Часть 1

Дима, как всегда, в своем амплуа - сидит в участке допоздна, копит, подобно Гром, на столе чашки от кофе и точит постоянно карандаши, потому что работа кипит. Когда Юля шутит, что теперь-то у Грома есть достойный преемник, Дубин слегка обижается, говоря о том, что они с Игорем разные, как чёрное и белое, как горячее и холодное... он бы продолжал и дальше, но его обрывают: "Как волк и овечка" - шутит кто-то и все мгновенно притихают. Диме с шутки не смешно, почему-то. Может, потому что обидно? Потому что овечка не может, взяв волю в кулак, сориентироваться в критической ситуации? Может, потому что у него характер есть? Можно подумать вообще, что у овечек его нет, шутники и их тупость - так он это называет. Конечно, Дима любит и уважает Игоря той безграничной братской любовью, но сравнения с ним боится - они разные, к чему это? В тени его сидеть не хочется, он ведь тоже стоит чего-то. Точно стоит. Потом шутника, конечно, бьют по рёбрам и тот хлопает Дубина по плечу в дружеском, извиняющимся жесте - пошутил, мол, с кем не бывает, я ж без зла. Без обид, мол, Димка. И Димка вымученно улыбается. Он видел сам такую улыбку у двух людей - у Грома, который подался в осознанность и посещает теперь два раза в неделю врача, и у Марии Андреевны Архиповой. Почему-то внезапно кольнувшая сердце нежность к этой стальной женщине выбивает парня из привычной колеи. И как же мало понадобилось - лишь невинный взгляд голубых глаз в зале суда. И спасение жизни, конечно. Скетчбук со скоростью света наполняется от и до лёгкими, невинными набросками. Каждый раз, на коленке делая небольшой арт, в попытке запомнить эту женщину крепче, закрепить в мозгу, выжечь её гордый стан где-то на сердце - у Димы внутри оказывается море из невысказанных ей слов, из неспетых ей песен. Это разрывает изнутри, это даёт ему жизнь, но делает её невыносимо болезненной и все, что остаётся каждый раз, когда ребра кажутся тесными - рисовать, безустанно переворачивая листы блокнота. Дима слышит постоянные подколы в сторону Архиповой, видит ненависть в глазах сослуживцев, когда женщина даёт приказ сдать еженедельный отчёт вовремя, и Диме хочется собственноручно каждому морду набить за такое блядское отношение к человеку, за непроглядную глупость. Легче всего - спихнуть всю вину на одного человека, взвалить всю ответственность на его плечи. Но Дима не бьёт, он знает, что так проблему не решить. Он лишь пытается доказать всем неправильность их действий словами. Его не слышат. Но это все - просто уважение, - уговаривает себя Дима, - только оно. Ничего большего. - говорит Дима себе и переворачивает страницу в блокноте. Мария Андреевна так же, как и Дубин, - занята до ночи всеми вопросами, которыми только может быть занята - постоянные созвоны с верхушкой, чтение и принятие отчётов, реформы по благоустройству города, своя личная бумажная работа по отделу, отчет по каждому отчёту. Сумасшествие, которое не даёт ей кануть в бездну настоящего безумия. Она стальная, она справится, она сможет. Мария не позволяет себе ссутулить плечи, не позволяет грусти и тоски, хоть и иногда её накрывает бессилием, злостью и страхом. И в такие моменты она срывается, запирается ночью в кабинете и в гордом одиночестве осушает бутылку виски. Или коньяка. На самом деле, неважно, чего, важнее - забыть всю ответственность, которая на неё возложена, всю вину, которая давит на неё серым небом Питера и слезами родственников погибших. А после - засыпает на небольшом диванчике, поджав к себе и обняв колени. В участке к ней относятся, что называется, сквозь зубы: напрямую, конечно, никто ей не скажет о ненависти, о том, что она не на своём месте, о том, что если бы не контракт с Хольтом, то не было бы таких жертв, но она все понимает и видит - чай, не слепая. Видит. И косые взгляды, полные отвращения видит, и чувствует ровной спиной, которая, кажется, натягивается струной в такие моменты, все немые обвинения, которые летят в неё и которые бы ей в лицо плюнул любой, дай только разрешение. Но она отмахивается. Она не сможет стать вторым Прокопенко, отцом и матерью для всего участка? Так тому и быть. Но работа есть работа, и её должны выполнять все. Вне зависимости от отношения к ней. И она чётко выстраивает свою систему на работе, холодным тоном и озвучивает: эмоции оставьте дома, за замком, а здесь, в первую очередь, думайте о своих обязанностях. Строгие границы не допускают ни одной вольности, кроме как опустить жалюзи и осторожно взглянуть на трудягу Диму Дубина. Пока остальные гоняют чаи, возятся который день с несчастным отчётом, перекладывают папки с делами с места на место, поливают цветы, делают сальто со своих рабочих столов и продолжают валять дурака, парень расследует дела, и делает это успешно, едва ли не за всю команду. После истории с дронами и спасения ею Димы, женщина проникает к парню безусловным уважением и признательностью: даже когда она чуть не потеряла умение здраво мыслить, Дубин взял все в свои руки, сумел трезво расценить все в критической ситуации и чуть не поплатился за это жизнью. Архипова старается не думать о том, что было, если бы Дима не надел бронижелет. И ей в самых страшных кошмарах снятся серо-голубые, наполненные влагой глаза парня, которые смотрели чётко в её, кристально-голубые, когда ей, наконец, удалось вернуть его к жизни. Лейтенант выступает для неё неким символом силы и надежды, доверия. И, когда она замечает Диму Дубина, сжавшего кулаки до побелевших костяшек, за тихими, но строгими и едва уловимо гневными тирадами сослуживцам о том, почему её саму, Марию Андреевну, нельзя винить в произошедшем, почему нельзя возлагать всю ответственность лишь на её плечи, - ей хочется тихо скулить в его плечо оттого, как ей не хватает на самом деле таких слов и таких мнений. Архипова, если честно, боится таких мыслей от себя, и старательно думает, что все это - только про уважение и признательность - это все чувства. - уговаривает себя женщина каждый раз, когда ловит себя, вечно стойкую и непоколебимую, за трепетом воспоминаний, за благодарностью и за тревогой за жизнь Димы. *** Поздняя ночь даёт о себе знать раскатистым громом с грозой за окном и оттого - выбитыми пробками. Свет мгновенно тушится, компьютер приказывает долго жить и Дима молча сопит в монитор машины с надеждой лишь на автосохранение, которое он, как ему сейчас очень хочется верить, включил. Какое-то время тишина властвует в помещении, а потом дверь кабинета начальства чуть скрипит и оттуда выглядывает Архипова с фонариком телефона в руках. - Есть кто? - Без всякой надежды задаёт рядовой вопрос женщина и уже собирается разочарованно нырнуть в свои хоромы, как ей, к её удивлению, отвечают. - Я.. Дубин, Дмитрий Дубин. Здравствуйте, Мария Андреевна. Добрый вечер! Зажигается ещё один фонарик и теперь, помимо бледного лица женщины видно осунувшееся лицо Димы с синяками под глазами и карандашом за ухом. Как будто она не знала, что он, в своём обыкновении, проводит здесь большую часть ночи, она приятно удивляется. Была ведь вероятность и обратного - вечер пятницы, все давно уже ушли и явно у парня есть личная жизнь, дом, может быть, девушка любимая. И от этой мысли в груди у Архиповой что-то болезненно колет и сдавливает. - Гроза.., - неуверенно прерывает молчание парень и машет на потухшие лампочки. - Электрик нужен. - А сам неловко подаётся в сторону Марии. Дима не знает, зачем. Наверное, нужно так. Ему нужно. Наверное, стоит поговорить. Хотя бы, отблагодарить по-человечески за спасенную жизнь. Может быть, подарить один из рисунков? Исключительно в качестве благодарности, конечно. А если да, то какой? Недавний, где у Архиповой волосы распущены, где лёгкая хлопковая рубашка небрежно заправлена в брюки и искренняя улыбка озаряет изящное лицо? Вроде, это после того, как они закрыли дело о маньяке-поджигателе. Или, может быть, скетч в цвете, который он рисовал с одного из прямых эфиров с Марией Андреевной, где она в парадном кителе, где платиновые волосы с укладкой, а в глазах читается разве что фирменная строгость? Но здравый смысл сразу же пресекает подобные поползновения, побеждает его неизгладимый трепет и романтику, так что, идея уходит в папку "отложенное", а рисунки остаются на своих законных местах в скетчбуке. - Завтра вызывать или сегодня? Женщина, вся в своих мыслях, неопределенно кивает в ответ и вновь между ними повисает неловкое молчание. У Димы в горле - все невысказанные слова, но выход находит только самое глупое, что было: - Кофе? "Идиот." - немедленно констатирует мозг Димы, но он сам понимает, что кофе - это лишь предлог. Ему просто хочется с кем-то поговорить. Хоть немного. Необязательно, конечно, с Архиповой... Хотя, даже хорошо, что это Мария Андреевна, но он не осмелится признаться даже себе в том, что он тому рад. Он успевает только подумать, насколько, действительно, глупую вещь он только что сказал и насколько это, черт возьми, неуместно. И останется ему теперь только ждать, когда Архипова удивится, расставит границы дозволенного, и он удрученно зашагает домой под дождём, а дома будет вновь издеваться над карандашами и бумагой в попытке хоть как-то выплеснуть чувства. - Поздно уже для кофе, - неожиданно даже для себя непринуждённо отвечает женщина, одиночество которой сдавило плечи, и уже давно. Она еле заметно улыбается уголками губ и так же спокойно, будто уже и не начальник вовсе, продолжает, - Но не могу же я вас отправить прямиком в этот природный бунт, под ливнем гулять..., - Она делает паузу, будто обдумывает что-то очень важное и, видимо, приняв решение, продолжает, - У меня есть только подаренный виски. И практически заряженный нерабочий телефон с фонариком. Дубин чуть не падает, зацепившись за рядом стоящий стол, который стоит тут испокон веков, возле которого он ходит ежедневно. Парень смахивает все на темноту, яростно отмахиваясь от всех мыслей о том, что расположение столов, и в общем предметов в участке, он выучил на все сто уже давно, и может с закрытыми глазами устроить здесь себе лично бег с препятствиями. - Аккуратнее, Дмитрий Дубин. - Женщина легко улыбается и освещает своим фонарём дополнительно Димин путь. Предательски краснеют щеки от тёплой улыбки на лице Архиповой. Диме нравится метафора с его собственного путем, освещенным Марией. Дима готов провалиться под землю. Мария Андреевна, кажется, зардела - или это так падает свет. Наверное, все-таки свет. *** Они сидят на полу и пьют тот самый, недавно подаренный Архиповой, вискарь. Они улыбаются, шутят, пытаются веселиться настолько, насколько позволяют того ситуации, в которых каждый из них оказался заперт. Диме кажется все дикостью и фамильярностью, теряется нить с реальностью при таком простом, человеческом взаимодействии с начальством, но, вопреки здравому смыслу, он сердечно благодарит бунтующую стихию за окном за выбитые пробки, отрубленный свет и за то, что у него теперь есть в памяти эти моменты, которые он будет прокручивать до гребаной бесконечности, пока не устанет биться сердце. А Архипова отпускает ситуацию, решает, что имеет право отключить мозг и просто, хотя бы один вечер, не думать: о разном социальном статусе, о работе, о том, что пьёт виски с подчинённым, о том, что это неправильно. Кто же спорит, что неправильно? Это ненормально даже. Но нормы практически не существует. Это понятие относительно до жути. Поэтому - не сейчас о нем и задумываться; не тогда, когда она на пороге к новому срыву; не тогда, когда ей становится чуть легче в обществе искреннего, доброго Димы. Если этой истерики можно избежать путем простого человеческого общения, пусть даже с подчинённым, то так тому и быть. - Меня сравнивают с Игорем, - Вдруг неожиданно честно признается Дима и тишина кабинета испаряется в его словах. Парень поспешно разливает виски. Мария отвлекается от собственных мыслей и обращает все свое внимание на Диму, - Мне не совсем нравится то, что это так воспринимается людьми. Я - лейтенант Дима Дубин, но никак не Майор Игорь Гром. - Только идиот бы счёл вас похожими. - Цокает женщина. - Вы совсем разные. - Не все так думают..., - Дима мешкается, видно, как ему неудобно обсуждать это именно с Марией Андреевной, но больше ему не с кем. Признаваться себе самому, что такое обстоятельство дел его вполне сейчас устраивает, жутко неловко. - Возможно, меня видят его тенью. - Перестаньте, мы не в супергеройском боевике. - Да ну? - Невесело усмехается Дима в ответ, но тут же брови сходятся, а губы поджимаются в обиде. - Никто не смотрит на меня как на отдельную личность, все видят черты характера Игоря, как будто я - его маленький клон, с разницей лишь во внешности. Но на деле наши характеры... - Едва не полярны, Дмитрий. - Да. И это обидно. Я делаю все не так, как делал Игорь. - Дима мнет в руке рукава рубашки и собирает слова в своей голове воедино. - Не то, чтобы специально, конечно. Я веду расследования другими путями, пользуюсь другими методами, нежели Игорь.. Даже мелочи: я пью кофе с молоком, а Игорь - без; я предпочитаю разумно использовать новые технологии, а Игорь их ненавидит. Я - это я. Некоторые даже обижаются, когда я прошу прекратить сравнивать. - Им так удобнее заместить утрату? Не думали? - Возможно. Но нельзя это делать ценой морального состояния другого человека. Я... не поймите меня неправильно, люблю, ценю и уважаю Игоря. Но очень сложно, когда многие забывают, что я не он, когда теряют мою личность. - Да. - Подтверждает его слова Мария. - У многих чувства идут впереди разума, и им отчаянно хочется видеть Грома, который был если не сердцем, то душой коллектива. Они привыкнут и очень скоро. Придётся принять действительность такой, какая она есть, и я уверена, в самом ближайшем будущем вас начнут воспринимать с должным уважением и именно, как Дмитрия Дубина. Потерпите чуть-чуть, вы же сильный. - Я не он. - Упрямо повторяет Дима, будто не слышал всего, что сказала только что Мария Андреевна. - Не он. - Искренне и твёрдо, со сталью практически в голосе, соглашается женщина и поддерживающе смотрит на парня. - Я вас понимаю. Частично. - Дима удивлённо поднимает глаза, а Архипова только грустно усмехается. - Ну, вы сами понимаете. - Расскажите... Пожалуйста. Женщина тяжело вздыхает, но понимает, что без её собственных откровений парень может ей не поверить и сочтёт все лишь за жалость к нему. Архипова секунду собирает силы и начинает: - Вы знаете, во мне хотели бы видеть Фёдора Ивановича, но мы очень разные. Мой характер, мои методы, то, как я общаюсь с коллективом - все разнится. И за то, что я не хочу становиться для них вторым Прокопенко, за то, что не хочу себя перекраивать, за то, что я - не он, меня - не все, конечно, но многие - ненавидят или, как минимум, тихо презирают. Я знаю, скоро все встанет на свои места и вся ненависть заменится чем-то иным. Ладно, по-крайней мере, я надеюсь на это. Я просто понимаю, что им всем больно, им тяжело, и это надо просто пережить, им нужно дать время свыкнуться с его... гибелью. Я это по-человечески понимаю. - Вас не ненавидят. - Спешит исправить её Дима и сам ступорится, вспоминая озлобленных на начальницу коллег. Но ему так искренне жаль, что при всем её понимании, при всей человечности, что в ней есть, в участке к ней относятся ужасно по-скотски. - Я вас не ненавижу. - На деле, это неважно. - Архипова, понимая, что перешла сейчас полноценно к обсуждению уже своих проблем, отмахивается. Дубин тут же поджимает губы и брови хмурит, неуловимо грустнея. Мария смеётся про себя и несколько теряется под едва заметно обиженным взглядом лейтенанта. - Спасибо.. Я к тому, Дмитрий, что только вам решать, каким быть. И вы решили быть собой, а не мини-версией Игоря Константиновича. Кто-то может вас за это начать недолюбливать, но в конечном итоге, в вашем случае так точно, это обязательно примут и начнут уважать ваш выбор, потому что увидят именно вас: искреннего, доброго, понимающего и умного, со своими хобби, с вашими талантами в рисовании. Вас, а не Грома. Пусть кто-то и пытается заместить свою утрату Вами, но ведь, все же многие Вас уже любят, уважают и считаются с вами. Разве вы этого не видите? - Специфически, если честно, любят. - Очень. Но они скоро привыкнут к тому, что Грома здесь больше нет. И вы поймете то, как они действительно относятся к вам. Дима благодарно смотрит на женщину и выдавливает лёгкую улыбку. Его услышали. Даже больше - его поняли, с ним поделились своим опытом и дали совет. Дима искренне, по-человечески за это благодарен и отчасти, ему становится легче. И он старается изо всех сил не думать, что Архипова заметила его пристрастие к рисованию; пытается не думать о том, сколько комплиментов ему отвесила сейчас Мария Андреевна. Он не будет об этом думать. Наверное. А Архипова думает уже про себя о том, как же хорошо, что Дима - не Игорь. Дальше пьют, вопреки ожиданиям задушевного разговора, практически молча, лишь изредка рассказывая о чем-то неважном, шутят, тяжело вздыхая каждый сам своим мыслям. Дима смотрит уже пьяными глазами на неё, совсем идеальную, такую сложную, такую, сейчас, тоненькую - чуть надавишь и сломаешь вовсе. Это на работе она - железная дама, да Снежная Королева в одном флаконе. В данный же момент - просто уставшая от всего женщина. Платиновые волосы, всегда с укладкой, сейчас небрежно дикой рекой стекают по острым плечам, очерченным строгим приталенным пиджаком; гордый стан, обычно не позволяющий себе слабину, чуть прогнулся под тяжестью дней; твёрдый, обыденно, взгляд, под пленительной силой крепкого алкоголя стал мягче и, как будто, более туманней. Дима с почти мальчишеским восторгом смотрит за каждым её движением: за тем, как чужая рука случайно прикасается к его, пока они бьются стаканами, за тем, как она наклоняет чуть голову, затерявшись в своих мыслях, за тем, как женщина щурится от крепости виски и как потом пытается проморгаться от внезапно выступивших слез. Ему неловко, ему стыдно, но взгляд он не отводит и хочет запомнить этот образ, впитать его, выжечь в недрах памяти, чтобы после взять альбом с карандашами в руки и запечатлеть его не только в своей голове, но и на бумаге. Нужно покупать второй скетчбук и посвящать его Архиповой. И вдруг он осознает для себя ту простую истину, от которой всегда убегал: это все не только про уважение к Архиповой. Это - хрупкая, но болезненная влюблённость, зародившаяся в нем достаточно давно, которая выворачивает его изнутри; с которой он боится не справится в одиночку - так много бушует в душе, что, кажется, и все его арты, и все бесчисленные наброски, коими переполнен блокнот, не смогут дать выход этим чувствам и они в конце-концов заживо убьют его, изнутри съедят и совсем не подавятся. Их много, они вначале давят приятно на грудь, появляется вдохновение, ты - весь восхищенный, вдохновленный весь - творишь, рисуешь на клочках бумаги, но ты сам не понимаешь, в какой именно момент они начинают скорее душить, нежели будоражить. Он гонит мысли, от которых в раз перехватывает дыхание и решает, наконец, прервать вновь возникшую тишину. - А вообще, - неуверенно начинает Дима и поднимает рюмку, - я бы хотел выпить за вас.. - Что так? Парень мгновенно теряет ту смелость, что была пару минут назад при беззастенчивом разглядывании идеальных черт лица начальницы. Он хмурит брови, прикусывает нижнюю губу с внутренней стороны и чувствует, как его загнали в угол самым простым вопросом. Как легко... Мария все волнение Димино видит и все прекрасно замечает, но торопить парня не спешит, да и в общем-то не собирается - её до оживших бабочек в животе, до лёгкого приятного головокружения умиляет и трогает практически мальчишеское смущение Димы. - Вы мне... вы жизнь мою спасли. - Выдавливает из себя Дубин и прячет глаза. Теперь он смотрит куда угодно, но не на лицо женщины напротив. Его взгляд бегло мечется к детальному рассмотрению достчатого пола, к разглядыванию жалюзи. Ждёт ответа. Ждет хоть какого-то нарушения тишины, внезапно ставшей такой неуютной и, едва ли не болезненной. - Я лишь делала свою работу. - Архипова горько ухмыляется, вмиг серьезнеет - нашёл, о чем поговорить. Она резко выдыхает, залпом осушая содержимое своего стакана и, крепко сжимая его в кулаке, продолжает, - Которую не делала бы, если бы изначально взяла себя в руки. Если бы не я - вы бы, Дмитрий, не пострадали. - Дима. Женщина поднимает бровь и непонимающе смотрит на парня, который все ещё внимательно изучает паркет. - Называйте меня, пожалуйста, просто Димой. - Тихо говорит Дубин. Секунда, чтобы набраться смелости кажется слишком долгой и непозволительной, будто эта чистая тишина способна разрушить сейчас их, уничтожить все живое, что в них есть. - И это было простое стечение обстоятельств, здесь нет ни чьей вины. Архипова громко ставит стопку на пол и пустыми глазами вглядывается куда-то в её дно. - Вы.. Ты называешь отсутствие во мне профессионального холодного разума в критической ситуации простым стечением обстоятельств? - невесело хмыкает Мария, опускает лицо в руки и легко смеётся, и кажется, что смех этот сейчас ребра её сломает, - То есть, то, что я не смогла взять себя в руки - это так просто? Тогда давайте распустим весь отдел. Таких ошибок не должно было быть ни у кого, но у меня в большей степени. - Вы не работ, а человек и ничто человеческое вам не чуждо. - Глухо отзываются Димины слова и где-то на улице гремит гром, будто подтверждая его мысль. - Здесь есть два виновника - сумасшедшие убийцы и стечение обстоятельств. Это моё мнение. - Значит, твоя возможная смерть, если бы у меня не получилось тебя... спасти, смерти всех остальных ни в чем неповинных людей - простое стечение обстоятельств? - Женщина поднимает глаза на парня и упрямо цепляется взглядом в его взгляд. - Давай будем честно, рубить по правде давай: если бы не был подписан договор с Хольтом... - Разумовский с Волковым придумали бы другой план, возможно, более жестокий, чем был. И, возможно, пострадало бы гораздо больше людей. - Жёстко обрубает Дима Марию. - Нет смысла думать о том, что было бы "если". Уже есть то, что есть. И работаем мы с тем, что имеем. - Теперь уже его взгляд полон решительности - конечно, какая к черту неуверенность, если человек, который так небезразличен тебе, начинает себя рьяно винить в том, что не могло только от него зависеть? - Мы? - Простите? - Работаю я. Это на мне смерти тех людей и мне... - На Волкове и Разумовском. Архипова замолкает и виновато отводит взгляд в пустоту. Координация от выпитого виски даёт сбой и женщину, будто затягивая в трясину, заносит в сторону. Дубин, несмотря на алкоголь в крови, реагирует моментально, подхватывая женщину на руки, хоть и понимает, чтт в этом нет необходимости - боится, что она вот-вот - упадёт и разобьётся на маленькие осколки. Но в его руках - никогда. Всегда непоколебимая, а сейчас - такая трогательно ранимая, и Диме не хочется, чтобы она боялась, хочется передать через крепкие объятия часть своей уверенности в её невиновности, часть чистой поддержки, часть всего того светлого, что есть в Диме. А в Диме его - он весь целиком и полностью. - Осторожнее. - Мягко говорит он женщине, не расслабляя хватку сильных рук, - Так можно и виском приложиться. - Спасибо.. - Архипова чуть привстаёт, помогая себе руками, и пытается освободиться от, едва ли, не объятий парня. Мозг протестует такому нарушению границ, а сердце, кажется, готово выскочить из груди и упасть, разбившись хрусталю подобно, от одной только мысли, что её держит Дима Дубин. И в этом вечном противостоянии выигрывает сейчас мышца, безумно бьющаяся сейчас о собственные ребра. - Я не отпущу. Позвольте хоть сейчас быть сильным мне. Не вам. Хочу отблагодарить вас за спасение. - Глухо смеётся Дима, но сейчас никому несмешно в этом кабинете. Лишь нервно тикают часы, не давая молчанию заполнить собой пространство. Слаженный механизм, который никогда не выходит из-под контроля. Тик-так. Сопротивляться хочется сейчас меньше всего, и, для верности попытавшись ещё раз, Мария решает пустить все на самотёк. Хотя бы раз в жизни решает отпустить ситуацию и довериться течению жизни. Дать волю чувствам. Довериться другому человеку, который, действительно, держит её крепко и, по всей видимости, отпускать не собирается. Она имеет на это право. Имеет. Тик-так. - Спасибо.. - Вновь неловко повторяет Мария, - Я часто думаю о том, как могла потерять вас. - Женщина смущается сказанному, поджимает губы и спешит объясниться, оправдаться старается как можно скорее, - В плане, такие сотрудники всегда на вес золота, а вы - настоящий профессионал своего дела и мне крайне повезло, что все закончилось тогда именно так.. Если бы не бронижелет, я бы вас потеряла и это было бы на моей совести..., - Слова вновь идут от души, а не разумом одним контролируемые. Глаза щиплет пониманием. - Перестаньте, пожалуйста, - Тихо говорит Дубин и расслабляет руки, дав женщине сесть удобнее. Ничто и никто в этом мире не имеет вечного терпения и если так долго сдерживать себя, то рано или поздно у каждого случится срыв. Удивительно, что он не случился у Архиповой ещё раньше, а сегодня - спасибо выбитым пробкам. - Вы ни в чем не виноваты. Но она не слышит и тошнота осознания подкатывает к горлу. Тик-так. - Если бы не моя глупость, можно было бы избежать смертей других людей, а если бы что-то случилось с тобой, я бы совсем не вывезла, - сбивчиво говорит Мария. Облизывает высохшие губы и нервно сглатывает, - ты уже был близок к тому, чтобы встретить свой конец в моих руках... СЛР не работала, я к тому же делала её через бронижелет.. я не знаю, почему... Тик. -Так. Треск. Механизм даёт осечку, циферблат взрывается вместе с оголенными нервами, с натянутыми струнами, что рвутся, резко и больно ударяя по щекам. Архипова сдавленно взвывает, стыдливо закрывая лицо руками, коротко жмурится от застилающих глаза слез. Она мечется взглядом по кабинету, стараясь хоть как-то уцепиться за эту реальность. У нее сеится в голове полная суматоха: сидит сейчас в объятиях подчинённого, что конкретно младше её, пьёт виски и рыдает. Это все неважно. Ей просто страшно. Она не понимает, что сказала, не понимает, что призналась сейчас в важности Димы исключительно для неё самой. Мысли спутаны, мечутся. Бешеные, они рекошетят друг о друга, больно и звонко бьют по головной коробке, заполняют собой все пространство. Голова идёт кругом, её сжимает невидимым жгутом, в висках противно пульсирует. Ей так блядски страшно. Ей ужасно, сдавливающе тревожно от мыслей, что могло бы быть это "если", её вновь настигают кошмары и призраки её снов: лица погибших людей, Димины глаза, безучастно закрытые, холодные руки и синие губы. Липкий, вязкий и несмываемый страх поселяется в каждой клеточке её тела, берет над ней контроль и власть. Сердцебиение резко учащается, холод пронизывает до основ, пытается поломать ребра, чтобы добраться до уставшего без передышки качать кровь раскаленного моторчика, ее начинает легко потрясывать, руки охватывает тремор. Слезы уже беззастенчиво ручьем огибают чуть острые скулы, и скатываются вниз по уже соленым от влаги щекам. Ей, черт побери, до одури, страшно! - Чшшш, - просит сбивчиво Дима, - Тише, тише, сейчас все хорошо, все в порядке.. Но она уже сломалась, уже не склеить её скотчем, паническая атака набирает обороты, и Архипова беспомощно хватает и глотает воздух ртом, не в силах связать и слова, и кислорода в крови отчаянно не хватает. Женщина пытается зацепиться за его слова, за его бархатный голос где-то на поверхности этой пропасти, как за последнюю надежду, оставшуюся в этой жизни, но страх окутывает её со всех сторон, не даёт мыслить, не оставляет ни единой надежды на то, чтобы самостоятельно прийти в себя. Ни единой надежды на спасение. Теперь только вороньем кружат вокруг речи Волкова том, как он заминировал метро; Шум в голове и болезненность в висках; Выстрелы дронов; Крики перепуганных людей вокруг; Звук упавших тел. СтрашноСтрашноСтрашно. Где-то рядом шепчет Дима и горячими, совсем раскаленными уже, руками гладит подрагивающую спину. Но это далеко. Не здесь, где-то на грани с другой реальностью. А здесь - осиным улием в голове мечутся крики, плачь и лишь стук чужого сердца, который так явственно слышит Мария, смятая в её руке рубашка дают ей знать, где реальность соприкасается с ее страхом. СтрахСтрахСтрах. Его больше, чем бешеного сердцебиения в чужой груди. А значит - страх сильнее. Значит - он победил. - Тихо, все хорошо, - Дима, который уже по какому кругу повторяет весь свой арсенал успокаивающих слов; Дима, вдруг напуганный и не совсем понимающий, что делать, пытается привести в чувства начальницу, и выходит пока что из ряда вон плохо. Все попытки заставить женщину отвлечься, хлопки по щекам, ласковые слова, все его сбивчивые мольбы прислушаться к нему, к его голосу, рушатся о непоколебимую стену панической атаки, взявшей контроль на разумом женщины, и парень, за неимением альтернативы, берет лицо Марии в свои руки. Горячее дыхание опаляет резко осунувшееся, бледное, с капельками испарины лицо Архиповой, Димины тёплые губы соприкасаются с чужими, солёными от слез, ледяными и потресканными. Контраст температур и невероятность ситуации бьет по ушам, окатывает ледяной водой, боксёром даёт мощный удар в переносицу. Все вместе. Рваные, неумелые поцелуи окропляют лицо, возвращаются к губам, Дима пытается прижать к себе еще ближе чужое, все в мелкой дрожи, тело, ласковое поглаживание по спине, осторожное блуждание забывчивых, глупых совсем рук по изгибам тела - куда только могут дотянуться, нежные касание шероховатых губ. Дубин, спустя лишь минуту, разрывает поцелуй, чуть отстраняется и смотрит ровно в покрасневшие от слез, но уже обрекшие ясность, глаза женщины. Мария испуганно смотрит на него взглядом затравленного зверя, который попал в ловушку и боится пошевелиться, в голове все ещё бардак, но яростная паника стала меркнуть на фоне ярких ощущений от нежности и трепета. Реальность стала легче фокусироваться, страх начал рассеиваться. - Простите, это все, что пришло мне в голову, - Дима сбивчиво, стараясь вобрать в лёгкие больше воздуха, будто не целовал сейчас Архипову, а делал СЛР, пытается оправдаться - он ведь и правда хотел только привести женщину в чувства, хоть как-то. - Все хорошо. - Выдыхает ей в губы парень и все ещё крепко держит в своих руках, даже не думая отпускать. - Вы не виноваты, и никогда ей не будете. Вы сделали все, что могли, слышите? - Мария отрывисто кивает и слезы глотает, всеми силами, каждой клеточкой тела стараясь поверить в слова парня. - Просто верьте мне, пожалуйста. Вы сорвались тогда, и это нормально. Главное, что вы тут же пришли в себя, закрыли собой Юлю, да и, только благодаря вам я сейчас жив, рисую вас целыми днями, целую, вот... - Дима усмехается, медлит, но отступить уже не может, да и не хочет, по правде говоря, - И хотел бы целовать каждое утро и каждый вечер. И только потому, что, благодаря тебе, я жив, я могу сказать о том, что внутри меня. Что я к тебе..., - наконец приходит понимание того, что ему перейти на ты ещё никто предлагал. Границы стёрлись давно, и это давит на него, поэтому Дима решается оставить хоть часть здравого смысла и субординации. У самого в голове мысли бегают, сбиваются, шумят отчаянно да об виски бьются, как тут в обращениях еще сориентируешься? - Ну, в смысле, к вам, чувствую. - Дубин вновь громко выдыхает, сжимает челюсти и, тяжело дыша все ещё, прислоняется лоб к лбу с Марией, - Вот и сказал... Дима встревоженно и стыдливо думает, что перешёл за этот вечер уже сотую границу дозволенного; ожидает, что вот-вот все закончится и Архипова встанет, поправит одежду, а потом своим обыденно строгим, ровным голосом скажет, что такого больше не повторится. Никогда. Но женщина покоится в его руках, не стараясь выпутаться из их пут. Молчит. Она, все ещё стараясь выровнять дыхание и успокоить бешеное сердце, Диму слушает и понять никак не может: бред ли это, ее собственные галлюцинации от количества выпитого? Но, кажется, нет - говорит парень вполне серьёзно и даже язык его совсем не заплетается. Неуверенно и безумно смущенно, как, наверное, никогда в жизни, смотрит на вполне себе реального Диму, вымученно улыбается, кивает и льнет к нему ближе. - Только держи меня крепче. - шепчет хрипло, совсем беспомощно, уязвимо; голос дрожит; Архипова цепляется за него отчаянно, как за единственную константу в этом разрушенном мире. - Только не отпускай. А Диме большего и не надо слышать, практически взаимное ему признание теплом отдается в груди, и парень улыбается устало и изможденно серыми глазами, сжимая кольцо рук сильнее: - Никогда. Они сидят ещё долго, обнявшись, на руинах из страха, из паники, из скорби и из непонимания, как жить дальше. Но они живы, они сейчас рядом - и это главное. Это помогает отпустить все, что было: все то отчаяние, всю ту боль. Это спасает. Они друг друга спасают. Спать ложатся вдвоём на этом ужасно неудобном диванчике. Обнимают друг друга, цепко друг за друга хватаются, обмениваются лёгкими поцелуями-перышками, за руки держатся, крепко сжимая ладони. И это кажется обоим чем-то верным, правильным, будто того и ждали всю свою жизнь; это кажется естественным, как дышать - так долго того хотели оба. Они свое отстрадали, пора, наконец, попробовать стать чуточку счастливее. Глаза слипаются у обоих, больше не силах противиться силе ночи. Не сегодня. Не в этих обстоятельствах. Это был слишком тяжёлый день, как и все остальные ДО. И они имеют право просто быть друг у друга, как что-то единственное настоящее и ценное, оставшееся у них после всей разрухи и всех войн, они имеют право на отдых. Сейчас, в этом небольшом, отгорожденном, казалось бы, от всего остального мира, закоулке, под стенания грома за окном, в их маленькой, но такой весомой и важной для обоих нежности, оба за долгое время засыпают без тяжёлых мыслей и раздумий, без перемолки прошлого в голове. Трогательно обнимают друг друга, стараясь дать поддержку и опору, стараясь согреть, укрыть собой и стараясь не думать ни о чем больше, кроме как друг о друге, сейчас. Это их, полностью выстраданное, счастье. И оба знают: Теперь все точно будет хорошо. Эпилог. - Не хочу я туда идти, таблетки какие-то пить, мозги себе вправлять, ну не надо мне все это! - Нервно шипит Архипова и дрожащими пальцами пытается справиться с пуговицами белоснежного пиджака. - Ещё психологи эти, смотрят, анализируют тебя, как подопытного. Дубин подходит вплотную, смотрит в чуть мокрые голубые глаза. Напуганная - впервые, видимо, сознается в своей слабости и уязвимости, хочет с этим бороться, но так боится. Дима воротник рубашки осторожно расправляет, заботливо помогает застегнуть оставшиеся пуговицы на верхней одежде, а потом крепко обнимает её сзади, пытаясь отдать, впитать в неё всю свою уверенность, зная, насколько беспомощно себя сейчас чувствует женщина. - Это необходимо. - Мягко говорит парень. - Но ведь можно пройти курс антидепрессантов, которые продают без рецепта. - Ими получится убрать симптомы, а причина останется. - Я не хочу. - Сдавленно шепчет женщина и жмурится от подступающих все сильнее слез. - Это нужно. - Парень не собирается отступать. - Ты хочешь ещё одного эпизода со срывом и панической атакой? А если меня рядом в этот момент не будет? Ты знаешь, что бывает в критических случаях, когда человек себя не контролирует, когда пульс превышает норму, давление поднимается... Дима говорит что-то быстро и - Архипова точно знает, видела книги на его столе - цитирует какое-то исследование, с которым, увы, не поспоришь. Да что там... Она и сама все прекрасно понимает. Можно до бесконечности ромашковый чай на ночь пить, но симптомы срывов им не убрать, их подготную, что в моменты затишья лишь делает вид, что стихла, не вытравить. Мария все слишком хорошо понимает, поэтому на этот раз усиленно пытается взять себя в руки. - Ой, все, ладно. - она быстро отмахивается, коротко целуя Дубина в щеку, и чуть отстраняется, чтобы поправить макияж. - Ты как начнёшь... душнить. - Попрошу: аперировать фактами. И откуда в вас этот сленг, Мария Андреевна? - Набралась тут у одного. Как думаете, у кого, Дмитрий Евгеньевич? - Легко парирует Архипова и победно улыбается. Легче все перевести в шутку. Дима лишь закатывает глаза и отвечает, чуть смущенно, на её улыбку. - По идее, я буду свободна к 7. Сессия с психологом закончится в половину седьмого, но пока слезы утру, пока отвалю половину своих сбережений, сам понимаешь. - Она шутит, чтобы чуть сбавить градус серьёзности, витающий в атмосфере и пытающийся задушить каждого, кто здесь находится. Или только её саму. - Все будет в порядке. - Дима, поддерживает её за локоть и успокаивающе гладит по лопаткам. - С тобой точно не поехать? - Нет, лишнее. - Сказала, как отрезала, что называется. Они стоят рядом и смотрят в зеркало. Она - пытается окончательно собраться морально; Он - просто не отпускает, оставаясь рядом, как и обещал. - Ладно. Тогда я встречу. Поедем есть мороженное... - С виски. - Ванильное. - договаривает Дима. - Какой ужас.. - Привыкай. - Пожимает плечами, а в глазах уже танцуют бесы. Они звонко смеются и Мария с улыбкой утыкается носом в Димино плечо, а он все ещё гладит спину, чувствуя, как переполняющее волнение оставляет женщину и тело её слегка расслабляется. - Все будет хорошо. - Шепчет он и прижимается губами у виска. - Я держу.