать им. Возможно, около двух‑трёх недель.       А это были плохие новости для подопечных Гёмея, учитывая, какие между ними напряжённые отношения. Поэтому он старался держать ситуацию под контролем и решил пересекаться с другом на нейтральной территории. Но лишь сегодня он разрешил Санеми остаться на ночь: как‑никак, давно не виделись.       Утром они договорились отправиться на другую сторону горы, чтобы собрать орехов на зиму. Заодно пообщаются и, как в старые добрые времена, посоревнуются, кто быстрее доберётся к месту сбора. Слепота друга для Санеми не была некой форой, тот даже в деревья почти не врезался.       — Я отойду, — сказал Генья, поднявшись с подстилки. — Скоро вернусь.       Почувствовав потребность в малой нужде, юноша быстро скрылся с другой стороны храма. Заодно проверит мышеловки, которые он обычно устанавливал под сваями и курятником. Так он и кошкам задачу облегчал, и избавлял пристанище наставника от грызунов.       Гёмей и Шинами остались сидеть в тишине.       Поправив на себе покрывало, девушка взглянула на мужчину, который выглядел озадаченным. Она всё чаще начала замечать, что он был какой‑то напряжённый. Думала, что это связано с исчезновением Обаная Игуро. Но на самом деле Гёмея не покидало ощущение, что всё было как‑то не так. И дело было не только в Санеми. Сама энергия вокруг была как поле, заряженное ударом молнии. У него было плохое предчувствие.       Он не винил Шинами с Геньей в том, что сегодня они были дезориентированы: они долго не тренировались, ещё и устали после тяжёлого дня. Он сам был немного не в той колее.       — Эй, — мягкий голос Шинами привлёк его внимание, а затем он почувствовал, как её похолодевшие пальцы коснулись его запястья. — Гёмей, а ты сам… в порядке?       — Точно не знаю, — Гёмей слегка улыбнулся, а затем тихо спросил: — Давно ты начала обращаться ко мне на «ты»?       — Надо же когда‑то начинать, — она неловко улыбнулась в ответ. — Тем более я как‑никак ханаёме.       — Знаешь, мне так не нравятся все эти притворства, — издав негромкий смешок, он недолго помолчал и продолжил: — Из меня актёр — как из деревенского осла благородный рысак. Не люблю такое.       — Отчего же продолжаешь подыгрывать?       На этот вопрос он пожал плечами. Не стал отвечать, что в какой‑то степени ему начало нравиться, что Шинами считают его невестой. Она в принципе подходила на эту роль, только вот он не торопился признавать, что готов поступиться своими принципами.       — Шинами, можно маленькую просьбу? — тихо спросил Гёмей.       — Просьбу?       — Да, — он сменил положение, сев напротив неё — и ближе, чем до этого. — Не сочти за странность. Я не преследую каких‑либо умыслов. Но мне бы хотелось потрогать твоё лицо.       Она машинально коснулась пальцами своей щеки, а глаза забегали в растерянности. Да, это была необычная просьба для неё, но она, кажется, понимала, чего он хочет. Так он узнает, как она выглядит. Гёмей не видит, а чувствует: чтобы знать человека физически, ему надо ощутить под своими пальцами его кожу и черты. Произнеся тихое «Угу», Шинами слегка приподняла подбородок.       Когда его ладони охватили лицо, она затаила дыхание. Такие тёплые, приятно согревающие кожу в холодную погоду. Сначала большие пальцы провели по её лбу и следом переместились к бровям. В его голове начала вырисовываться картинка: как на безликой голове появились тонкие полосочки бровей.       — Закрой глаза, — прошептал он.       И после он осторожно провёл пальцами по векам, стараясь не давить на глаза. Густые ресницы приятно пощекотали, веки подрагивали, а рядом — под висками — пульсировала кровь. Ниже — мягкие щёки, тонкий маленький носик…       Большим пальцем он нежно провёл по её губам. Не в силах больше сдерживаться, Шинами положила руку на его запястье и с лёгкой дрожью в голосе прошептала:       — Д‑достаточно.       — Для тебя это было слишком? Я же предупредил, что ничего не…       — Нет, я не об этом. Просто для меня это слишком близко, и я… я волнуюсь. Пусть даже если ты ни о чём таком не думаешь. Это уже мои «тараканы».       После его касаний кожа, казалось, запомнила тепло пальцев — оно всё ещё горело, не чувствуя вечерний холод. Шинами дотронулась до своих губ — там хранилось ощущение его прикосновения. Такое мимолётное, такое аккуратное. Словно он старался не переступать границы дозволенного. Но с другой стороны… в этом было что-то томительно-притягательное. Запретное. А оттого — ещё более желанное.       — И… Как я выгляжу? — спросила она, после недолгого молчания.       — Соответствующе, — коротко ответил он, шумно выдохнув рядом с её лицом.       — С чем?       — С твоей душой. Она очень красивая.       Сердце пропустило удар, а затем забилось часто-часто, словно птица в клетке. Он так открыто сказал это, что у неё перехватило дыхание. Она даже забыла, чем они занимались до этого и что происходит вокруг. И он говорил эти слова ей — той, к которой, по её мнению, было запрещено проявлять какие‑то близкие чувства. Шинами считала себя дурой, раз позволила влюблённости захватить её сердце. И ей казалось, будто то же самое испытывал этот мужчина.       Облизнув пересохшие губы, она чуть придвинулась, едва касаясь своим носом его щеки. А он почувствовал на коже тёплое дыхание и мягкий аромат ягодных масел, которые она наносила за пару часов до сна, либо после принятия водных процедур.       «Так сладко пахнет…» — думал он, невольно сглотнув вставший ком в горле.       Теперь и он начал волноваться. Она была чересчур близко, а его ладонь была в опасной близости от её колен. Тепло её тела чувствовалась даже через ткань. Один миг — и можно провести ладонью выше, сжать пальцы на мягкой коже бедра…От таких мыслей, он сжал челюсти, судорожно вздохнув. Нельзя.       Затем медленно, очень медленно, он повернул голову. Теперь их губы разделяли миллиметры. Шинами чувствовала его запах — чистый, горьковатый, с нотками дыма от ладана и сухих трав. Он пах домом. Пах мужчиной. Тем, кого хотелось держать рядом с собой и не отпускать.       Он не двигался. Не спешил. Стоял на грани, давая ей последнюю возможность отступить. Ему самому было трудно противиться этому неведомому соблазну.       Околдовала. Ещё ни одна женщина не заставляла его чувствовать себя так по‑юношески. В конце концов, он генерал, ему надо держаться, иначе потеряет голову — от неё. Но она так манила, притягивала, безмолвно велела ему быть близко. Достаточно, чтобы…       Его глаза закрылись, когда он вздохнул — шумно, сдавленно — и закрыл глаза, сокращая оставшееся расстояние.       — Что-о-о ж…я не вовремя, да? — появившийся Генья смущённо улыбнулся, застав наставника и Шинами в такой момент. Видимо ему стоило ещё немного прогулялся, где‑нибудь.       — Кхм, — Гёмей нервно откашлялся и отстранился, прикрывая губы кулаком. — Н‑не стоит. Перерыв окончен, мы сейчас продолжим тренировку. Стоя.       Встав, он поднял с земли своё одеяло и понёс его к крыльцу, складывая в квадратик. А Генья наблюдал за Шинами, которая ошарашенно сидела на месте и не двигалась. Разгорячилась она не на шутку — даже щекам холодно уже не было. Но уши всё же подмораживало, поэтому, скорее всего, со следующей тренировки она будет повязывать себе что‑нибудь на голову.       Она чуть не поцеловала его при Генье, и это смущало ещё больше. Отдавшись приятным ощущениям, которые оставляли пальцы Гёмея, она совсем забыла, что они здесь не одни. А если бы и были одни — что бы произошло? Она бы поцеловала его?       — Мм, Шинами, ты выглядишь довольно необычно сейчас, — сказал Генья с ноткой ехидства.       — В каком смысле?       — В прямом. Как помидор, созревший в последний осенний месяц.       — Да ну тебя!       Она кинула в него тапочек, и тот засмеялся.       — Генья, перестаём развлекаться и работаем, — твёрдо произнёс Гёмей, вернувшись к ним.       — Наставник, не сочтите за грубость, но румянец вам к лицу. Вы сразу таким мягким становитесь, — добавил Генья, похихикивая.       И ведь не поспоришь. Он был и сам не лучше. Стоило привести себя в порядок, пока он совсем не растаял как…       На нос упало что‑то холодное, превратившись в маленькую прозрачную каплю. Она скатилась вниз, к земле, и исчезла навсегда. Следующее холодное нечто упало ему на щёки, охлаждая их жар. Несколько спряталось в волосах, падая с неба.       Генья тоже это почувствовал и поднял глаза к небу. Снег. Маленькие хлопушки падали сквозь древесные ветви. Медленно они ложились на обмёрзлую землю, словно белые крапинки. Ладонями юноша поймал пару штук, благоговейно вздыхая. Это означало, что совсем скоро придут сильные холода и всё станет белым‑белым.       Шинами поднялась с подстилки и быстро скользнула в дом, на кухню, где на расстеленных одеялах дремала Мика, и вынесла её на улицу. Та явно была не в восторге, что её потревожили перед тем, как уснуть в окружении игрушек.       — Милая, смотри! — восхищённо произнесла Шинами, подставляя свободную ладонь под падающие снежинки. — Твой первый снег.       Девочка тут же очнулась от полусна и потянула руки к снежинкам, что падали на голову её матери либо на плечи. Это вызвало восторженное воркование, от которого Шинами не удержалась и поцеловала её в щёку. Возможно, Мика ещё не понимала, что такое снег, но это определённо пробуждало у неё приятные чувства — та самая детская радость, которой многим так не хватает.       — Эй, Мика, лови их! — внезапно сказал Генья, начиная скакать перед ней, как маленький. Он подпрыгивал за снежинками, бегал за ними и даже высовывал язык, что вызвало у Мики более громкий писк.       Генья даже сам удивился: он никогда так себя не вёл. А вот Санеми чётко вырисовывался в его воспоминаниях — когда в их жизни было всё более‑менее хорошо, все были живы и настал пятый покров в жизни Геньи. Тогда брат развлекал его, бегая под падающим снегом и стряхивая его с тёмных волос младшенького.       «Жаль, что детство быстро уходит», — думал он, встав рядом с Шинами и Микой, помогая малышке ловить падающие хлопья.       Тёплые руки легли на талию Шинами и на плечо Геньи, когда Гёмей встал позади них, наслаждаясь скорее этим моментом, чем снежинками. Как же была приятна на слух радость! Он прижимал к себе своих подопечных, склонив над ними голову, и улыбался. Мика пробормотала что‑то невнятное, запрокинув голову, и Генья усмехнулся, взяв её за руку.       А Шинами думала, что сейчас её сердце остановится. Видеть, как счастлива её малышка, чуть ли не доводило её до слёз. Она не отрицала своей сентиментальности, но это всё дорогого стоило. Сейчас они были в компании двух людей, которых она уже не могла оторвать от себя. Привязалась — и теперь будет больно их терять.       Тёплые губы слегка коснулись её макушки, украшенной редкими белыми снежинками, а большая ладонь сжалась на её талии крепче. Гёмей уткнулся носом в волосы девушки и закрыл глаза, пару секунд наслаждаясь ягодным запахом. Малина чётко обрисовывалась на поверхности её аромата — лёгкий, не приторный, манящий.       Его дыхание на коже головы посылало по телу дрожь, заставляя покрываться мурашками. Но она не была против — слишком тёплый момент.       Потом он выпрямился и потёр второй ладонью плечо Геньи. Если бы Санеми только знал, каким счастливым его брат сейчас себя чувствовал, может быть…ему было бы плевать.       Но Генья ошибся. Проснувшись от топота, Санеми поднялся, чтобы узнать, в чём дело. И теперь стоял у двери, наблюдая за тем, как Генья начал что‑то громко и игриво говорить ребёнку в руках Шинами — что‑то о сугробах и играх в снежки. Пока они стояли к нему спиной, ему в голову пришла глупая, по его мнению, мысль, что они выглядят как семья.       Ему даже стало чуть‑чуть завидно.       

***

      Квартал удовольствий в глазах Музана выглядел как огромный яркий бордель. Где-то стояли куртизанки разных рангов и ценности, завлекая клиентов в свои сети, где-то подозрительные люди, торгующие чем-то сомнительным. Воздух был густым и тягучим от ароматов дешёвых духов, жареной уличной еды и сладкого дыма благовоний.       Это был отлаженный рынок, где торговали временем, притворной нежностью и иллюзией любви. За улыбками и шёпотом скрывались чёткие тарифы, договорённости с городской стражей и безжалостная экономика, где молодость и красота были скоропортящимся товаром, а долги росли быстрее, чем удовольствие.       Музан двигался сквозь этот человеческий муравейник, не задерживая взгляда ни на одной из витрин, и стараясь прятать лицо под капюшоном накидки. Ему было глубоко безразлично, сколько стоит час «любви» или какую выгоду получает содержательница дома от каждой проданной девушки. Его занимало другое. Но, чтобы добраться до цели, нужно было пройти через это кишащее месиво из похоти и алчности.       Вскоре он добрался до дома удовольствий, именовавшего себя «Кагами». Здание было не слишком большим по сравнению с соседними, но, если верить слухам, пользовалось хорошим спросом. Двухэтажное, где во всех окнах горел свет, а на балконах и у входа стояли куртизанки с клиентами.       На пороге в него врезалась парочка – пьяный неотёсанный мужик, который скорее всего тратил последние гроши в этом месте, и красивая женщина с пышным открытым декольте, которое чуть ли не вываливалось из красочного халата. Видать, собралась выпроводить гостя до дверей.       Чтобы не задерживаться, он быстро прошёл внутрь и спросил у управляющего, где хозяин данного заведения. Высокий мужчина, в распахнутом халате, с отточенным телосложением повёл его к лестнице. И Музана корёжило каждый раз, когда тот без разрешения касался его плеч и лопаток. Не исключено, что он обслуживает клиентов сам.       Проводник остановился у двери в конце коридора второго этажа. Здесь шум голосов и звон сямисэнов* доносились лишь приглушённым гулом — нижний мир остался где-то далеко внизу.       — Сюда, господин, — мужчина отодвинул лёгкую раздвижную дверь и жестом пригласил войти.       Комната утопала в роскоши, кричащей и безвкусной. Пол устилали не просто татами, а толстые ковры, поверх которых были небрежно разбросаны шёлковые разноцветные подушки. Стены закрывали парчовые ткани глубокого винного цвета, а в нише вместо скромной икебаны красовалась массивная белая ваза, расписанная цветами — из неё торчали голые ветки сакуры с повязанными лентами.       Слева у стены притулился низкий письменный стол, заваленный свитками и толстыми счётными книгами. Рядом громоздился сундучок — наверняка для дневной выручки.       Посреди всей этой помпезности, на больших ярких подушках сидел тот, кого он искал. Ради кого ему пришлось рискнуть своим статусом и прийти сюда.       — Советник Кибуцуджи! — растянуто произнёс разукрашенный бледный мужчина. Он сидел на мягких подушках, держа в руках трубку. — Я почему-то ожидал вас раньше. Не в самый час пик.       Сладковатый запах дыма стоял в комнате. Музан очень надеялся, что это был не опиум, поэтому прикрыл нос рукавом. Сейчас ему нужна была светлая голова, а не каша вместо мозгов. Хотя возможно это был особый сорт табака, а истинным «расслабляющим» средством являлось то, что было налито в чаши на полу у ног мужчины. В компании этого человека также сидела девушка, которая совсем не стеснялась своего тела в присутствии постороннего человека. Верхняя часть была ничем не сокрыта — маленькая нежная грудь вздымалась от её медленных глубоких вздохов, а пурпурное кимоно было спущено до бёдер, едва прикрывая лобковую часть. Тонкие бровки были расслаблены, а длинные тёмные волосы ниспадали ей на спину. Она с улыбкой положила голову на плечо мужчины, не соображая, что здесь делает посторонний.       — Честно, — продолжал мужчина, затягиваясь. — Не думал, что когда-нибудь ко мне в гости зайдёт такая важная особа. Чаю? Или, может быть, что покрепче? Не прикрывайтесь, ничего дурного не курим…у нас тут только лауданум*. – и кивнул на чаши с рубиново-красной жидкостью.       — Благодарствую, но мне сейчас не до этого, — сухо ответил Музан, не отрывая взгляда от сидящего перед ним мужчины. Он скинул с головы капюшон, поправляя чёрные локоны. Рукав от лица он так и не убрал. Не поверил.       У того мужчины тоже явно отсутствовало чувство стыда — то ли от того, что был под кайфом, то ли по сути являлся таковым. Ноги были раздвинуты в стороны, а белый шелковый халат с зелёными узорами был распахнут в области груди. Кожа его была аристократично белой, и на её фоне очень хорошо выделялись карие глаза, подведённые зелёной краской, и распущенные волосы, которые при хорошем освещении отдавали тёмно-фиолетовым оттенком.       — Гёкко, я полагаю? — спросил советник.       — Он самый, господин, — с улыбкой ответил мужчина, облизнув губы. — «Единственный и неповторимый».       Гёкко погладил пальцами волосы сидящей рядом с ним девушки, вплетая их в её локоны и массируя кожу на затылке. Трубку он передал ей и с важным видом посмотрел на императорского советника. Его все знали, но Гёкко по натуре был человеком высокомерным, даже больше, чем Музан, поэтому чувствовал себя так, будто он тут император. Его «постоялый двор» был чем-то средним между мастерской и борделем — всюду стояли его творения: вазы и картины, и обычной очередной обителью проституток. Но не таких высокоранговых, как в других домах. Зато к Гёкко обычно заезжали из-за очень красивых женщин. И иногда мужчин. Никто ещё не мог догадаться, где он отбирал такие экземпляры; все ссылались на его творческую личность и вкусы.       — Что ж, если господин советник пришёл сюда по делу, может, перед этим я могу предложить что-то стоящее? У меня здесь прекрасные расписные комнаты. Что-то могу продать из своих работ. Всё прекрасного качества. Также как и девочки. — Гёкко с нежностью провёл ладонью вниз по коже проститутки, останавливаясь на её плече, а она в ответ лишь тихо посмеялась. — Или, может быть, вас интересуют мои мальчики?       Музану говорили, что Гёкко является довольно своеобразной личностью. И, естественно, к своим «зверушкам» он относился не только как к товару, но и как к предметам искусства. Все были на разный вкус и цвет, а с виду и не скажешь, что тут работало много людей.       — Меня проинформировали, что на гостеприимстве ты не скуп, когда дело касается твоего… творчества и работы, — скучающе сказал Музан, а затем произнёс более деловито: — А уж если это представитель власти, так тем более ты готов предложить самое лучшее.       — Ну разумеется! — довольно воскликнул Гёкко. — Когда дело касается моих творений, я не могу показаться равнодушным к столь важным гостям.       — Вот по этому поводу я и пришёл к тебе. Мне нужен «перекройщик».       Улыбка сошла с губ мужчины. Он сделал последнюю затяжку из рук девушки, забрал трубку, а затем ласково проворковал ей:       — Рыбка моя, оставь нас, пожалуйста. Я позже тебя позову.       Притворно надув губы, девушка со скулежом поцеловала его в ключицу и встала. Даже когда она проходила мимо Музана, та не прикрывалась и уже несла в руке упавшую одежду. Её штормило из стороны в сторону; удивительно, как она вообще стояла на ногах. Такая глупая улыбка и мутный взгляд его даже немного подбешивали. Ему не нравилось, когда девушки были чересчур легкодоступными под воздействием каких-либо веществ. Хоть с его «собачкой» Уме у него был только секс, но он получал удовольствие от того, что она, будучи в сознании, могла умолять его.       — Я вас внимательно, — более твёрдо произнёс Гёкко, держа между пальцами трубку.       — Сколько ты просишь за свою работу? — прямо спросил Музан.       — Смотря какая сложность у заказа, — затянувшись, он откинул голову на подушки и вздохнул. — Чужой труд должен быть оплачиваем. А если это действительно стоящая сделка, то скажу так: я буду требователен. Всё-таки когда дело касается моего искусства, я не могу оставаться равнодушным.       — Заказ будет очень сложный. Но ты получишь достойную плату за это. Скажу больше, ты даже сможешь пожить во дворце самого императора.       — Охо-хо!       Мужчина поднялся с подушек, зажав между зубами трубку. Он помолчал, запахивая свой халат. В рост и вширь он был больше, когда поднялся со своего нагретого местечка.       — Я правильно думаю, что придётся «своять» что-то масштабное? – спросил мужчина, загасив трубку       — Верно. Я пришёл сюда заключать с тобой сделку. И наш разговор, и наш договор должны быть абсолютно конфиденциальны. Поверь, такая личность, как ты, меня не пугает, я знаю, как с такими бороться.       — Что вы, что вы, господин! — Гёкко посмеялся. — Мне нет дела: что, когда, почему, зачем? Я делаю свою работу и получаю должную плату. Если я сдохну, кто тогда продолжит моё дело? В принципе, даже при мне никто не может повторить то, что могу я.       Наконец, оставив трубку в покое, Гёкко поднял с пола недопитую чашу, принадлежащую его «питомице», и допил остатки, даже не поморщившись. Будто там была простая вода, а не горький напиток, способный ввести в уязвимое состояние.       — Ну же, советник, откройте личико! Если бы я хотел ослабить вашу бдительность, сделал бы это давно. Не думаете, что перед таким, как я, опьянение является самым страшным? М? — Слизнув с ободка чаши последнюю каплю «макового питья», Гёкко просто уронил её на пол и медленно подошёл ближе к Музану.       Тот твёрдо остался стоять на месте и всё‑таки убрал руку. Если бы действительно в дыму было что‑то, оно бы на него и без прикрытия рукавом подействовало. Либо опьянение наступит позже.       — Назови свою сумму, Гёкко.       — Ммм… Деньги — это малая часть того, что мне надо, — Гёкко покачал головой, обходя своего гостя со стороны словно изучая. — Главное — полная неприкосновенность к моей персоне и достойная «глина», из которой я сотворю нечто прекрасное.       Музан задумался, но примерно понимал, о какой «глине» идёт речь.       — Какого качества? — спросил он, слегка повернув голову за спину, где остановился Гёкко. Не в его принципах было оставлять спину неприкрытой: в любой момент можно получить неожиданный удар. А учитывая, в каком месте он находился, стоило быть осторожным.       — Самого что ни на есть идеального, — прошептал Гёкко у его уха. — Мягкая, приятная на вкус и цвет. Я хочу сделать из неё что‑то ещё более прекрасное.       Затем он отстранился и встал у его плеча, ожидая ответа. Бледные губы мужчины расплывались в лёгкой улыбке — он надеялся, что советник поймёт, о чём идёт речь. А вернее… о ком.       Спустя минуту молчания Музан сделал лёгкий взмах рукой и важно произнёс:       — Будет тебе «глина». Сейчас время неспокойное — самое то, чтобы покопаться в саду. Может, и найдётся что‑то стоящее.       Не скрывая своего восторга, Гёкко удовлетворённо промычал, откидывая голову назад. Кто‑то другой не понял бы их разговора, но ему нравился подобный шифр — на нём может разговаривать только истинный творец. Музан, по его мнению, не выглядел как ценитель искусства, но он был тем, кто знал, как воплощать замыслы в реальность. Человек знающий.       — Ох, как я обожаю большие заказы!       Глаза Гёкко теперь приобрели иной оттенок — жёлтый. По всей видимости, на него плохо действовал наркотик, раз он так хорошо общался и не шатался, как та девушка. Естественно, ведь она была обычной смертной, человеком. А вот её хозяин — демон в человеческом обличии.       Один из «крыс» Музана разузнал, что в Квартале удовольствий живёт человек, умеющий изменять внешность до неузнаваемости. Ходили слухи, что тот проводил какие‑то подпольные операции либо же использовал чудотворные мази. И поэтому люди шли к нему, чтобы избавиться от своего уродства или снова выглядеть молодо.       А Гёкко тупым не был: он знал, что к нему в ближайшее время кто‑то придёт. Но не думал, что это будет знатная особа.       В один из дней на целые сутки пропал один из его мальчиков. Вернувшись, он рассказал Гёкко, что у того выпытывали информацию о нём — насильно. Наказывать его Гёкко не стал: наоборот, вкусно накормил, приласкал, уложил спать в своих покоях. Но потом сотрудники заметили, что тот больше не работал на их постоялом дворе. О нём вообще ничего не было известно, а спрашивать у хозяина было рискованно.       Всё это здание держалось не на обожании и желании хорошо зарабатывать — на чистом страхе. Все люди, работающие тут, были повязаны клятвой и договором. Никому же не хочется умирать раньше положенного.