Глава 38. Последнее прости

Руви прошагал по коридору отделения, рывком запихивая на себе халат и буквально ворвался в палату. Кроме Энакина, возле кровати Падме в некотором отдалении находилась дежурившая медсестра, следя за порядком, готовая в любой момент позвать врача. Мужчина не видел, однако, ни ее, ни Скайуокера, все его внимание устремилось к дочери. Сознание отца в одну секунду охватило всю исхудавшую фигуру дочери, подключенной к аппаратам, помогавшим ей дышать. Бледное лицо, синие тени под глазами, почти белые бескровные губы, потускневшие волосы. Этот ужасный корсет на шее. Повязка на голове. Сложно было узнать в этой бестелесной тени его любимую Падме, такую всегда живую, активную, жизнерадостную. Но тем не менее, это была она и другой не было. С трудом взяв себя в руки и загнав назад выступившие было слезы, Руви сумел себя преодолеть и подошел к кровати. Его большая и сильная ширококостная ладонь с непривычной нежностью коснулась худой и бледной тонкой руки дочери, сквозь тонкую кожу которой виднелись синеватые переплетения сосудов. — Падме, девочка моя, — надтреснутым, хриплым от сдерживаемых рыданий голосом произнес Руви — Я не смог уберечь тебя, защитить от всего на свете… Падме услышала его родной голос, знакомый с детства и всегда бывший для нее символом нерушимости жизни, оплотом спокойствия и надежности. Таких, какие она надеялась обрести и в браке, но не получилось, как видно. И уже не получится. Падме сделала усилие и поняла отяжелевшие веки, глянула на Руви темными, усталыми глазами. — Папа, — прошелестел ее голос как дуновение ветра — Папочка, какое счастье, что я увидела тебя, я уже и не надеялась, а ты здесь, вот мама не пришла, не увидимся больше… — Дочка, не нужно так говорить, — горячо заверил ее отец — Я сегодня же забираю тебя на Набу, полетишь в лучшую клинику, будешь под нашим наблюдением. — Как же здорово, — блаженно улыбнулась Падме — Я увижу дом, мы будем там… Я и Энакин… Там родилась наша любовь… Как хорошо было тогда, а будет лучше… — Нет, моя милая, — поспешил сказать Руви — Сперва ты полетишь одна, а потом, когда встанешь на ноги, то можешь пригласить и Энакина, если захочешь. — А как вообще это случилось? — спросил он уже у Скайуокера, но вместо него ответила Падме: — Пап, произошла нелепая ситуация, я хотела пойти вниз, малыш хотел погулять, я взяла его и стала спускаться, но запнулась за край одеяла, в которое завернула моего сына… Руви в недоумении уставился на Энакина, тот пожал плечами и не знал как объяснить ситуацию. Они и не заметили, как медсестра позвала врача, очевидно затем, чтобы Руви смог поговорить с ним о дочери. И тот не замедлил это сделать, заметив, что Падме прикрыла глаза и задышала чуть ровнее, видимо заснула от усталости. Врач ответил на вопрос отца пациентки о последних ее словах: — А я предупреждал, что так будет, настоятельно рекомендовал положить сенатора в больницу, в отделение психиатрии, но муж был против, уверял меня, что справится сам, но вот и справился… — Муж, значит, — покачал головой Руви, но добавлять ничего не стал. Падме в этот момент открыла глаза и слегка коснулась руки Энакина, привлекая его внимание. — Энакин, — снова услышали мужчины ее тихий и слабый голос — Ты не представляешь сейчас как мне хорошо, как я счастлива там, рядом с моим сыном, он такой большой уже, такой красивый… — Девочка моя, что ты такое говоришь, — Руви так и вскинулся, обернувшись к ней — Скоро ты поправишься и все будет хорошо… — Нет, подождите, — все с той же странной улыбкой произнесла Падме — Дайте сказать, у меня так мало времени… Энакин, я тебя прошу, ты будь счастлив… Асока и ты… В общем… Хочу, чтобы тебя любили… Голос становился все тише, губы начали слегка дрожать, глаза стали темные и необычайно яркие. Ресницы вздрогнули и словно вспорхнули, пытаясь взлететь. Слабый вдох чуть приподнял грудь. Но выдоха уже не было. Падме вытянулась на кровати и одновременно с выдохом откинула голову. Веки медленно закрылись, а медицинская аппаратура издала тонкий и высокий длинный писк. Медсестра подскочила к кровати пациентки и бросив на нее беглый взгляд и уже поняла все. — Что с ней? Скажите? — набросились на нее одновременно Энакин и Руви, но медсестра не спешила сказать правду, привычно прикрываясь более высоким начальством: — Я не врач и не могу сказать точно, дождитесь его он сообщит все, что надо. Мужчины и так поняли все, но принять это еще были не в состоянии. Врач был рядом, но и он ничем не мог утешить. Едва подойдя к кровати, тот оглядел показатели на мониторе и сверившись с данными осмотра, ответил с сожалением: — Примите мои соболезнования, мне в самом деле очень жаль… С помощью медсестры врач принялся отсоединять аппаратуру под пристальным и растерянным взглядом обоих мужчин. Каждый из них все видел и понимая умом никак не мог принять случившегося, того, что Падме, их жены и дочери, больше нет. Что ничего уже нельзя поправить. Ничего не скажешь, не сделаешь, не отменишь. Все просто случилось и с этим надо жить. С болью, с горем, с чувством неиссякаемой вины. Тело увезли в морг, Руви вышел, чтобы побыть наедине с собой, а Энакин остался в палате, сидеть рядом с пустой кроватью, где уже сняли белье и матрас свернули. Энакин мог сидеть так еще долго если бы к нему не вошли. — Оби-Ван? — несказанно удивился Энакин, посмотрев на вошедшего. — А где Падме? — спросил тот, не отвечая на предыдущий вопрос. — Она умерла, — с трудом вытолкнул из горла эти два слова Энакин, впервые решившись сказать их вслух. — Как это умерла, что это значит? — Кеноби уставился на него широко открытыми глазами, всеми силами пытаясь отыскать в настоящем что-то, что опровергло бы эти слова и не находил, отчего ощущал себя беспомощным и слабым. — Да, ее больше нет, — ответил Энакин так же бесцветно — Тело уже увезли. Я так и не смог ее сберечь, прости, если сумеешь. — Нет, — неожиданно ответил Оби-Ван — Ты не виноват здесь, я знаю, кто истинный виновник… .