Часть 17

Песня этой части: Beyonce — «All Night»

      Алисию было не остановить. Её будто прорвало – всё, что она замалчивала, подавляла и откладывала на абстрактное “потом”, вдруг полилось хаотичным потоком из неё.       — Ты бросил меня. Бросил всех. И, судя по всему, не скучал по нам никогда – ты ведь даже не пытался узнать, как мы, что с нами стало! Ты просто… Отпустил. Начал жить дальше. – солёные дорожки от слёз как-то сами собой появились на лице. Но Ал было на это абсолютно всё равно. Во всяком случае, сейчас – точно, — Я злилась. Завидовала. ¡Maldición!* Я до сих пор завидую. Ты оставил меня и нашёл себя. А я потеряла и никогда уже не найду.       Форд молчал. Что он мог сказать? Что бы это поменяло? А Родригес всё продолжала:       — Нет у меня никакого плана на остаток жизни, слышишь? Нет! Я не реализовалась в науке. У меня нет абсолютно никакой карьеры. Без понятия примет ли моя семья меня обратно. У меня нет совершенно никакой собственности, сбережений, отношений, детей. НИ-ЧЕ-ГО, absolutamente nada*, ты меня понимаешь?!       Женщина спрятала лицо в ладонях и тихо всхлипнула. Какая-то остаточная совесть кричала ей, что она ой как пожалеет обо всём сказанном следующим утром. Но желание выговориться и наконец снять груз с души, видимо, орало громче.       — Мне уже скоро седьмой десяток лет стукнет, ради всего святого. В моём возрасте составляют завещание, нянчатся с внуками и на этом, как будто, всё. А мне что делать?...       — Я не мог тебя забрать. – наконец подал хриплый голос Стэнфорд, — Ты всегда душой любой компании. В словаре напротив слова “экстраверт” можно было твоё лицо рисовать. Ты бы зачахла здесь, посреди лесной глуши. Это лишило бы тебя…       — Да у меня и так ничего нет, ¡Maldito seas!* Но так у меня был бы ты.       Мужчина шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Алисия подтянула ноги к себе и уткнулась в них носом. На какое-то время единственным звуком в удушающей тишине были лишь женские всхлипы.       Неожиданно мексиканка поняла, что ей стало теплее, чем раньше. Дотронувшись до своих плеч, мексиканка ощутила под пальцами ткань знакомого предмета верхней одежды. Она подняла вопросительный взгляд на Форда, на что тот лишь горько усмехнулся:       — Ну, хотя бы в этот раз он не покрыт липким пуншем и я могу это сделать.       Глаза Алисии расширились от удивления. Она едва слышно прошептала:       — Ты… ты помнишь тот вечер?...       — Никогда и не забывал.       “Ты что, правда простишь его за всё, что он натворил, просто потому что он накрыл тебя своим пальто?!” – продолжал истерически вопить голос рациональности в её черепной коробке. Сама же Алисия уже обнимала Стэнфорда так крепко, будто от этого зависела её жизнь, не меньше. Тот сел на край шезлонга, где сидела она, и, куда более осторожно и даже немного неловко, обнял её за талию в ответ. Точно он уже и забыл, что такое “физический контакт” и делал это впервые.       — Я думал, что поступаю правильно. – раздалось в полумёртвом молчании.       Это добило Родригес окончательно. Простые всхлипы превратились в бессвязные надрывистые крики, а тихий плач перерос в самую настоящую истерику.       Дело вот в чём: что Стэнли, что Стэнфорд не могли выдавить из себя двух слов, даже если бы от этого зависела вся их судьба – “пожалуйста” и “извини”. “Два сапога – пара”, как любила называть их Ал. Это еле слышное “я думал, что поступаю правильно” было самым близким эквивалентом “прости меня”, что только мог заставить себя произнести Форд. Ал понимала это. И ценила то, что он мог ей дать. Во всяком случае, точно пытался.       “Не только за пальто. За извинения тоже” – ответила она наконец своему рационализму, положила ладони на такое любимое, родное лицо напротив и потянула на себя. Едва их губы соприкоснулись, все скептические голоса в голове разом замолчали.