Часть 1

      Подросший животик немного тянуло - так было всегда, когда подходило время сдаивания молока. Термин "сцеживание" тут явно не вписывался - объемы были не те. Да и гибридные типы людей всё-таки куда ближе были к животным. А конкретно Дамиан - к коровам, что было явственно заметно по небольшим рожкам, торчащим из крупных кудряшек волос. И нет, не к быку.       Генетическая лотерея, хотелось бы сказать, но подобное несоответствие двух полов, животного и обычного, не было редкой практикой именно с такими видами, что когда-то, несколько сотен лет назад, выводились как извращённая пародия на животноводство. Какая разница, что там в наборах хромосом и первичных половых призраках у коровы, если ее дело давать молоко. Благо, сейчас никто не заставлял стоять в столе и рожать ежегодно, истекая молоком и дрожа от постоянного ощущения переполненности. По крайней мере, он на вторую беременность согласился не по принуждению - искренне захотелось. Что-то из инстинктов взыграло, и теперь, только восстановившись после родов, приходилось привыкать к вечному кругу "еда-сон-дойка", который должен был продлиться не менее трех лет.       Правда с последним пока была заминка - хоть "молочный бычок", как его ласково называла жена, был вполне самостоятельным и полноправным членом общества, позаботиться о своём животе без чужой помощи он, как и его когда-то бесправные предки, не мог. Но дело было не в давно снятых ограничениях на субъектность и свободу, а в банальной изнеженности из-за неусыпной заботы со стороны супруги. Которая сейчас будто вовсе не замечала жалобных поскуливаний изнывающего от давления мужа.       Как ни в чём не бывало, девушка вела рабочую переписку, полностью отключившись от окружения, так что даже принесённая час назад кружка чая уже успела остыть, оставаясь полной. Что уж говорить о бедном Дамиане, в котором молока только прибывало, а от обильного питания - питаться в меньших объёмах ему просто не давали - его и вовсе было так много, что даже врачи сперва принимали это за генетическую аномалию, пока не пришли к выводу, что это просто результат всеобъемлющей заботы. Которой сейчас пупку, испускавшему по капле молоко, так не хватало.       - Подожди, милый, ты же знаешь, что время ещё не пришло, будильник не прозвенел, - не поворачивая головы, ответила на эти звуки Мила, когда за рукав настойчиво потянули, а затем тяжело уткнулись в плечо. Но глаза девушка всё-таки незаметно скосила. - Ты вполне можешь ещё потерпеть, я же знаю.       - Я боюсь, что ещё полтора часа просто не продержусь. - Муж тяжело потерся головой о её плечо и с трудом смог выпрямиться, поддержав булькнувший живот. Второй молочный желудок выглядел напряженным, проступая вперёд большим шаром и растягивая нежную кожу. Диастаз после родов пришлось ушивать, но растяжки было не ушить - уж слишком их было много внизу. А теперь, когда обременённый молоком для телят Дамиан снова достиг своего беременного размера тугого круглого живота, растяжек стало только больше, некоторые даже прошли поверх старых.       Тяжело переваливаясь и держа живот в руках, мужчина отступил обратно и, отдуваясь, поковылял в соседнюю комнату. Дети не могли ему помочь - сытые, они спали, свернувшись в колыбели и поджав под себя длинные тонкие хвостики с русо-каштановыми кисточками. Но хотя бы отвлечься и проверить их было нужно. Несмотря на то, что одним из родителей был обычный человек, дети всё равно были крупными и крепкими, как и сам Дамиан. Но сейчас, пусть они немного подросли, это всё рано не ощущалось также остро, как когда они ещё в животе принимались пихаться, или когда настало время рожать. О, как тогда намучился молодой отец, тужась и срывая голос от криков, когда пупок растягивался, чтобы выпустить близнецов. И всё равно этого оказалось недостаточно, так что пупок дополнительно надрезали, и теперь зажившие швы, на которые изнутри давило молоком, снова начинали ныть, как в первые дни после родов.       Заметил Дамиан, что от боли громко дышит и постанывает, только, когда от издаваемого им шума один из детей принялся возиться, грозясь проснуться самому и разбудить остальных. Мужчина поспешил отойти от колыбели и покинуть комнату, чтобы безмятежный сон продлился подольше, и они с женой ещё немного побыли в желанной тишине. Но для этого из спальни пришлось вернуться обратно в комнату. С надеждой взглянув на часы, Дамиан разочарованно заскулил, поняв, что прошла только четверть часа, да ещё и Мила безжалостно добавила: - Тебе вредно так нервничать, а то снова живот спазмом сведёт, и нам придётся устраивать танцы с бубном, чтобы молоко пошло.       О, сейчас у него явно не было проблем с тем, чтобы молоко шло. Живот ощущался влажным, футболка в районе пупка промокла - из выскочившего узелка капало молоко, которое было так трудно удержать внутри. После родов пришлось носить в пупке пробку, пока мышечное кольцо не пришло в прежнее положение, иначе без нее из живота мужчины тек нескончаемый поток молока. Сейчас ситуация стала гораздо лучше, но от обилия надоя всё равно было трудно ничего не пролить - живот не был герметичным.       У коров этого вида молочный желудок был поистине огромным, как и объем удоев - грудь физически не могла выдержать таких объемов, отчего центр выработки молока и основные железы сместили в нижнюю часть торса, заняв один из желудков. Все равно питаться травой коровам больше не требовалось. Отчего новое предназначение органа быстро стало развиваться - о десяти-двадцати литрах молока речь можно было даже не вести речи - животы несчастных (а несчастных ли) раздувало до невообразимых размеров, отчего выглядели они к моменту доения, словно готовы были взорваться в любую секунду. Особенно он.       Дамиан жалобно поморщился и откинулся на диван - животу не было места. Пришлось придвинуть к себе пуфик и с трудом устроиться так, придерживая руками булькающее и урчащее чрево. Процесс образования молока шел непрерывно. Из-за этого жизнь подобных видов людей в большой степени зависела от окружающих - не все согласились на полную свободу, предпочтя фермы домашним комплексам, обеспечением которых занималось государство. Без ежедневного сдаивания... Сглотнув, Дамиан переложил ногу на ногу, а потом и вовсе сжал их, будто это могло помочь. Он бы не выдержал, если бы его не доили хотя бы два раза в день. Про один в его случае речи не шло - с раннего утреннего доения прошло достаточно времени, и к обеду живот начинало резать из-за желания облегчиться от накопившегося молока.       - Ты ещё не заканчиваешь? - Он нервно посмотрел на жену и чуть вздохнул. Самостоятельно до пупка было физически не достать. Пузо торчало вперёд, уже не проминаясь от обилия жидкости внутри.       - Не заканчиваю, - меланхолично ответила она. - Ты же ещё можешь видеть часы за своим животом?       Всё-таки усмешка могла выдать её. Мила на деле была не так уж и увлечена работой, чтобы не замечать страданий Дамиана, и уж точно могла сделать перерыв, чтобы помочь супругу справиться с литрами молока. Но она не хотела. Не из вредности или нежелания позаботиться, а от того, как восхитителен был её дорогой муж, когда изнывал от боли и тяжести, не имея никакой возможности с этим справиться.       Дни беременности Дамиана этим были особенно дороги её памяти, когда любимый бычок никуда не мог деться от своего брюха и был вынужден круглосуточно страдать от всё возрастающей тяжести, из-за которой на поздних сроках даже дышать выходило с трудом. Но, к счастью женщины, роды совсем не облегчили судьбу Дамиана, так что тот теперь, пусть и не так непрерывно, но всё-таки маялся от литров молока в желудке, которые она намеренно не торопилась сдаивать. Жаль только, что приходилось разыгрывать сильную занятость работой, когда хотелось сесть рядом, положить руки на это пузо, чтобы ощущать, как оно становится больше, и стирать с лица слёзы или слизывать молочные потёки с живота, дразня, но не даря облегчение.       - Дамиан, не будь ребёнком, ты же целый год как-то продержался с детьми в животе, а тут всего лишь молоко. - Слыша, что муж не успокаивается, снова пожурила она и незаметно поправила небольшое зеркало на столе так, чтобы в него было видно багровое брюхо с молочными прожилками.       - От этого его не становится меньше. - Просипел в ответ мужчина и с громким вздохом согнулся, пытаясь обхватить руками живот. - Пожалуйста, поторопись, ты же знаешь, что мне вредно так долго терпеть.       В такой позе будто немного отпустило - позывы расслабиться и дать молоку хотя бы немного вытечь из пупка становились все сильнее. Но Дамиан знал - в любом случае он не сможет подоить себя самостоятельно. Если он расслаблялся, максимум, что происходило, это вытекающая из пупка тонкая струйка, от которой все вокруг пропитывалось молочными пятнами. Но на то пупок и являлся подобием вымени, что доить его нужно было основательно, иначе молока стекало в молочные каналы в нем крайне мало. Оттого Дамиан выбирал терпеть, чтобы не капать молоком с распухшего от напряжения пупка. Толку от этого особенно не было - его наполняло быстрее, чем молоко выходило таким образом. Сжав руками живот, он потянулся рукой дальше, докуда достал. Футболка там была мокрой и наполовину задралась вверх, обнажая покрытую растяжками и молочными прожилками нижнюю часть живота. В отличие от тугого верха, она была мягче - жир собрался там складкой и немного смягчал вечно твердый от детей или же молока живот.       - Мне нужно поменять футболку, эта уже вся вымокла. - Оповестил он жену и задрал одежду на грудь окончательно - уже начинало казаться, что даже тонкая ткань слишком сильно давит. А, подумав, с трудом нырнул рукой вниз и опустил ниже резинку штанов.       - Если поменять сейчас, то новая тоже вымокнет, и будет на одну мокрую футболку больше. Лучше уже тогда после доения, - пожала плечами женщина и наконец повернулась. В зеркале не было видно и части живота, настолько он был огромным. - И давно в тебе проснулся эксгибиционист? - С усмешкой спросила она, смотря в покрасневшее лицо.       Продолжая держать маску скучающего безразличия, она подошла к мужу и положила руку на его живот. Тот был тугим до твёрдости, причём настолько, что совершенно отказывался проминаться под пальцами, когда те нажали на округлость. Дамиан под рукой несдержанно застонал и заёрзал, подставляя живот так, чтобы его можно было наконец избавить от молока, но Мила убрала руку и покачала головой перед тем, как вернуться за рабочий стол.       - Ещё сорок минут, потерпишь. Тем более, что место ещё есть.       - Мне уже больно, пожалуйста, Мила! Это же не так долго, чтобы нельзя было отвлечься. - Стоило любимой отойти, как мужчина тихо заскулил - хотелось освободиться от молока так сильно, что аж внутри что-то поджималось и сводило. - Твоя работа может подождать сорок минут, а мой живот не бесконечный. Хотя бы подключи меня к... Молокоотсосу.       Последнее слово он вытолкнул смущённо и тихо, а сам моментально покраснел. Среди подобных ему молочных гибридов практиковалось живое доение, как услуги либо от государства, либо от близких людей. Тогда как использование бездушного железа в довольно унизительной позе - а иначе, как стоять на четвереньках, при использовании молокоотсосов не получалось, давно считалось диким пережитком прошлого, низводящим коров до роли настоящих животных, что лежали в их основе. Но во многих подобных союзах, тем не менее, подобная электроника присутствовала - несмотря на стыд, это было удобнее и быстрее, построенное под максимально эффективное раздаивание опухших от молока животов, какого бы размера и степени натуги они не были.       - Дорогой, ты же знаешь, что это долго, и сам молокоотсос довольно тяжёлый, как и ты. Разве тебе не жалко мою спину? - Мила с наслаждением посмотрела на то, как на и без того смущённом лице проступает ещё большая неловкость. - Я и так полдня пробегала с нашими детьми на руках, чтобы их успокоить, так что теперь горят мои и сроки, и мышцы. А подключать молокоотсос, к тому же, довольно долго, а сдаивать он в итоге будет слабее, чем я руками. Просто эти сорок минут ты не на диване прождёшь, а на четвереньках, и всё равно доить тебя начнут только по будильнику. Просто в одном случае я успею доработать, а ты посидеть, а во втором мы оба намучаемся с аппаратом. Мне кажется, первый вариант гораздо приятнее, так что, будь добр, возьми себя в руки и потерпи немного.       В голос даже удалось добавить ворчливости, а под конец, для убедительности, немного повысить. Но действительно совсем чуть-чуть, ведь в соседней комнате всё ещё спали малыши. Но даже это эффект имело поразительный, и Дамиан постарался забиться в угол дивана, обнимая живот и смотря так отчаянно, но вместе с тем так покорно.       - Я постараюсь, но не могу обещать. - Тихо пробормотал он и сглотнул, нервно дернув кадыком, всё ещё выступающим на шее, несмотря на жир. Какое упущение. Хотелось, чтобы вся эта шея оплыла от веса, но пока что молоко утягивало на себя часть питательных веществ, отчего толстел бычок с трудом, нагуливая складки жира постепенно. - Извини.       Сам он потупился, изо всех сил пытаясь не заплакать - оставалось еще сорок минут. Ну тридцать пять. Тридцать пять минут, где каждая тянулась больше часа. И в животе потянуло, заставив беззвучно промычать - природа брала своё. Он хотел, чтобы его подоили, так сильно, что слова в голове вырывались изо рта невнятным мычанием, а ощущение тяжести и распирания давило до мушек перед глазами. Ему нужно было облегчиться от этого невыносимого объема молока прямо сейчас. Проводив глазами севшую за стол жену, Дамиан изо всех сил сжал обтянутые штанами жирные ляжки и сцепил челюсти, из которых так и норовил вырваться какой-то хнычущий звук. Прошла минута. Внутри желудок становился только больше.       Он буквально стал больше - за время разговора пупок вывернулся наружу ещё немного, так и напрашиваясь нажать на него, нежно массируя пальцами от боков к центру. Сжать, потягивая, помогая протокам заполниться молоком, вспухнуть под кожей белыми линиями, ведущими к огромному тугому желудку. Подгоняя молоко, надаивая, чтобы в какой-то момент приступ облегчения заставил глаза закатиться, когда то струйкой ударит в воздух, словно у обычных коров.       Кажется, он застонал. И у него всё-таки протек окончательно пупок. Судорожно прикрыв рот, Дамиан прикусил ладонь. Он не мог терпеть, не мог, тщетно сжимаясь, отчего по красной натянутой коже потекло и закапало вниз, глухо ударяясь об ковер, молоко. Но этого было недостаточно. Это было так мало, ему хотелось, чтобы пупочек раскрылся, но для этого нужно было подготовить его к дойке и хоть немного помочь вытолкнуть из себя скопившиеся литры. Боже, как же стыдно. Мужчина тщетно закрыл красное лицо руками - то сравнялось по своему цвету с пунцовым животом. Он не мог так. Ему было очень нужно облегчиться по-настоящему, чтобы животик опустел, а не ощущался твердым и тяжёлым внутри, будто он проглотил камень. Хриплое постанывание заглушилось в прикушенную ладонь. Нужно ещё немного потерпеть. Пупок запульсировал, когда Дамиан изо всех сил попытался сдержать протекающую тонкую струйку молока.       И всё равно молочная лужица продолжала расти на его коленях, стекать по толстым вздрагивающий голеням и всё сильнее пропитывать ковёр, так что тот принялся влажно чавкать под судорожно сжимающимися пальцами на ногах. А это чавканье так было похоже на чавканье детей, когда они присасывались к отцовскому животу или бутылочке с молоком...       От этих мыслей, снова вернувших его к сдаиванию, Дамиан пронзительно заскулил, давясь не только вскриками, но и слезами. Как же ему это было нужно, он хотел, желал, жаждал, чтобы его наконец избавили от этой тяжести, чтобы старые растяжки и свежий шов не так сильно резало.       - Потише, милый, а то детей разбудишь, - непоколебимо бесстрастно бросила Мила, следят за всеми страданиями возлюбленного через зеркало. Единственное, о чём она жалела, кроме невозможности не притворяться занятой работой, было то, что обычный желудок мужа, предназначенный для еды, не был сейчас ею полон, чтобы у лёгких Дамиана совсем не осталось места, и даже сердце бы не столько сокращалось, сколько вздрагивало, вжатое в рёбра.       Тот не ответил, тяжело дыша и зажмурившись - казалось, что у него даже кожа уже начала гореть от растяжения. Живот чуть выдался вперед, становясь из круглого похожим на вытянутый эллипс. Прошло пятнадцать минут, а легче не становилось. Боже, он был бы даже рад разбудить детей, лишь бы они со своим ненасытным аппетитом и такими же объемными животами выпили хотя бы пару литров. Хотя бы два несчастных литра из наполнявших его дрожащий мокрый живот пятидесяти. Он бы был готов перетерпеть сколько угодно прикусываний ноющего пупка от своих милых близнецов, лишь бы просто стало легче.       - Мила, я не могу больше... - Громкий скулеж прервал вскрик боли - внутри резануло, расходясь болью прямо по линиям молочных прожилок, что сейчас набрякли и выступали на коже, тоже тугие и полные застоявшегося молока. Они пульсировали, он чувствовал это. - Пожалуйста, мне нужно прямо сейчас, я тебя умоляю! Я больше не могу терпеть...       - А ну прекрати, пока терпение не кончилось у меня!       На этот раз Мила прикрикнула уже по-настоящему да так, что несчастный муж на миг сжался до того сильно, что это казалось невозможным с его объёмом. С наслаждением которое не выдавала ни единая мышца на лице, она медленно развернулась в кресле и уперлась взглядом в глаза Дамиана.       - Ты каждый день скулишь о том, что не выдержишь, и каждый день твой животик остаётся цел. Не давай мне ложной надежды, а себя не запугивай, - она немного смягчилась, заметив в лице возлюбленного настоящий страх пополам с отчаянием, но поддаваться не собиралась. Ещё же целых двадцать пять минут осталось! - Постарайся сейчас расслабиться, осталось немного, а я успокою детей, пока они не раскричались.       Близнецы в соседней комнате действительно слышно завозились и несколько раз громко всхлипнули, но когда Мила пришла, они уже снова почти полностью погрузились обратно в сон. Она знала, что так и будет, но ей было совершенно необходимо выйти хоть на минуту, чтобы не соблазниться видом огромного живота, полного молока буквально до скрипа.       Конечно же она знала, что её молочный бычок будет терпеть до последнего, если ему приказать. Мягкий, внутри и снаружи, он был чрезвычайно ведомым, а беременность и новая молочная фаза сделали Дамиана и без прошлой чувствительности нежным и доверчивым. У него буквально не было сил протестовать - гормоны, боль и удовольствие доводили его до низменных эмоций, которыми было легко помыкать. Когда Мила вышла из спальни, его буквально трясло.       От напряжения и острой боли, сковавшей все тело, Дамиан мелко задрожал, послушно закрыв рот. Впрочем, звуки боли и скулеж пополам с почти животным мычанием у него всё-таки вырывались. Но бычок послушно сжимал челюсти, и было практически слышно, как его молочный живот поскрипывает, из последних сил растягиваясь так, как не тянулся никогда.       Сейчас ему казалось, что он снова готовится родить. Дамиан помнил эти позывы и схватки, когда в животе ныло и резало, а пупок натужно пульсировал от давления, красный и вывернувшийся своей нежной стороной полностью. Ощущения были очень похожи и так же болезненны - очередная судорога горячо прошила внутри, так, что стало видно, как под кожей дрожат мышцы от нее. А ведь он был толстым, но жир попросту тянулся вместе со всем остальным. И протоки тянулись, вызывая ощущение натянутых жёстких струн внутри.       - Ну вот, можешь же, когда хочешь, - похвалила Мила проходя мимо и погладила Дамиана по мягким волосам, задевая короткие крепкие рожки.       Тот подался навстречу руке, но не чтобы боднуть, а чтобы продлить прикосновение, отвлекающее от боли в животе. Он боялся просто не вытерпеть, был уверен, что не сможет. Но Мила уже убрала руку и сама отошла, возвращаясь к "работе", а встать Дамиан не мог, прижатый весом и приказом терпеть.       Текущие по щекам слёзы срывались вниз в общую молочно-солёную лужу. Дамиан до сих пор не знал, что каждый сантиметр его живота, каждая выступившая растяжка и молочная жилка, а в особенности выворачивающийся пупок, обласканы взглядом жены. Как невидимая и неосязаемая рука, тот скользил по огромной выпуклости живота, которая вздрагивала вместе с каждым сдавленным рыданием возлюбленного, цепляясь за особенно трогательные и нежные места.       Широко разошедшийся диастаз горел огнём и требовал, чтобы его смазали согревающей и растягивающей мазью, но Дамиан даже просто достать до него рукой был не в состоянии. Только беспомощно жмурился, всеми силами прогоняя картинки того, как тот расчерчивается множеством микроразрывов, из которых начинает бить розовое от крови молоко, и как они ширятся от этих потоков, пока не сливаются в один большой разрыв. Нет, ему нельзя о таком думать, это же вредно, у него ведь тогда действительно может случиться спазм, на дающий молоку выходить! Да и Мила бы не допустила такого, он должен ей верить, это же она его ежедневно доит...       Но время второй дойки приближалось ужасно медленно. На самом деле, его надои уже давно требовали либо подключать его к молокоотсосу на большую часть дня, как когда-то проводили своё время другие коровы, стоя на четвереньках с тяжёлыми отвисшими животами, из которых ежеминутно выкачивались новые и новые порции молока. Либо доить минимум три раза в день. Мало кто мог похвастаться таким объемом молочного желудка, и это накладывало определенные сложности на самое обычное существование. Закусив губу, Дамиан захныкал, пытаясь быть тише. Он бы уже был рад молокоотсосу, да даже был бы рад стоять в столе, словно бесправное животное, от которого требуется исправно доиться. Лишь бы его доили. Как можно скорее.       От особенно острой боли в боку потекли слезы, щекоча щеки и капая с носа. Если бы Дамиан мог видеть себя там, то заметил бы, как под кожей на месте надутых молочных протоков расплывается бледный синяк. Но всё, что он мог сделать, практически придавленный огромным животом, из которого толчками катились капли молока, это сжать зубы, пытаясь не кричать. От того, как сильно он терпел, изо всех возможных сил напрягая мышцы и пупок, перед глазами аж плыло. Или плыло от желания облегчиться, чтобы пупочек сжали, помассировали, раздаивая... Подтекающая струйка молока стала сильнее, но не сделала легче. Внутри совсем не было места. Ему было некуда терпеть, нечему растянуться ещё. Зрение чуть ли не двоилось от желания расслабиться - как бы он не напрягался, у него все равно уже не получалось удержать внутри молоко. Пупочек попросту не выдерживал, став багрово-синего оттенка, словно спелая слива. Он сейчас развяжется...       Истерично всхлипнув, Дамиан перевел глаза на часы. Он вытерпел ещё двадцать минут, отчего голова уже гудела, не в силах думать о чем-то ещё, кроме дойки. Да, он низменное животное, подвластное инстинктам, ему уже было все равно, что бы о нем подумали. Если было можно, то он бы сам надел на себя молокоотсос и заполз в стойло. Лишь бы его выдоили до оглушающей пустоты внутри. Застонав, Дамиан прогнулся в спине, тщетно выпячивая живот, что влажно блестел от молока. Он уже дурел от боли - хотелось хоть чего-то, чтобы хоть на немного больше молока вытекло наружу, хотя бы столько же, сколько и образовывалось. Но этого было так мало. А он так сильно хотел... Хотел... Вскрикнув, он дернулся от боли, пытаясь выпятить живот вперёд, выдохнуть, чтобы стало больше места. Хотел не взорваться сейчас, покрывая всё молочными брызгами. Багровый апоневроз тупо и страшно пульсировал, такой растянутый, что казалось, он сейчас разорвется от собственной тяжести.       Кожа тихонько затрещала, и Дамиан едва не взвизгнул от страха, но живот пока выдерживал. Всего несколько минут продержаться, не лопнув и не сойдя с ума от боли, но он уже даже не мог ясно видеть. Молоко будто давило даже на глазные нервы, заставляя картинку плыть и наполняться белыми пятнами.       Он даже не заметил, что Мила уже давно не работает, а сидит, обернувшись, и смотрит то на него, то на часы. Ей тоже не терпелось услышать писк будильника, а минуты, назло им обоим, будто нарочно только замедлялись, растягиваясь, цепляясь за стрелки часов, не давая им двигаться. Для неё эти полтора часа тоже не были лёгкими, пусть и не в том же смысле, что и для любимого мужа. Столь же сильно, как Дамиану хотелось наконец облегчиться, ей хотелось прикоснуться к его брюху, размять и наконец, чуть прокручивая в пальцах, сжать выпуклый пупок, второй рукой надавливая на живот рядом с ним, чтобы тугая струя молока забила из него. Ей нравилось окружать его заботой, что прекрасно было заметно по мягкой расплывающеся фигуре мужчины, но чуть-чуть, совсем немного больше этого ей нравилось сладостно его истязать. Болью, лаской, ожиданием - Дамиан был достаточно нежен, чтобы к нему подходили многие инструменты, и при этом сам нередко желал того же, а иногда и ещё большего, так что был вынужден встречаться с плодами их любви не только в лице детей.       В последнюю минуту время будто просто замерло. Он терпел. И терпел. И терпел, изо всех сил сдвинув пухлые бедра и сжимая руки. Но это мало помогало - от растущего живота такая поза была совершенно бесполезна. Видимо, он это осознал, когда всплеск боли внутри стал особенно ярким. Хрипло мыча, совершенно нечеловечески, по-животному, он развел в сторону колени, и вокруг одной из ног обвился придавленный животом и бедрами толстый хвост, нервно дрожащий и машущий кисточкой. Он мог это сделать. Он так хотел опустеть, что слезы уже даже не текли, оставив заплаканные красные глаза.       Подтекал пупок, судорожно сжимаясь и пытаясь не разорваться. Такого нездорового синюшного оттенка он не был ещё никогда, даже после родов. Молочное брюшко не могло больше тянуться, и пупку было некуда деться. Протоки в нем уже так набухли от молока, что были похожи на толстые льняные нити, выступающие из-под кожи, а не тонкие белые линии. Раздался тихий скрип, и от пупка вниз побежала розовая толстая растяжка.       - Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... - непрерывный срывающийся шёпот Дамиана раздавался в самой голове Милы, а её глаза следили за каплями, что разбивались о скопившуюся лужу которая больше не могла впитаться в ковёр, вместе с движениями секундной стрелки.       В первую секунду, как раздалась трель будильника, Дамиану показалось, что это лопнули его барабанные перепонки, через которые тоже прорвалось молоко. Но нет. Вопреки всему, несмотря на бесчисленные растяжки и разрывы под кожей, светлевшие молочными пятнами, он ещё был цел. Оглушительно застонав, мужчина откинулся на спинку дивана и едва смог поднять тяжёлые от слёз ресницы, чтобы увидеть, как неспешно поднимается Мила и подходит к будильнику, чтобы выключить его и взять большой бидон.       - Ну и стоило ли так меня отвлекать? - С насмешкой спросила она, а у самой от предвкушения так и тряслись руки. - Замучил и себя, и меня, а теперь что? Так и будешь жадничать? Может, не надо всё в себе держать? - Нарочито ещё немного растягивала она время, садясь рядом, берясь за губку, чтобы обтереть сливовый от крови пупок.       - Я больше не могу-у! - Тихое подвывание встретило это действие, и глаза быка закатились, дрожа ресницами, мокрыми от слёз. Ещё растяжка, третья - прежде, чем Мила успела поднести руку к его животу, несколько кровящих тоненьких разрывов успело пробежать по коже прямо к пупку.       И тот вдруг развязался.       Буквально - нежные мышцы не выдержали такого давления, и из пупка ударила тугая струя розоватого от крови молока, а сам он раскрылся, словно изысканный цветок с красными лепестками и белыми прожилками. Стало видно, что молочные протоки попросту лопались внутри, не в силах сдержать поток жидкости. Дамиан побледнел, распахнув искривлённый скулежом рот, задохнулся от ощущения, руки его судорожно зашарили, но не могли дотянуться до лопнувшего пупка, от которого все сильнее расходилась кожа, собираясь разорваться так же, как и маленький узелок на огромном молочном пузе.       Однако, если бы он посмотрел на Милу и сумел достаточно сконцентрироваться, чтобы осмыслить увиденное, то вместо страха за любимого бычка увидел совершенно искренний неподдельный восторг. Дамиану уже приходилось лопаться, и даже не один раз, но всё равно каждый раз происходил точно впервые, и вызываемые этим у обоих эмоции раз от раза не становились слабее. Дрожащую мокрую от молока руку нашла женская рука, давая вцепиться в себя, и сама тоже сжала толстые пальцы, вместе с тем принуждая нажать на тугой бок, увеличивая давление.       - Ну же, милый, - заговорила она снова, глядя в глаза, надежда в которых таяла, как вытащенное на солнце масло, - не противься. Тебе вредно столько держать в себе, давай, поделись молочком, будь хорошим.       И наконец обе её руки, с каждым словом давившие всё сильнее, вместе с распирающим изнутри молоком, создали такое давление, которого кожа уже не могла выдержать. Тугая молочная струя, бившая из пупка, как горный источник из скалы, в один миг превратилась в широкую волну, затопившую весь пол, которую Дамиан уже не мог сдержать, как и своего крика.       Разошедшиеся в стороны, как кулисы, мышцы мелко трепетали от проходящих мимо них литров, в которых буквально купались руки Милы, которая всё не переставала стискивать живот, как в объятиях, в такой извращённой форме сдаивая молоко. А Дамиан... Его глаза блаженно закатились, и стон из мученического перешёл в совершенно удовлетворённый.       Наконец-то его животик испытал облегчение.