Волк и Овца

«Не контачило». Кажется, так Аня говорила об Олеге? Ехидничала, что не чувствует себя с ним женщиной. Как в прошлой жизни было, честное слово. Всё началось с малого: с нотки страха, которая зарождалась, стоило закрыть глаза и вслушаться в дыхание с соседней подушки. Подобно крупинкам в песочных часах, страх нарастал, накапливался, пока не превратился в громадную переполненную ужасом пустыню. «Однажды он задушит тебя во сне», – шептало назойливое из глубин подсознания, а наивная девчонка с косой и в розовом платьице отвечала: «Нет! Игорь никогда не сможет, это же я, я рядом с ним!» Чтобы он не смог покончить с ней раз и навсегда, она родила ему ребёнка, мальчишку, Костика. Дрянная сука, она так филигранно научилась играть роль за предыдущие годы, что изображать из себя заботливую мать и очаровательную жену – не составило труда. Притворство стало стилем её жизни, что вовсе не означало, будто она получает от этого удовольствие. «Ты понимаешь разницу между одержимостью и любовью?» – давным-давно спросил Серёжа, и Хаз наорала на него за то, что он обесценивал её чувства. Тогда незачем ей было размышлять, что опыта у него больше, да и со стороны оно всегда видней. Весёленький порошок туманил голову и мешал размышлять здраво. А потом-то? Когда завязала – что помешало? Собственная тупость? Всё гналась за Громом, как за золотым руном. Догнала-таки. На свою голову. Разница между одержимостью и любовью проявилась, когда вместо старого знакомого Аня увидела в Игоре другого человека. Он много упрямился, зудел и смотрел пронзительно-внимательным взглядом. Беззаботная улыбчивая Анечка нравилась этому мужчине. Ну, та Анечка, которую он когда-то научил радоваться жизни, и какой Хаз больше не была. Почему? Потому что именно он убил её своим обманом. Отдал в руки людям, что выжали из неё жизненные соки и заменили их на отраву, которую Аня теперь распыляла всем своим существом. Маска хорошей девочки жала, давила, натирала за ушами, и Хаз злилась на себя, психовала, мечтала сбежать. Трогательная кроха не утешала, потому что могла лишь агукать в ответ на откровения матери. Отрешённость. Существовал тот, кто знал, как с ней бороться: с отрешённостью и с Аней вместе с её тягой к саморазрушению. Обеды – прекрасное время, особенно, когда ты так и не отобрала у мужа ресторан. Может, из-за того, что вы так и не развелись, и ты не стала мадам Гром. Так уж вышло, так уж было нужно, чтобы не потерять должность начальника УСБ. Семейные ценности – это вам не моржовий хрен. Когда ты птица высокого полёта, важно – что напоказ, а не за закрытыми дверями. Просто не стоило допускать, чтобы общественное становилось настоящим. Чтобы прикосновения трогали не кожу, а то, что под ней. Каждый божий день Аня надевала парку с капюшоном, цепляла на нос тёмные очки. Машину оставляла на подземной парковке и пробиралась в «Оазис» через служебный вход. Точь-в-точь делал и мистер президент в компании нового белобрысого начальника охраны, когда у них выдавалась редкая свободная минутка. VIP-комната для особых гостей оставалась свободной именно на случай визита «приближённой тройки» аки Чумные Доктора. Ах, какое было время. Иногда Ане хотелось снова облачиться в костюм и идти жечь напалмом. Игорь не понимал такой её жестокости. Боялся её. Но Олег – нет. Он ждал её. Любую. Всегда. Ласковый Волк становился буфером между обезображенной реальностью закулисья и красивой картинкой официальной жизни. Он лично подавал блюда Ане и с собственническим удовольствием наблюдал, как она ест, мешая себе докладом свежих новостей. Расправившись с десертом, она отваливалась на спинку кресла и вытягивала ноги Олегу на бёдра, чтобы получить крышесносный массаж стоп. Целовал ли Олег Аню когда-нибудь за всё время их супружества и раньше? Она не помнила. Знала только, что именно с ним она способна расслабиться – и больше ни с кем. Не надо улыбаться, делать вид, что всё хорошо, и что она сильная и всё вывозит своим горбом. Катастрофа не обрушилась на макушку в один момент, она длилась: яд отложенного действия, накапливался в крови. Впервые после воссоединения с Игорем, Аня по-настоящему сблизилась с Олегом во время очередного такого обеда. А с кем ещё? Кто был рядом всю проклятущую жизнь? Кто находил возможность передать весточку из самого адского пекла? Кто ни разу не обманул, не предал, не отвернулся? Уж не чёртов Игорь Гром, снова оказавшийся не тем, кем ему следовало бы. Хаз приползла к Волкову с извечной песней: «Я так больше не могу. Помоги мне найти дозу, что-нибудь кубинское, чистенькое, как слеза Костика». Ха-ха. Надеялась ли она на то, что произошло, или всерьёз полагала, что он кивнёт и расстелет ей дорогу прямо на столе? Первое, конечно. Так приятно всегда было провоцировать этого здорового терпеливого мужика, чтобы его хвалёная выдержка лопнула, подобно шоколадному куполу над первоклассным десертом. Волче плеснул в морду водой из бокала, слитным движением встал и оказался рядом, чтобы вплести пальцы в волосы и вздёрнуть к себе. «Хочешь испортить всё, чего мы вместе достигли?» Его не убедили её рыдания «я устала», «я хочу умереть», «Олежа, родной, ну, пожалуйста». Он отшвырнул её обратно в кресло и приказал валить к Грому, если действительно надумала всё похерить. Неделя без совместных обедов показалась адом. Олежа умел наказывать, а Хаз – молить о прощении. Она надела любимое Волком платье и вошла прямо на кухню, когда не получила свой заказ персонально от шефа. Тот силком выволок её обратно. Вот так, «под ручку», они вновь оказались наедине, в комнате, где повисла гнетущая тишина. Олег ждал извинений, Аня же была слишком горда, чтобы воспроизвести их словами через рот. Тем более её рот годился для куда более приятных и полезных вещей. Аня жгла Волкова взглядом, а потом просто встала на цыпочки в своих красивых туфельках и прихватила губы Олега своими. Тот будто ждал всю жизнь. Он сграбастал Хаз обеими руками, приподнял, и они не могли разлепиться полчаса к ряду. Сладко. Слаще пирожных, сделанных Олежиными искусными руками. Может, потому что в его руках всё спорилось, всё горело. Горело в огне (не)справедливости. Поганая тварь, Аня предавала саму себя, свою мечту, к которой шла годами и получила в свои руки, чуть похуже Волчьих, также залитых кровью по плечи. Дорогой майор пытался их обелить, намывал, выскабливал багровые полумесяцы из-под ногтей. Зря. Всё впустую. – Олег, – Хаз трогала красивое лицо, будто пыталась впитать чужие силу, уверенность, твёрдость духа. Он молчал. Всю жизнь он так много молчал, в то время как Ане и не требовались его слова, чтобы прочитать в глазах: «Я скучал», «Наконец-то», «Игорь Гром тебя не заслужил, девочка». Игорь не принимал её той, кем она стала, хотя именно он запустил процесс. Они оба искали друг в друге что-то, что осталось в прошлом. Любви Грома хватало, чтобы простить Хаз всё. Но Ане... Она была бракованной, все это знали. Любовь казалась такой сложной, непонятной – что она такое? Юношеское сумасшествие, первое чувство – значило ли, что навсегда? Игорь заботился об Ане, он хотел для неё лучшего. Но что если она искала для себя иного – схватки, бури, лидерства? И именно Олег раньше-теперь-потом брал за шкварник, чтобы поставить на ноги и толкнуть в спину, задавая направление, но не отпуская Аниной руки. – Я не хочу возвращаться домой, – призналась Хаз, снова целуя, и на один чарующий миг забывая тяжёлый взгляд Игоря от очередного рассказа, как Аня кого-то поставила на колени, пока няня гуляла с их сыном в парке. «Ты сам виноват», – хотелось орать Хаз до сорванной глотки. И одновременно она понимала, что сука здесь только одна – и фамилия у неё по-прежнему не Гром. Сука, конечно. А как назвать, если на всех светских раутах полковник Хазина ходила под руку с известным ресторатором вместо добросовестного майора, который возился дома с сынишкой, а не попивал во фраке Cristal. Грехопадение. Такое прекрасное, такое отравляющее. Запустив, его нельзя уже было остановить. Пока Игорь то торчал на службе, то проводил вечера с сыном, Олег стал приходить к Хаз в УСБ. Под глупым предлогом: Аня задерживалась, как же ей работать допоздна голодной? Снова долгие разговоры, смех, откровения. Ноль поцелуев, никакой близости, но воздух накалялся до такой степени, что приходилось распахивать створки окна. Аня садилась на подоконник и делила с Олегом одну сигарету на двоих. Так по-детски и пошло воровала тепло чужих губ, совсем как раньше, с другим, но более жадно и осмысленно. Петля затягивалась. Аня всё больше погрязала во лжи. Отказаться, разрубить узел и выскользнуть? Да. Без промедлений. Покончив с муссом из манго, расправившись с сигаретой, Хаз долго из оконного проёма смотрела на Олега в свете одинокой настольной лампы. Летняя ночь загустела. Жара сошла, машины разъехались по домам. Идиллия, наполненная сладостью освобождения. Аня сделала вдох и отпустила край подоконника, качнулась назад. Полёт. Чистое счастье в обещании финала. Пустота под затылком, лопатками, пальцами. Лучше кокаина. Где-то далеко ждал малыш, которым Аня дорожила, потому что он был плотью от её плоти. Пускай. Для него найдётся мать получше. Там же тосковал майор, гений сыска, справедливый малый, с которым они друг друга не заслуживали. Плевать. Он только обрадуется, что всё само разрешилось, и ему не придётся принимать тяжёлых решений. Кайф высшей степени. Раскалённые ладони сомкнулись на запястьях и выдернули обратно. Олег быстро и тяжело дышал, почти с хрипом, вжимал пальцы до синяков в нежную кожу. Сердце билось у Ани буквально во рту, голова кружилась. Хаз напрягла руки, пытаясь вырваться, хотела толкнуть, но Волков развернул её, заломил предплечье и наклонил над проёмом. Край подоконника впился в живот. У Ани аж горло перехватило. Она нависла над пропастью, в которую собиралась сигануть. В здании напротив двумя этажами ниже горел свет. – Волков, ты ёбнулся? Но он был слишком занят, чтобы ответить: задирал подол элегантного платья. Олегу даже не пришлось рвать на Ане колготки. Силиконовая резинка чулок не дала лишнего промедления. Трусики натянулись, больно врезались в бедро и треснули. – Олег! – Помолчи. Не наговорилась ещё? – Совсем не смешно. Он накрыл её своим жаром, чтобы дотянуться до уха. Аню затрясло, она повернула голову, но не смогла столкнуться с Волковым глазами или соприкоснуться губами, хотя хотелось до спазмов в подреберье. Эй, разве не походило это на изнасилование? Или она сама бесконечно напрашивалась, чтобы он вставил ей? Позировала рядом с Громом, притворяясь паинькой, чтобы позлить, чтобы Олег заставил её снова стать той, кем она была. – Похоже, что я смеюсь? Ха. Ха, Анна Юрьевна. – Олежш-ша-а, – окончание имени потонуло в продолжительном задушенном выдохе от того, что член Олега в одно движение оказался внутри Ани на все восемнадцать сантиметров. – Пиздец. Все волшебные палочки потеряли свою магическую силу. Чёрт возьми, как же правы были те, кто говорил, что дело не в размере, а в обладателе. Аня так намокла, пока пялилась на Волка, что не почувствовала и капли боли от беспардонного вторжения. Но Олегу не следовало об этом знать, и она прохрипела в отместку: – Еблан. Пусть знает, что с ней так обращаться нельзя. Да, надо жёстче, грубее, не спрашивая, потому что все ответы и россказни её – ложь. – Скучал по твоей манере трахаться, медовая моя. Аня засмеялась, но быстро задохнулась. Она изо всех сил сжимала раму и жмурилась, чтобы ненароком не столкнуться взглядом с кем-нибудь из здания напротив, где заседали министерские крысы. Ночь, слишком светлая в озарении городских фонарей, не прикрывала развернувшийся грех. Точнее сказать, административное правонарушение по статье двадцать-точка-один. Ведь какой же грех, если отдаёшься законному мужу? Тому самому, с которым вы уже справили деревянную свадьбу и вместе красуетесь на театральных премьерах и открытии его новых ресторанов. От которого можно залететь прямо сейчас, ведь он не озаботился резинкой, перед тем как вставить по самые яйца. Аня всхлипнула и поняла, что хватается за проём уже обеими руками, Олег отпустил её, чтобы дать себе волю: держать за растрёпанные волосы и ласкать, тяжело придавливая собой. Игорёша себе никогда не позволил бы подобной грубости. Игорёша не прошёл с Аней ломки, помешательство, зуд. Знал, что она вечно голодная, но никогда не пробовал на своей шкуре, как оно – утихомирить, подмять, заткнуть бесконечный поток грубости, протеста и желания. Волков потянул за волосы, понукая выпрямиться, и Аня встала. Она была мокрой от пота и собственной смазки, которая щедро натекла на Олеговы пальцы, нежившие её. – Кто мы такие, Олег? Кто я? Она упёрлась коленом в подоконник и откинула голову Волку на плечо, прежде чем ответ получила желанный поцелуй, и он сдобрил смысл тонной сахарной пудры, подсластил неприятную правду. – Ты – дура, Аня. Моя любимая дура. Скорее всего, кто-то из министерских крыс всё-таки пялился на них, но и пусть бы они подавились от похоти. Олег спустил в неё, и у Хаз внутри всё замкнуло, она кончила, теряя равновесие, координацию и весь мир. Как и всегда, Волков поймал её. Сейчас Аня не смогла бы сосчитать, сколько раз он выносил её на руках из очередной клоаки, сколько витаминных коктейлей вколол через шприцы и капельницы. Сколько раз просто обнимал её: на виду у всех, у Игоря на глазах, наедине. Сколько они вместе ели, спали, говорили, прикасались... Целая жизнь соединяла их. Олег был у Ани почти всегда, но где была она сама всё это время? Она заплакала, ощупывая руки Волкова, ища и находя в них опору. До чего сильно она жалела, что разглядела его теперь, теперь – когда слишком поздно. Лучше бы ослепла навсегда, не знала, не чувствовала. – Проблема моя, – вздохнул Олег, и то была единственная слабость, какую он мог себе позволить. Он поднял Хаз, как раньше, как всегда, отнёс к диванчику и устроил у себя на руках. Дождался, пока слёзы иссякнут, утёр мордашку и вручил платок. Аня ждала, царапала пальцы Волкова. – Почему ты молчишь? – Не хочу слушать, что ты опять обо всём жалеешь. – Я никогда не жалела, – прохрипела Хаз и поняла, что не слукавила. Хотя годами жила одной мыслью, Аня ценила каждую минуту с Волчарой. Потому что они родные. Детдом – выкидыш, военка – зависимость, карьера, Чумной Доктор. Возмездие в восемь рук, и всё же за надёжной спиной Олега. Совместные отпуска с Серёжей и Вадом у моря и всё так же под боком у Олега. – Три-два-один до тех пор, когда ты переобуешься. Аня снова тяжело дышала, будто внутри у неё перекрыли вентиль с кислородом. Справедливая предъява разъедала сознание. Олег терпел много и долго: истерики, психи, как Хаз в наркотическом пылу глушила об него похоть, называла чужим именем, что опротивело до тошноты. Волк не жаловался, не роптал, не сливался. Её стая. Актёрская игра давалась так хорошо, что Игорь ничего не подозревал. Продолжал видеть свет в Аниных глазах, и она невольно задумывалась: а было ли это сияние хоть когда-то настоящим? Хаз понимала, что накручивает себя, и не могла остановиться. Тем более к Олегу Гром больше не относился, как прежде. Безусловно, их скромный бэкраунд из кучи убийств давал о себе знать, и всё же Игорь был вполне конкретен в своих пожеланиях: «Не приближайся к нему, Аня. Он плохой. Он тебя испортил». Но он же заставил её жить после того, как не дал убить себя. И тогда – и сегодня. Фантомная сказка под названием «Любовь с Игорем Громом» не выдерживала быта и реальности, рушилась из-за нового обличия Ани. Ведь принцессам не положено наряжаться в доспехи и делать хоть какой-нибудь выбор. Принцессы не убивают королей, не просят своих любовников срезать с папаши кожу лоскутами и сжигать на костре. Злая ведьма – вот она кто. А значит, выбор: либо она – либо он. Аня поднялась, утёрла глаза и привалилась бедром к своему рабочему столу, досадуя на свою жестокость. Вспомнила, что надо бы повторять мантру: «Ты хорошая. Вот это – твоё счастье, оно такое, пусть и представляла ты по-другому». Как же Костик? Как же Игорь, ласковая, хоть и нудная, зверюга? Нет, Хаз, нельзя. Не надо. Олег встал за её спиной, поднёс зажигалку к кончику сигареты, окутал собой. И мысли забылись, и осталось лишь тепло их тел – одно на двоих. Олег. Её Волк. Её стая. Его голос вымещал всё: – Снова заплачешь, и я решу всё раз и навсегда. Он дал ей выбор, как взрослой девочке, и она уже догадывалась, чем всё закончится.