Очень по-дружески, кисунь

And all the boys say She was sent from the heavens But I'm not too sure that this girl is a blessing       Чем больше слухов вокруг, тем сильнее хочется зарываться в подушку лицом и орать, пока не заложит уши, соседи не начнут стучать по стене в попытках угомонить превышающие нужную громкость децибелы, а мягкий спальный предмет не окажется на противоположном конце комнаты с ловкой подачи умелой руки.       Там как раз криво висел очень долго постер, а благодаря броску будет валяться на письменном столе, об который биться головой тоже бесполезно.       Мозги это в головы не добавит, извилин не прибавится, а болтливые рты не закроются, так и продолжив из глубин странно работающей фантазии добывать всё новые и новые, не отличающиеся правдивостью в семидесяти процентах случаев, подробности. И люди почему-то верят в них, впитывают в себя, словно губка грязь, и разносят услышанное по округе, зарабатывая себе пару лишних дыр в карме и откат не в сторону благополучия.       Мэй знает. Пробовала уже на днях и теперь с небольшой вмятиной среди обилия родинок под пепельной чёлкой ходит, каждый раз смотря на себя в зеркало с недовольством при нанесении лёгкого макияжа, подчёркивающего глаза — с поволокой и танцующими вокруг костра агрессивными ведьмами — и скрывающего кратеры с мешками риса под ними.       Порой, действительно, складывается ощущение, будто Луна не поцеловала в нижние веки, а смачно засосала, втянув в оргию с другими небесными телами, села на лицо и массивными ляжками задушила.       В восемнадцать лет на первом курсе — будучи зелёной и неопытной, плавающей во взрослой учебной жизни неповоротливой корягой, с Дань Хэном на пару в ряде лузеров до её вступления в ряды чирлидерш, — так бы и было.       Просыпаться шесть дней в неделю стабильно к восьми утра до введения стандартной пятидневки — именно в такое время «добрая» администрация ставила пары большинству первокурсников, наивно полагая, что юные умы, пришедшие в красно-коричневые стены за профессиональным образованием, оценят и с радостью, светя приклеенными к лицу натянутыми оскалами голодных акул, будут приходить вовремя, сидеть все восемь (а то и десять) часов без негатива, и «спасибо» скажут при получении дипломов.       Мэй до сих пор считает это чушью, мысленно сажая просиживающих задницы в кожаных креслах сотрудников администрации колледжа на пики точёные, прислушивается к картам и соглашается с тем, что почти четыре года имеет дело с неадекватными людьми.       И именно поэтому на пары или утренние тренировки заявляется спустя десять минут от их начала, своим долгом считая сначала после вечеринки прийти в себя и не благоухать ароматами игристого вина на весь спортивный зал. А то некоторые блюстители акта трезвости и здорового образа жизни откроют рот и так присядут на уши, что не слезут, пока кровь не выпьют, прочитав лекции о вреде студенческих сборищ и влиянии алкоголя на мозги, печень и другие органы, будто Дань Хэна, ворчаньем занимающегося на протяжении восемнадцати лет дружбы, мало.       Мэй морщится, толкая язык за щёку, с уже заранее отрепетированной речью, что не стоит лезть, пока она в дурном настроении и лучше волосы подошедшему сзади несчастному поберечь: вцепится с улыбкой, как учила мачеха, поворачивается лицом и понимает, что паршивое настроение с утра катится на резиновый «сюрприз» с ещё большей скоростью, а на пиках точёных окажется уже она, а не администрация.       И может, не всё так плохо было бы, если б Вселенная в это октябрьское утро не приняла на грудь сто лишних килограмм тротила и не швырнула прямо в лицо со-капитаном баскетболистов, которому вместо любовных баллад под окнами наравне с другими девчонками, оказавшихся в его постели, Мэй преподнесёт плевок в душу и удар с разворота.       Эта задница в красных спортивных шортах так просится на удар чем-то тяжёлым и болезненным — солью из дробовика, например, чтобы спесь всю сбить, а эта паршивая лукавая улыбка не была такой… раздражающей. Будто кот сметаны объелся и в мартовский сезон всех кошек во дворе пометил и ораву котят наплодил. Не так уж далеко от правды, за исключением внебрачных отпрысков: про них ни одного слуха. Цзин Юань, Мэй прекрасно осведомлена, ни одну юбку не пропускает, но, вроде как, в последнее время остепенился, к огромному несчастью некоторых девушек, заведя отношения, длящиеся уже больше трёх месяцев.       Приличный срок для такого человека, кто имеет всё, что обладает третьим размером груди как минимум, также искусно забирается в мозги и ворует по крупицам серое вещество.       Что, впрочем, не особо Мэй касается. Другие дела имеются, и пересекаться с парнем желание напрочь отсутствует. Однако же Цзин Юань не чёртова галлюцинация после культурного ночного отдыха под винишко с Байхэн рядышком, а вполне реален.       Его дыхание опаляет щеку, острый подбородок плеча касается, а руки с какого-то перепуга зависают в миллиметре от талии, что вызывает не бабочек в животе, а целый апокалипсис из пассивной агрессии и нацеленное в пах колено, благодаря прекрасной быстрой реакции оказавшееся перехваченным и закинутым на бедро.       Дважды чёрт.       Не из-за задравшейся плиссированной чирлидерской юбки, под которой, к счастью, надеты шорты, чтобы некоторым людям не пришло в голову туда заглянуть. Ценные активы Мэй являются неотъемлемой частью слухов и сплетен вокруг неё, намерений пригласить на свидание и поближе рассмотреть, коснуться и не получить по рукам. Ведь всё же якобы добровольно, не без цели доказать кому-то собственную крутость, мол, смотрите все, Мэй Лин согласилась, значит, мы классно развлечёмся, а ты лузер. Поэтому отказывает сразу, а непонятливых посылает в пешее эротическое приключение подальше, а особо тупых — строго прямо на то место, каким обычно такие индивидуумы думают (вообще нет).       Может, поэтому слухов всё больше, взгляды тяжелее, а внимания прибавилось.       — Сдурел?! — возмущается она не по-детски, покрутив пальцем у виска, словно у этого человека напротив мозги набекрень. Так и есть. Адекватные люди не будут средь бела дня руки распускать и практически вжимать спиной в шкафчик. — Цзин Юань, какого чёрта ты делаешь?! У тебя недотрах с утра пораньше? Вот и шагай к своей Фу Сюань ненаглядной отсюда. Это женская раздевалка вообще-то.       — Кисуня не в духе, — уши старым прозвищем режет уже привычно, до жжения в прокуренных лёгких и стиснутых зубов. Цзин Юань улыбается открыто и будто дружелюбно, но в золотистых зрачках заметны бесята, ничего хорошего не означающие. Конкретно — все соки выпьет, прямо перед тренировкой выводя из себя. Знает же, как Мэй это уменьшительно-ласкательное с подросткового не переваривает. — Вечеринка по случаю дня рождения моего брата тебя совсем подкосила. До неё ты не была такой… заведённой. Могу помочь расслабиться, кис.       — Ты же обещал не напоминать об этом, псина сутулая, — ещё немного и в Цзин Юаня точно полетит кирпич, а лучше — кулак Блэйда.       Хорошо иметь прекрасные отношения с капитаном, способным приструнить неуправляемого идиота, который обещания держать не умеет, язык вовремя прикусывать не способен тоже, раз всё внутри кипит и умоляет мерзотненьким демонским хихиканием на подкорке преподать урок.       — Обещания в карман не положишь, а что-то вещественное требовать с тебя за молчание не по-людски будет, — улыбаясь шире, насколько это возможно, и перемещая ладони ближе к пояснице, Цзин Юань склоняет голову набок, напомнив на несколько секунд любопытного ребёнка. Но только на секунду, в остальном — раздражает также сильно. — Ты тоже обещала мне много всего, Лин.       — Я? Обещала? Тебе? Что именно? — Мэй искренне недоумевает и даже в недрах памяти роется в поисках тех самых обещаний, но ничего нужного не обнаруживает. — По шее надавать? Да запросто, подставляй!       Разве что запылившееся с подросткового «за волосы оттаскать из-за пролитой на новые джинсы колы», но за такую мелочь мстить она бы не стала. Не ребёнок же, чтобы опускаться до детсадовских гадостей и лепить на длинную белобрысую шевелюру жевательную резинку или плевать в бутылку с водой — это слишком даже для неё.       Или за испорченный проект в выпускном классе и две недели после уроков под нудный бубнёж учителя, крайне недовольного не менее недовольной таким поворотом событий Мэй. В школу тогда явившуюся с залитыми лужей обрывками, бывшими тем злосчастным утром полноценными, до идеала вылизанными бессонными ночами страницами реферата на шестьдесят страниц из всех возможных методичек, превратившихся в бесполезный мусор благодаря любопытному длинному носу, бурно размахивающих рук и поздно сработавшей реакции.       Она всё равно полетела в лужу благодаря не очень приятному ощутимому толчку. Прямиком задницей на рюкзак, промокший до нитки в октябрьской воде с разводами бензина, вместе с остатками терпения и на грани слёз, притупивших зрение и все чувства, послужив тревожным звоночком неприязни к парню, к которому до этого было что-то вроде подобия симпатии. Дружеской, естественно.       В такие моменты раньше, в подростковом периоде, Мэй предпочитала молчать и не возникать, больше терпя, чем отстаивая свои права, отчего в лузерах вместе с Дань Хэном больше полутора лет числилась.       Сейчас другое отношение к жизни. К Цзин Юаню и подавно: до мозга костей раздражает, до трясучки сжать тянет эту шею руками и кислород перекрыть ему. Но перекрывают весь обзор почему-то ей, вжимая вновь в холодную поверхность резко. Вздрогнув и ударившись затылком о дверцу, Мэй возмущённо ахает, когда между ног вклинивается колено и поднимается выше, а запястья одной ладонью оказываются задраны над головой.       Ну, это уже ни в какие ворота явно. Со-капитан обнаглел до крайности! Мэй больше воздуха в лёгкие набирает, готовясь крикнуть и позвать Блэйда, ибо ситуация пахнет жареным, но не успевает и глазом моргнуть — рот затыкают нетривиально.       Губами.       И не просто прижаться и задержаться в таком положении, а на полном серьёзе поцеловать, скользя языком, побывавшим у стольких девушек во рту (и не только, наверное, тьфу), по губам дразняще с нижней на верхнюю, лишая дара речи и адекватного восприятия мира.       Он ей не нравится. Совершенно нет.       Мэй терпеть его не может с выпускного класса, считая идиотом, способным только на быстрый перепихон, вечеринки с продолжением на втором этаже под травкой с рандомной девушкой в его доме; богатеньким наглым ублюдком со скверным характером и так далее по бесконечному списку претензий к Цзин Юаню, предпочитая в отношениях кого-то другого. Не его, не этот типаж.       Ни. За. Что.       Его губы горячие, чуть потрескавшиеся, размазывают помаду и съедают добрую половину, елозя по её рту с большей настойчивостью, от которой кругом голова и горький ком в горле и в животе расползается вместе с разбившимся на осколки чем-то хрупким.       Целоваться с ней в раздевалке, куда могут в любой момент зайти, при наличии у него девушки — сущий стыд и просто какой-то абсурд, делающий это утро не приятным, а отстойным по шкале от одного до десяти на все сто баллов. Невольное ощущение неправильности расползается по лицу вместе с удушливой краснотой от корней пепельных волос до кончиков ногтей.       Собравшись с силами, Мэй изворачивается со всей присущей гибкостью танцовщицы, голову склонив вбок, разрывая это подобие затыкания рта, впивается ногтями в его запястья и всё же осуществляет свои изначальные намерения во весь прокуренный голос, насколько позволяют накануне сорванные в караоке связки:       — Блэйд!       — Ты совсем сдурела, сучка?!       — От драной псины слышу. Намордник одели, а до сих пор тявкает ещё что-то, качок тупой.       — И я вынужден слышать подобную хуйню от тупой чирлидерши? Ты давно проверялась на серое вещество, чтобы рот открывать, Лин?       — Уж почаще, чем ты смотришь на лицо, а не на чьи-то сиськи, извращенец.       Ох, как же он злится! Горящие недовольством глаза и плотно сомкнутые губы её внутренних демонов делают сытыми, поднимая настроение со дна Марианской впадины и ознаменовывая начало этого дня не таким уж отвратительным, несмотря на грубости с его стороны, сказанные только для того, чтобы задеть. Знает, что на такие глупости обидится только впечатлительный ребёнок, кем она давно не является.       Мэй поэтому сразу же юркает за широкую спину Блэйда, стоит ему появиться в дверях рассерженной грозовой тучей, готовой метать молнии взглядом и баскетбольным мячом в лицо (в лучшем случае), крикнуть «Вот ему двинь!» и вылететь из раздевалки пулей, словно стадо бешеных псов кусает за пятки и грозит откусить филейную часть тела.       Не хватало, чтобы одним из таких псов оказался Цзин Юань или бывший молодой человек, расставание с которым так или иначе оставило на нервах и психике отпечаток, а повторять подобный опыт и колупать корку на старых ранах не очень хочется.       Ведь нет ничего хуже возвращения в токсичный ад, пропитанный парами алкоголя, химическими веществами и упрёками в том, что не исправишь без хирургического вмешательства. И лучше бы пересадить Освальдо Шнайдеру мозги в черепушку заместо тех размером с грецкий орех и длинного языка, не имеющего пользы ни в чём. Даже разговоры с ним равнялись долгой долбёжкой бейсбольным мячиком по стенке, а извечная тема про увеличение груди и более скромный макияж, «потому что мне не нужна пародия на шлюху» привела к лопнувшему терпению, разочарованию, окончательному поводу разорвать отношения и напоследок подпортить жизнь уже три месяца как бывшему парню.       Накипело после игры с «Воронами» и трёх коллоквиумов по римскому праву — всё в один день.       Мэй хорошо помнит треск фар от биты, вмятины на бампере и лобовом стекле, запах тухлых яиц и рыбы не первой свежести, закинутой в салон его Хонды, без зазрения совести слитый на сайт для тех самых проституток номер телефона и надпись акриловыми красками на дверце «Лучше закодируйся», и думает о том, что, возможно, на ней висит какое-нибудь родовое проклятье на неудачные отношения, никогда не длящиеся больше полугода, а некоторые не протягивают и месяца.       Все кавалеры и потенциальные ухажёры делятся на несколько типов: либо требующие слишком многого, чего Мэй не в силах дать, считая глупостью перекраивать себя с основания и лишаться всех своих изюминок ради парня. Либо же наркоманы, не слезающие с травки и дешёвого пива с понедельника по выходные. А есть ещё те самые «самцы», думающие не той головой и только о сексе, имеют тенденцию изменять, если вторая постоянная половинка вдруг откажет, а Освальдо собрал целое комбо из красных флагов и оказался подделкой в алмазном фонде страны.       Нет, она себя королевой мира не считает, но мама всегда говорила, а потом подхватила и мачеха, Байхэн, что негоже позволять какому-то сперматоксикознику вытирать об неё ноги вместо коврика, а у мужлан нет прав. И людьми пользоваться ради собственной выгоды в целом не очень приятный процесс — обязательно вернётся бумерангом вместе с ведром помоев на голову.       Мэй прогоняет подобные мысли о проклятии, потому что это утро было изначально дерьмовым, показывает нырнувшей в её объятия Кафке средний палец вместо приветствия, посылает воздушный поцелуй Дань Хэну, наблюдающему с трибун, и остро ощущает — до желания залить себя изнутри антисептиком — тяжёлый грубый взгляд со-капитана на себе.       Ему тоже средний палец и мячом баскетбольным меж лопаток. Легонько, чтобы неповадно было коситься всю тренировку с таким выражением на лице, словно Мэй нанесла ему личное оскорбление убийством любимого кота в прошлой жизни, и теперь Цзин Юань желает отыграться за все причинённые неудобства, делая это максимально странно для парня своего возраста.       Пока Фэйсяо, одна из форвардов и единственная девушка в баскетбольной команде, не привлекает его внимание и, не стесняясь в красочности бурных выражений и присутствия большей половины товарищей, не отвешивает ему крепкий подзатыльник, что, к счастью Лин, переводит стрелки на пропустившего подачу Келуса.       Жаль этого добряка, но под горячую руку попадать никому не стоит, если не в духе будет даже кто-то один из основного состава «Красных драконов». Не оберёшься шишек и лишишься остатков серого вещества, ещё не высосанного до конца из черепной коробки на лекциях.       А может, сесть за убийство не такой уж вариант и отвратительный. * * *       Возможно, с вариантом «сесть в тюрьму — по вине колоссальной тупости индивидуумов — в столь молодом возрасте, так и не получив красный, никому не сдавшийся, диплом» всё же пролетает фанерой над французской столицей, возводя сожаления о бездействии в крайнюю степень.       Не то чтобы Мэй расстраивается и о многом в своей жизни жалеет — чаще раздражается до агрессии или просто испытывает безразличие одновременно с толерантностью ко всем и всяким разным людям (за исключением со-капитана, естественно). По большей части ей не нравятся зовущиеся кратко и просто «долбоёбами» и латентными «нормисами», чаще оказывающимися самыми настоящими гнидами, кому она трижды предсказала тревожно-догоняющий тип огромнейших проблем и обещала подпортить карму.       Дело не в Цзин Юане. Не в этот раз. Почти.       Так получилось.       Мэй старательно игнорирует его наглое лицо, появляющееся в поле зрения чаще необходимого, словно он всерьёз мстит ей за непрощённый долг: зная о нежелании контактировать, пытается сесть за её привычный столик в кафетерии, но уходит за свой, угрюмо потирая поясницу с оставленным там пыльным следом от подошвы кед и явно дурным словом поминая.       Сто баксов, как известно, на дороге не валяются и лишними не бывают никогда, только если кто-то не миллионер, сорящий купюрами во все стороны. Нечего вообще было просить сделать расклад на бывшую (одну из!) и будущую (какую конкретно, чёрт возьми?!) «по-братски», разочароваться в отказе сделать ему скидку «по старой дружбе» и практически выхватить сжатую в кулаке купюру из его руки, поражаясь жадности и неумению держать слово.       Ещё один повод окрестить Цзин Юаня «мудаком» и занести в личный чёрный список перманентным маркером на пяти страницах, идущего после Чака Ширли из любимого сериала, и преподавателя по международному частному праву, разнёсшего реферат, на который убито семь часов выискивания информации в методичках аж из шестидесятых годов выпуска, только из-за сдвинувшегося на миллиметр вправо текста в одном абзаце в самом конце содержимого, блять.       Парни в большинстве своём такие. Они кажутся идеальными, вылизанными на миллион процентов крутости в фотошопе, пока не откроют рот и не начнут распускать руки, все соки выпьют и уйдут к другой, более наивной и доверчивой дуре, кто с распростёртыми объятиями примет, лучшие дни, недели, месяцы отдаст ему и задохнётся в реке разочарования, потеряв всякое доверие к сильному полу в принципе. Так и бывает. Жизнь — странная штука с дерьмовым чувством юмора, сто раз перевернувшегося в гробу где-то за пределами земной орбиты. Однозначно.       Однозначно, Мэй стоит меньше сидеть в Интернете: перед ней открыта вкладка со страницами своих бывших парней, которых бы давно пора занести в блок и забыть как страшный сон. Чтобы не писали в личные сообщения целые полотна, прося вернуть отношения, простить, отпустить глупые обиды, что в случае отказа превращается в ушат оскорблений.       Наглые ублюдки. Где были её глаза в тот момент?       Задаваясь этим вопросом и одновременно кликая мышкой по функции «Заблокировать пользователя» и «Ограничить доступ» в правом верхнем углу профилей, Мэй невольно обращает внимания на комментарии под своими фотографиями от знакомого парня, не придумавшего ничего оригинальней «давалки» под недавним постом, словно на большее не хватило фантазии.       Подобное не обижает, как три года назад, больше смешит и лишний раз убеждает в том, что правильно Мэй когда-то рассталась с этим человеком, чьё имя иногда всплывает в памяти, прокручивается, но не задерживается надолго, вытесняясь другими мыслями, где не будет места для грязи и размотанного комка нервов.       К бывшим не стоит возвращаться и в случае хорошего расставания по обоюдному желанию, с пришедшим осознанием, что всё ещё, спустя годы, любишь того, к кому неимоверно тянуло, но со временем чувства превратились в каменную оболочку перикарда и затруднили дыхание в прокуренных лёгких. Это не имеет никакого смысла — диаметральные противоположности, вместе которым никогда не быть в виду разнополярных интересов, взглядов на жизнь, так или иначе ограничивающих друг друга.       В здоровых отношениях никто не будет просить измениться до жалкой пародии на человека, чтобы угодить, потешить раздутое эго и напоминать во всём бывшую девушку, к кому у Опала были чувства, а Мэй просто попала под горячую руку и странные загоны этого парня. Одногруппник Авантюрина оказывается в чёрном списке только сейчас, его комментарии под фото удаляются без сожалений. Лин не вспоминает про них вообще, игнорируя вибрирующий от уведомлений телефон, имея смутные догадки о содержании.       Сто процентов Аргенти с театрального зовёт в закусочную отметить его успешно прошедшие пробы в сериал, или кто-то со спортивного закатывает очередную вечеринку, куда Мэй больше не сунется, если это — Цзин Юань, в чьём доме всегда шумно, есть бассейн на заднем дворе с кучей приятных и не очень воспоминаний, куча девчонок и секс, наркотики, рок-н-ролл из навороченных колонок, и алкоголь льётся рекой, но нет нормальной еды — огромнейший минус. А ещё там до дурноты пахнет роскошью, вычурностью и показухой, так и кричащей окружающим о том, какой же сын владельца нескольких курортов крутой засранец, способный позволить себе закатить не менее крутую тусовку в не менее шикарном доме, и ничего ему за это не будет. Второй по старшинству ребёнок в семье с кучей привилегий и бла-бла-бла…       Выскочка, не иначе.       Мэй отвлекается от пополнения чёрного списка, поджимая губы, и берёт в руки нагревшийся от частоты уведомлений айфон, надеясь увидеть там сообщение от Дань Хэна и убедиться, что он способен здраво мыслить после разговора с Блэйдом в парке. То, что там сплошной краш и отданное в лапы баскетболиста сердце, не заметит только слепой, а такие вещи за милю чувствуются после многочисленных комиксов, сериалов и книжек, благодаря мачехе привившие хороший вкус и чутьё на назревающие отношения и полное отрицание чужих чувств в силу неуверенности в себе.       Порой она искренне не понимает, каким образом лучшего друга угораздило намертво залипнуть на капитана баскетболистов, которого она видит чаще, чем дышит или танцует, и приходит к неутешительному выводу, что любовь зла — полюбишь не только суровую глыбу, за которой прячется чувственная натура, если узнать человека получше, но и настоящего козла.       Прямо как её матушка в своё время. Мэй с трудом сдерживает вздох разочарования в отце, плюс чей лишь в том, что благодаря ему на свет родилась такая замечательная она, а во всём остальном причин для глубокой любви не видно.       Ни когда застаёшь ссору за ссорой в пять лет, зажимаешь уши ладошками, мечтаешь о прекращении шума и надеешься, что такого больше не повторится и всё наладится, как раньше, а мама не будет плакать и говорить, что всё в порядке. Ничего не хорошо. Ужасно до рефлекса выблевать собственные лёгкие и ощутить первое и самое тяжёлое разочарование.       Но всё повторяется снова и снова. Вера в чудесное спасение тает на кончиках пальцев и испаряется, стоит прийти к болезненному пониманию: от островка семьи останутся обломки и штамп в паспорте перестанет иметь какую-либо ценность.       Ни когда в шесть лет ловишь отца в объятиях другой, более молодой, женщины в кровати, разделяемой до того момента с женой, по клишированному совпадению придя домой пораньше, и споткнуться о чужие туфли, разбив себе лоб о подставку для обуви и подняв шум. Слишком много шума, преимущественно белого под красно-чёрными бликами перед глазами до потери сознания.       Тот день в памяти отпечатан слишком хорошо, и даже спустя шестнадцать лет фантомной болью зудит еле заметный шрам за чёлкой, потирая который для успокоения подушечками пальцев, Мэй не может сдержать шумный вздох и ударяет ладонью по столу рядом с собой.       Этот человек правильно сделал, что ушёл тихо, дав развод и больше в жизни не появляясь, не интересуясь делами бывшей жены и единственной дочери. Только один раз, на школьный выпускной, пришёл с подарком: с какой-то стати решил купить ей машину, которую она, скрипя зубами больше показушно, чем всерьёз ненавидя, уже остыв, принимает без зазрения совести, чтобы позже узнать о приложенной руке матери к этому. Но вопросов не задаёт, посчитав это необходимым и осознанным решением взрослой женщины, всё то время пытающейся разобраться в себе и своих предпочтениях и отыскать, наконец, нужного человека, способного и понравиться ей, и принять взрослую дочь.       И это оказывается Байхэн. Неугомонная, яркая, мельтешившая перед глазами сплошным фиолетовым пятном и ямочками на щеках, женщина без комплексов, открыто заявившая на работе, что мужчины ей не интересны ни в каком виде, кроме исключительной дружбы. Байхэн, нагрянувшая к Цзинлю домой под фанфары с тремя ящиками вина, букетом из ста и одной розы и двухметровым плюшевым белым медведем, что в глазах Мэй, растаявшей мороженым под палящим солнцем, больше не странно, а до безобразного мило.       Ведь Байхэн — понимающая многое, старающаяся не просто быть и подстраиваться, а жить на одной волне с молодёжью и разделять интересы, как оказалось, будущей падчерицы, принимая во внимание и любовь к танцам, к комиксам и цветным волосам, дополнительно идущим к татуировкам. В этом они отчасти схожи, чего не скажешь о родной матери, больше холодной и сдержанной, предпочитающей классику во всех аспектах жизни — от музыки до дизайна интерьера в собственном доме.       И всё же, несмотря на пересуды и громкое «фу» в обществе того времени, два диаметрально разных мира сошлись, как волна и камень, как стихи и проза, как палящее пламя и звенящая январская вьюга.       Однако сейчас вместо прохладного воздуха под работающим на максимум вентилятором лицо начинает гореть, щёки — пылающие перезревшие томаты, и либо от злости, либо потому, что глаз дёргается от странного, совершенно нового, не вписывающегося в привычные взгляду, сообщения.       Какой идиот догадался прислать ей обнажёнку?!       От неожиданности Мэй резко отшвыривает гаджет подальше от себя так, что он оказывается в изголовье кровати экраном вниз, продолжая раздражающе громко вибрировать на покрывале с каждым присланным сообщением — она уверена — от всё того же контакта, опасно приближаясь к самому краю.       А это точно ей? Может, кто-то ошибся, перепутав несколько цифр?       На памяти Мэй ни один парень не догадывался отправлять что-то в ответ на просьбу скинуть фотографию, кроме лица с обязательной ухмылкой или типа дерзким, как пуля резким, взглядом, в то время как она не стеснялась обмениваться разными снимками, не забывая ставить ограничения на просмотр, пересылку и мгновенное удаление из чата после клика. Чтобы никому не пришло в голову распространить материалы и требовать непонятно что за молчание, угрозы слить её всем друзьям и рассказать в учебном заведении, чем же на самом деле занимается Мэй Лин с юридического и насколько она аморальна.       Так аморальна, что ни разу не сливала ничьи фотографии, кажущиеся провокационными и личными. Хотя очень хотелось подгадить незадачливым ухажёрам, выпивших много крови и высосавших душу длинной соломинкой, но при этом в голове — чёткое понимание того, что это карается законом, статья не просто так существует, а разборки с полицией никому не нужны.              Никому не нужны приводы, занесение в личное дело и испортившиеся отношения с матерью. С понимающей, несмотря ни на что, любящей, воспитывающей большую часть времени одной после развода, тянущей на хрупких плечах буйство гормонов в пубертате, не радующим никого из них, после которого хотелось банально напиться и забыться как после кошмарного сна. Точно ни Мэй, обсыпавшую прыщами так, что в зеркало смотреться стыдно, что провоцировало нервный срыв за срывом, резко набравшую двадцать килограмм из-за гормонального сбоя, продолжающего усугублять ситуацию от неправильного лечения, устранять который пришлось долго, подбирая дорогостоящие препараты и высококлассных врачей.       После круговорота бессонных ночей и литров слёз невольно начинаешь ценить близких, какими бы идеальными те ни были. Цзинлю не подарок, в её голове свои тараканы и свои причины злиться и расстраиваться, и Мэй — из-за большой любви к матери и благодарности за всё то, что имеет сейчас, — старается никому не пакостить сверх всякой меры, чтобы не пришлось краснеть и вызывать у той седые волосы слишком рано.       Но любопытство всё же побеждает, а умные мысли обычно опережают ход её собственных тараканов в черепной коробке. С опаской Мэй берёт телефон, предотвращая его падение с края кровати, открывает чат и с рухнувшей надеждой ничего хорошего там не видит. Серьёзно.       Да в рот она эту скотину со спортивного имела за такие выкрутасы!       Потому что на Цзин Юане, позирующем у зеркала в его комнате, судя по знакомой обстановке на заднем плане в виде разбросанных конспектов по кровати и сиротливо выглядывающего из-под письменного стола баскетбольного мяча, вообще нет футболки: одни лишь свисающие с бёдер серые спортивные штаны, кокетливо обнажающие брендовые красные боксеры и изгибы тазобедренных косточек, выше которых, извиваясь на влажной коже до выступающих рёбер, чёткие линии драконьего туловища и чего-то цветочного, схожего с пионами и гладиолусами.       Всерьёз верит в язык цветов? Или просто хвастается прессом, который, грех не признать, можно смело использовать заместо стиральной доски, а не только пускать слюни и мечтать — Мэй знает некоторых личностей — облизать эти чёртовы кубики. И почему именно ей, полагающей, что после всего того, что произошло за многие годы, после всех склок и стычек, Цзин Юань не станет присылать вульгарщину, точащей на него ножку стула, и номер телефона ближайшей психушки всегда на быстром наборе.       И почему она не помнит, чтобы у баскетболиста вообще была какая-либо модификация тела, не считая проколотых в нескольких местах ушей?       Когда успел, и с какой стати ей такую сплетню никто сорокой на хвосте не принёс?! Безобразие!       Мэй ощущает вновь дёрнувшийся глаз, сглатывает сгусток скопившейся во рту слюны, чтобы смочить пересохшее до состояния всех африканских пустынь горло, сама не зная зачем это делает и с какой целью сохраняет в галерею, сразу засунув в сейф под пароль, чтобы никто не узнал об этом глобальном позоре, и начинает печатать, яростно стуча наманикюренными длинными ногтями по защитному стеклу экрана и создавая в какой-то степени успокаивающий шум.       Иначе новый айфон повторит рандеву с плакатами на противоположной стене вместо подушки. lil meow: Ты ничего не попутал?! патлатая псина: нужно же тебе хоть изредка смотреть на что-то прекрасное, кисунь ;) твоё недовольное личико с другого конца спортзала видно :) lil meow: Из прекрасного там только свинарник в комнате ;) патлатая псина: почему снова не в духе? кисунь? : ( я думал, тебе понравится: ( lil meow: Не пиши сюда больше. Позорник.       Точки в переписках должны как минимум напугать и чётко дать понять, что разговор окончен. С этой мыслью телефон блокируется и кладётся экраном вниз. Цзин Юань явно издевается над ней. Или поспорил со своими друзьями, и они ехидно комментируют её ответы — думать об этом не хочется. Мэй, если честно, не слишком желает вести неконструктивный с самого начала диалог. В этом не будет никакого смысла, отношение к баскетболисту не изменится, так и оставшись прежним с того момента испорченного доклада и с каждым днём скручивающейся спиралью неприязни.       Не потому что перед ней последний бабник и когда-то хороший приятель, с кем можно было обсудить что-то интересное, поделиться мыслями и просто посмеяться. Не потому что в школе Цзин Юань был пухленьким, неуверенным в себе мальчишкой с брекетами и очками, а к семнадцати годам вырос почти на две головы, преобразившись стремительно после летнего лагеря, вся детская угловатость ушла и жир превратился в гору мышц, сделал операцию на глаза и зазвездился в самоуверенности, испортив и её кропотливый труд, и отношения с ней.       И уж точно не от того, что он наглым образом поцеловал её в раздевалке на прошлой неделе, решая таким способом заткнуть рот, как это делает явно со многими дурочками и думает, что таким образом сможет привлечь её внимание.       У него ничего не выйдет.       Для её соблазнения нужно что-то эффективнее красных трусов, чья резинка прекрасно бы оказалась оттянута в сторону и со всей бы силой врезалась в кожу поясницы до крика.       Да и зачем Цзин Юаню соблазнять Мэй Лин? Неужто для потехи и без того раздутого эго? Или от скуки? Или просто парню не с кем заняться сексом, а тут она, не имея на данный момент партнёра для утех, под руку просто попалась?       Ни в коем случае. Мэй не ценитель каждого члена в округе и не доморощенная садистка, склонная к доминированию над ботаниками вроде того же Дань Хэна, — так её называют третий год, не стесняясь придумывать всякий раз разные подробности, становящиеся всё хлеще и хлеще. Она же в рядах гибких красоток с помпонами, что автоматически причисляет к элите, а её друг — всё ещё «лузер» с лечебного дела, которому, как многие считают, стоит сменить очки на линзы и поменять стиль, чтобы не продолжать быть таким «зашуганным».       Действительно, после придумываемой непонятно с какой целью чуши трудно не спрятаться в панцирь и не возненавидеть социум, где приходится плавать рыбой в воде и жалить пираньей в некоторых случаях.       Один из таких слухов, гуляющих месяц назад: полиаморные отношения, в которых она — якобы «бездонная принимающая дырка» для Дань Хэна и Блэйда, к комплектом к которому идёт Цзин Юань из-за тесных дружеских отношений с капитаном, что настоящая дикость даже для слышавших многое ушей за годы учёбы. Это. Просто. Отвратительно. До слёз в уголках глаз и взбешённого Блэйда, приструнившего сплетников быстро и эффективно, но гадкий осадок всё равно кислинкой в глотке остался.       Правда ли, что спит то с Дань Хэном, то со всей баскетбольной командой, включая Фэйсяо? Конечно, нет. С лучшим другом Мэй один горшок в детском саду делила, списывала математику в школе и воевала с его матерью, странной женщиной, невзлюбившей её только за самостоятельно принимаемые решения в подростковом возрасте и отказ пропустить ту без очереди к гинекологу, куда та решила прийти без записи, а Лин там с самого утра на занятом вакантном месте не для уступок наглейшим личностям.       Про баскетбольную команду лучше промолчать — ничего не было, ни с кем, а Фэйсяо слишком чудесная девушка, чтобы её очерняли злые языки. И как бы Мэй ни нравилась её залипательная подтянутая фигура и скрывающиеся за ней сила и упорство, в голове есть чёткое понимание разграничения дружеского и романтического.       А с Цзин Юанем романтично либо под градусом, когда находишься в абсолютно неадекватном состоянии неразличения реального мира и изменённого ядовитыми парами разума, подкидывающего яркие картинки одну за другой, либо в следующей жизни, в которой Мэй планирует переродиться судьёй и сжигать подобных ему парней на костре инквизиции.       Ничего не изменится даже с учётом того, что баскетболист ловил её во время сальто, предотвращая риск множественных переломов, не смеялся с чужой нелепости, когда Мэй только-только познавала все тонкости чирлидинга. Обычная вежливость, ничего такого — не удивляет, не впечатляет и очищающих карму баллов за джентльменство не добавляет.       Ни. За. Что.       Уловив очередную вибрацию и взяв телефон, раздражённый стон и закатывание глаз сдержать не получается. Он будто издевается, спамя вопросительными и восклицательными знаками десять сообщений подряд, добивая в конце переписки улыбающимся стикером и пожеланием «приятного вечер очка». За такое проще заблокировать его совсем, нагадать ему импотенцию до тридцати, а ещё лучше вздёрнуть Цзин Юаня за резинку дорогущих трусов на флагштоке колледжа, показывая всем и каждому, что не нужно быть таким твердолобым и навязчивым.       Он присылает ей своё фото. Естественно, не чужое же, не с прифотошопленным лицом себя к телу Джареда Падалеки — разница не поменялась бы практически, не считая светлой дорожки волос на груди и уходящего пушка за пояс шорт, о чём Мэй старается не думать, глядя на открывшееся в левом углу экрана безобразие так, словно оно оживёт, окажется у неё в комнате раньше и совершит непотребство любого рода до того, как у неё хватит ума взять стул и обрушить весь праведный гнев на баскетболиста.       На эту задницу, разглядывать внимательно которую у Мэй в планах также не было.       Но спасибо, что хоть не догадался член прислать.       Ни когда Цзин Юань делает очередное фото в зеркале через плечо и намеренно светит в кадр аппетитным куском подкаченных ягодиц, не стесняясь ни наличия девушки как бы, ни её возмущённых ругательств в чат, собеседника в котором она переименовывает лаконично и кратко: мудозвон: рукоблудствуй на здоровье, кисунь ;) lil meow: 눈_눈 Не боишься, что я отправлю это Фу Сюань? мудозвон: тебя это напрягает? O_O lil meow: Глупый вопрос! Сам подумай: ты при наличии девушки отправляешь свою жопу мне. Пахнет мразотностью. мудозвон: я расстался с ней ＞︿＜ ты не слышала?! она сама предложила остаться друзьями но я-то я не против. меня больше розовых сахарных тортиков под стать ей интересует СОЧНЫЙ рахат-лукум… как ты, кисунь :):) ХАХАХАХАХАХАХАХАХА lil meow: .__. Молодой человек, вы адресом ошиблись. Идите лесом на капитанский хуй.       Мэй трёт виски, пытаясь успокоиться и понять, что с этой информацией делать и как реагировать на всё и сразу, стараясь выкинуть из головы этот жирный намёк. На что бы там ни было, Господи, с этим парнем вечно сплошная головная боль и никакого сакрального смысла в его тупорылых действиях, заставляющих её орать благим матом в себя и громче — в подушку. В надежде, что Байхэн услышит, придёт с просекко и предложит посмотреть на очередную красивую физиономию в сериале, где драмы и красных флагов навалено чересчур много для пятидесяти двух серий.        К сожалению, мачеха и её матушка на данный момент на свидании в ресторане, весело проводят время, в то время как Мэй анализирует эту информацию и думает поделиться этой возмутительной ситуацией с Дань Хэном.       Пусть знает, какой у его потенциального будущего парня друг ненадёжный: по шкале от одного до десяти на всю сотню баллов.       Почему-то казалось, что Фу Сюань продержится дольше в отношениях с Цзин Юанем, ведь они были достаточно красивой парой, несмотря на те же сплетни вокруг них, на какие никто не реагировал и даже не прятался по углам для обмена слюнями. Всё как-то даже слишком скромно. И очень, очень, очень странно.       В колледже издавна своя система сарафанного радио, запутанного процесса передачи сплетен и рождения слухов, чаще переходящих все адекватные границы. Даже есть своя колонка в блоге, занимается которой Вульфи с самого первого курса, публикуя туда всё: от студенческих вечеринок до драмы в отношениях известных парочек. Кто-то в колледже считает, что родители Фу Сюань и Цзин Юаня заключили брачный договор для расширения бизнеса и их таким образом заставили притираться друг к другу для свадьбы после выпуска. Кто-то думает, она с ним только из-за хорошего секса, «так как у Цзин Юаня между ног дрын», со слов Ханаби, знающей всё про всех из-за дружбы с Сампо Коски, любителем сунуть длинный нос не в своё дело.       И нет там вовсе никакого заявленного «дрына».       От этих мыслей Мэй сдавленно воет в подушку, кидая её в стену, чтобы окончательно избавиться от криво висевшего там всё время плаката с Леоном Кеннеди и наблюдать за его хмурым лицом, взирающим на неё с пола максимально осуждающе, как на муху в супе. Кажется, это уже клиника и не поддаётся коррекции, раз уже плакаты у неё живые, скоро заговорят и начнут сводить с ума рассказами о том, какая хозяйка комнаты криворукая лохушка.       Мэй, ты совсем с головушкой не дружишь, дорогая. Пора в дурку.       Она поэтому пишет Дань Хэну, пересылая каждое сообщение другу и приправляя это отборным проклятиями, бросает тоскливый взгляд на аккуратно сложенную колоду Уэйта на столе, придя к неутешительному выводу, что сегодня не то состояние, а Кафка потерпит до завтра или до субботы, или пусть идёт к Лебедь за раскладом, если та не занята своей любимой Ахерон.       Мэй ставит гаджет на зарядку, игнорируя сыпавшиеся туда уведомления, и открывает на ноутбуке плейлист с полным разнообразием треков, успокаивая себя мыслью о приближении выходных и времени с лучшим другом и сигаретами, заменяющими разочарование в социальных интеракциях с некоторыми из людей в этом дурацком колледже, куда ходить не очень хочется, но это необходимо для стабильного будущего.       Она глупо надеется, что танцы помогут выпустить пар и забыть окончательно и о заднице в красных трусах, и о глупейшем рахат-лукуме под стать ей.       Какая же всё-таки это мерзость — сравнивать со сладостями, в то время как она сама имеет привкус кислятины и сахаром на зубах скрипит лишь при должном разжёвывании.       Поэтому Мэй двигается как не в себя, кружась по комнате и выгибаясь, словно тело — полностью бескостное, сделанное из пластилина, и его возможно ломать через приятную боль, эффективно избавляющую от сгустков накопившегося напряжения в узлах, и разгрузить забитый многообразием мыслей разум, отпустить негатив в свободное плавание.              И не думать о том, что с Цзин Юанем очередная тренировка завтра, на которой должны присутствовать все с какого-то перепуга, даже чирлидерская команда в полном составе. Так положено, так сказал тренер, жуткий зануда, помешанный на дисциплине.       Кажется, Мэй нужно получить чёртово растяжение как минимум или перелом, чтобы не пойти и забыть об игре с Центральным университетом, где нужно будет утереть нос местным чирлидершам. Или переспать с Кафкой. Или, на крайний случай, мастерски сделать ей приятно на задних просторных сидениях собственного Доджа (ведь ютиться в узком салоне кабриолета такое себе развлечение), чтобы, разморенная оргазмом, она сжалилась и отпускала домой раньше положенного, сводя риск контактов с со-капитаном баскетболистов к минимуму.       Однако всё это обречено на провал и лишено смысла. Даже если опять придётся опускаться на колени, но в этот раз на трезвую голову, а не как пару лет назад на вечеринке, перед чудесной и невероятно сексуальной Кафкой, ощущать её трясущиеся роскошные бёдра вокруг головы и слышать сладостные, такие чарующие, звуки из-за доставляемого Мэй удовольствия. Лин понимает, что ни при каких обстоятельствах не сможет повторить это. Всё ещё не тот уровень отношений, несмотря на крепкую дружбу и царящее там понимание, отсутствие нужного уровня соответствующей наглости, чтобы разложить эту девушку на столе перед собой вместо карт.       Кафке нужен кто-то другой, кто-то без бешеных тараканов в черепной коробке, кто-то, к кому у неё симпатия взаимная как минимум (такой человек имеется, возможно), а влезать со своим «за отлиз любой каприз» Мэй кажется невежливым.       Она же не такая бессовестная, как Цзин Юань!       И, кажется, теперь Мэй точно не пойдёт завтра на учёбу, ни при каких обстоятельствах, но ей всё ещё необходим Дань Хэн в качестве серотониновой бомбы и моральной поддержки, да и репетиции парного танца к Хэллоуинскому вечеру никто не отменял.       А так хотелось… * * *       Дни тянутся со скоростью улитки, напоминая клейкую ленту, притягивающую неприятные моменты чаще радостных, хоть они так или иначе присутствуют, чередуясь без чёткого алгоритма и ознаменовывая затишье перед надвигающимся откровенным пиздецом, чьё имя с большой буквы всё ещё на почётном первом месте в чёрном списке.       У Мэй причин обожать учебный процесс не прибавляется, так и зависнув между земельным нелюбимым правом и совмещёнными лекциями со спортсменами, смеющихся со всего, что движется и напоминает по форме половой орган. Как и не появляется поводов любить колледж сильнее и прыгать выше головы, насколько то позволяет растяжка и умение исполнять тройное арабское сальто помимо тренировок под улюлюканье некоторых баскетболистов, которых страсть как хочется в идеале ударить чем-то тяжёлым, чтобы имели совесть не заглядывать чирлидершам под юбку.       А ещё прекраснее было бы сбить всю спесь и отправить на другой континент, чтобы на глаза не попадались так часто.       Однако страннее всего получать на себе внимательные взгляды друга, выжигающие на правой половине тела чёрные дыры, улавливаемые именно тогда, когда совсем того не ждёшь, а просто хочешь, наконец-то, поесть, закинуть трясущиеся от напряжения ноги одну на другую и немножечко поныть в крепкое плечо, бурно жестикулируя о произошедшем на тренировке.       Всего лишь гогот бешеных гусей и летающие по спортивному залу мячи, один из которых угодил в Стеллу, в тот момент совершающую сальто назад, но что-то пошло не так. Упала, очнулась — сотрясение, пинок в больницу под всеобщие и тренерские крики, причитания Кафки и проклятия пострадавшей в адрес «криворукого скота», то есть Келуса, не рассчитавшего силу: у его двойняшки средняя степень тяжести и отстранение от тренировок почти на три недели.       Как итог, свободные сорок минут времени и всё тот же пристальный взгляд Дань Хэна, выжигающий в процессе рассказа ещё больше дырок, что начинает нервировать, и Мэй ничего лучше не придумывает, как легонько пнуть носком кед чужую лодыжку и пресечь попытку потянуть за собранные в небрежные пучок локоны.       — Засранка, — констатирует Дань Хэн, опираясь локтями на стол и поправляя очки на переносице. — Веселые у вас тренировки. Крышесносные.       — Ты меня всё равно любишь, дорогуша, — Мэй широко улыбается, перегнувшись через стол, и касается ладонью тёмную отросшую чёлку, слегка задевая чётко выраженные скулы тыльной стороной ладони и заправляя мягкую прядь за проколотое ухо. Привычка, взятая за основу в процессе времяпровождения, не несущая в себе никакого подтекста и романтики, хотя, вероятно, со стороны они выглядят женатой парочкой. И это так тупо.        Однако это в миллион раз лучше продолжавшейся переписки с Цзин Юанем, присылающего то свои фотографии разной степени откровенности, то тупые картинки (смешные, но ему лучше об этом не знать), то своего кота, обожающего царапать ему ноги и лезть с недовольной мордочкой во время фотографирования.       Питомец нравится ей больше хозяина. Его хочется обнять и потискать, а в баскетболиста кинуть тапкой и выставить под дождь, лишая еды и возможностей попасть в тепло.       Хотя ей это не мешает поставить на аватар в переписке Цзин Юаня, на чьём плече, растянувшись во всю длину, устроился белоснежный мейн-кун, в чьём золотом взгляде читается откровенная усталость, разделяемая целиком и полностью.       — Не скрываю, что иногда мне хочется задушить тебя и сказать, что мне тебя просто подкинули.       — Хамло, я для тебя всё, а ты… Всё, развод и девичья фамилия, — потирая рёбра, куда пришёлся не очень приятный толчок локтем, Мэй морщит нос и показательно обиженно отворачивается, делая вид, что Кафка, накрашенная ярче обычного, через два столика от них и Бутхилл, жонглирующий тремя яблоками, интересуют её больше синяков под глазами Дань Хэна, скрываемых за солнцезащитными стёклами, бледнее обычного кожа и явные проблемы. — Какие сплетни на этот раз гуляют? Кто кого натянул, сколько натолкал за щёку сюрпризов и подарил разноцветный букетик?       По поджатым губам и тому, как Дань Хэн с преувеличенной заинтересованностью разглядывает палочки для еды, одна из которых воткнута в середину горки из спагетти наподобие мачты тонущего в томатном соусе корабля с разбросанными по тарелке ошмётками котлеты, что кажется зрелищем жалким и своеобразным проявлением пародии на эскапизм лишённого эстетики повара, можно понять не так далеко ушедшую в поход за фаллосами правду.       — Практически, — Дань Хэн устало трёт виски, всем видом показывая откровенное недоумение окружающими его идиотами. — Вульфи меня спросила, что мне нравится больше: «плюс» или «минус», а для чего — не уточнила. Я ей калькулятор что ли?       — Ага, транспортир. Во все стороны тоже вертеть можно круглыми сутками, — Мэй слышит в собственном голосе саркастические нотки. — И что ты ответил?       — Что я гуманитарий, но знак «равно» люблю больше.       — Красавчик, — опустив голову, она не сдерживает смех и хлопает Дань Хэна по плечу. — Но ты же понял, в чём была подковырка вопроса?       — Именно поэтому я дал такой ответ, — по лицу студента с лечебного расплывается широкая улыбка, а в зрачках среди проблесков изумрудной глади можно разглядеть прыгающих бесенят, что само по себе явление не частое.       — Моя ж ты прелесть.       Проворковав это, Мэй повторяет действие друга и касается его тёплой макушки, где играющие друг с другом солнечные блики переливаются, пытаясь показать этими действиями, что действительно скучала по такому другу: саркастичному и ворчливому, обеспокоенному гуляющими сплетнями вокруг него и капитана слухами, кому такого рода вопросы осточертели настолько, что готовность выть и лезть на стену превышает желание доучиваться этот год, в чём она с ним солидарна как никто другой.       Лин порой поражается, откуда у людей такая безграничная фантазия и столько времени на задавание неуместных вопросов, прикрывая всё это обычным любопытством. От него вообще-то животное сдохло и носа лишились на базаре, неужели кто-то также хочет?       Кому-то всерьёз интересно знать все подробности чужой личной жизни? Чтобы прийти к выводу, что скучно живётся и натянуть сову на глобус. Других вариантов не наблюдается, как бы ни старалась выявить, чем руководствуются распускающие слухи первокурсники, когда открывают рты и выдают что-то вроде неудобных вопросов, на какие ответы давать не хочется. И не из-за того, что стыдно — это чувство давно затолкано в долгий ящик и не вылезает оттуда до лучших времён — правда лучше не сделает никому.       Погода не изменится, не поменяется руководство колледжа, курс доллара не прекратит на фондовом рынке скакать ужаленной в мягкое место проституткой — никакой стабильности не предвидится от чистосердечного спала ли когда-нибудь Мэй Лин с Цзин Юанем хотя бы раз и жалеет ли об этом одна из сторон.       Это было давно и не правда, и вовсе никому не понравилось. Возможно, ей не понравилось вдвойне. Или это просто наглая ложь, совсем не давящая на виски одномоментно с мигренью, провокация, чтобы взорваться и как на духу вывалить, от чего же такая причина для холода в сторону баскетболиста и почему она так ебёт кого не нужно.       Многим учащимся хочется казаться круче, чтобы быстрее найти друзей, влиться в компанию известных ребят и получить свою минуту славы, а для этого лучший способ — вечеринки, устраиваемые старшекурсниками для веселья, куда приглашаются все знакомые и не очень, мешаются друг с другом, и трудно в такой толпе различить что-либо.       Мэй повезло лишь её знакомством с Кафкой, с какой на тот момент учиться доводилось все одиннадцать лет. С Кафкой, посещающей все молодёжные сборища, где можно выпить и расслабиться, она и оказалась на вечеринке старшего брата Цзин Юаня, известного на весь район размахом своих тусовок, куда мечтают попасть многие, и Лин не исключение.       Когда задница просится на неприятности, в крови бушуют гормоны и цветёт в душе юность лепестками подсолнухов, трудно думать о последствиях заранее. Мэй чётко помнит бьющий по вискам бит и качающий тело бас, под который отплясывала в гостиной, не стесняясь несоответствия местным нарядным девчонкам: кроссовки и спортивные штаны с безразмерной футболкой, просто потому что сказала тогда матери, что останется у Дань Хэна с ночёвкой и будет заниматься математикой, включённой в список дисциплин.       Какая же это была глупая отмазка, чёрт возьми.       Но эта красотка была горячей, словно с порно-постера, да…       Помнит, в подробностях, пытающееся пристроиться к ней сзади чьё-то массивное тело, трущееся об неё, и упирающийся в поясницу стоящий колом член, вызвавший панику от нежелания быть нагнутой по пьяни на глазах у ещё более пьяной толпы. До сих пор свежи воспоминания о попытках избавиться от навязчивого кавалера, грубую хватку на руке и на губах, и собственное тело, прижатое к стене в одной из спален коттеджа.       О дрожи, сковавшей внутренности и яростном сопротивлении Мэй тоже помнит, словно вчера, как и о своём спасителе, выставившего за дверь того придурка, облобызавшего ей всю шею до желания вымыть себя как снаружи железной губкой, так и изнутри.       Естественно, Цзин Юаня грех не помнить. Такого обходительного и кажущегося искренне обеспокоенным случившимся, раз не отходил от неё и до конца вечеринки был рядом в качестве моральной поддержки. Даже разговорились, лишь бы убить время и не думать о случившемся, забыть, вытесняя одно плохое воспоминание тысячью хороших.       Цзин Юаня, с кем Мэй танцевала в его комнате бессмысленный вальс под саундтрек из мультсериала непонятно с какой целью, Лин запомнила с того вечера не размазанным разбитым калейдоскопом, а полноценным фрагментом мозаики из десятков и сотен составляющих, отпечатавшихся в памяти приятной дрожью от широкой ладони меж лопаток, пока на его плечах покоились подрагивающие пальцы от нервов, успокоенные предложением «покурить, чтобы легче стало».       И на тот поцелуй-то, дура, ответила, запуская пальцы в длинные разлохмаченные волосы и притягивая парня ближе до зуда в конечностях, потому что алкоголя слишком много в крови — все восемьдесят восемь градусов .       Или Мэй действительно нужна была разрядка с кем-то более приятным и хотя бы знакомым, чем тот тип, чьё имя и внешность не всплывёт в памяти ни разу. Нечто большее, чем просто касание губ и запущенный в рот кончик языка, дразнящий нёбо и кончик её собственного до первого стона, последующего седлания крепких бёдер и его ладони, скользнувшей под резинку её штанов и коснувшейся влажной промежности.       Дальше — только чёрные дыры перед глазами и собственные крики удовольствия в ушах вместе с глупостями, срываемыми с губ Цзин Юаня сквозь поцелуи. Точно о том, какая она податливая и приятная, и почему он не понял этого раньше, иначе бы не бегал ни за кем другим, пока ронял на постель, закидывая её ноги на плечи, заменял пальцы членом с раскатанным по нему презервативом и с каждой фрикцией выбивал из лёгких хриплые вздохи с его именем на устах из пересохшего горла.       Или просто послышалось. Или показалась. Или ей давно пора провериться на наличие зрительных и голосовых галлюцинаций, возникающих под делирием и приложенным к нему стрессом, охватившего вновь уже после секса, какой можно было бы назвать потрясающим, если бы не вытекающее из этого громадное «но».       Мэй точно для себя решила, что произошедшее не имеет смысла, поскольку утром выяснилось, что всё было лекарством от стресса, да и не вспоминать чужие слова было бы проще.       Ни как добиралась до Дань Хэна, будучи всё ещё под воздействием шотландской водки, ни грациозного полёта беременным пингвином через порог чужого дома и стёсанной кожей на коленках на глазах ошарашенного друга, спросонья мало что понимающего, но дотащившего до кровати, как и подобает человеку с совестью. Никаких лишних вопросов с кучей таблеток и антипохмельным супом после, но внимательные глаза с болезненным пониманием в памяти отпечатались.       Мэй очень благодарна другу за молчание, и тогда что-то сломалось в ней особенно сильно, выработавшись железной позицией «Не поддаваться Цзин Юаню, каким бы секс с ним классным не был» — это на один раз, а дальше они разойдутся кораблями в бескрайнем море и всё будет по-старому. К ней будут клеиться другие парни, она даст шанс одному, кажущемуся адекватнее остальных, что будет очередным заблуждением, а баскетболист продолжит менять красивых девчонок будто назло ей, специально играя на пожёванных нервах.       Никакой стабильности в кратковременном удовольствии. Есть риск заработать ещё больше мигрени, стать зависимой от секса с этим человеком, разочароваться и смотреть со стороны, понимая для себя, что топиться в этом пробудившемся от спячки невыносимом чувстве будет долго.       Цзин Юань не её смысл, не её константа, но тогда почему что-то болезненно ёкает при взгляде на него и проваливается вниз? Ответ прост: Мэй ставит на острое респираторное заболевание и заталкивает в дальний ящик ко всему остальному хламу, самое место которому на помойке, ловит взгляд баскетболиста на себе и посылает ему средний палец вместе с яблочным огрызком, целясь им в лоб, но попадает в приоткрытый рот.       Случайно, естественно.       И это тихий ужас, скручивающий в приступе громкого неконтролируемого хохота на глазах у доброй половины собравшихся в кафетерии студентов, за чьи уши ответственность она не несёт, упираясь локтями в столешницу и закрывая рот ладонями, стараясь быть чуть тише.       Не выходит. Смех сдавливает лёгкие и заставляет кашлять, а щёки не горят со стыда из-за того, что всё равно на то, что подумают другие, и как на неё смотрит Фу Сюань, выбравшая столик с баскетболистами, словно показывая свою значимость в жизни Цзин Юаня, что далеко не так, Мэй тоже не касается. Пусть хоть в глаза долбится и не впишется в дверной косяк при выходе отсюда, ей не жалко — будет приятно смотреть на синий лоб за розовой чёлкой и с трудом подавлять злорадного монстра в себе.       Не такая уж Мэй хорошая и идеальная, идущая на красный диплом, ну и что.       Телефон именно в этот момент разрывает от уведомлений, заставив замолчать на несколько секунд, открыть переписку, в углу которой светится синяя тройка, показывающая количество отправленных собеседником сообщений, и с поджатыми губами посмотреть на сидящего неподалёку баскетболиста, на чьём лице ненавистная ухмылка. Цзин Юань жестами указывает на то, чтобы Мэй взглянула на экран.       Проблема в том, что не очень ей хочется смотреть на свою же фотографию, присланную им. Причём неудачную, роняющую самооценку ниже плинтуса, где она, зажав сигарету меж губ, стоит со скрещенными руками на груди и смотрит на него, как на последнего садиста в мире. Можно было посчитать это эстетикой, но ей не нравится, что получилось в целом. Ни изгиб губ, ни поднятые в недоумении слегка нахмуренные брови, которые давно пора подкорректировать, ни потрескавшийся кирпич стены на заднем плане. lil meow: И зачем это мне надо?мудозвон: просто хотел сказать: ты секси, когда злишься, кисунь ;) lil meow: Рада за тебя, но не от всего сердца. мудозвон: у тебя опять настроения нет: ( lil meow: Допустим.мудозвон: так сейчас поднимем! лови красоту! [вложение]       Только этот идиот догадается прислать ей себя голым. Стоп. Мэй трёт глаза и щурится, надеясь, что это внезапная галлюцинация или обыкновенная рассылка от сайта знакомств для поиска партнёров для практик БДСМ, но нет: Цзин Юань всё у того же зеркала в собственной комнате, одна рука напряжена и поднята чуть согнутой, демонстрируя развитую мускулатуру и то, что на тренировках он ворон не считает, а всё остальное ниже пояса целомудренно прикрыто тумбой с наваленными на неё флаконами парфюма. lil meow: Ммм, прелестно. У меня упало всё, что отсутствует. мудозвон: эй! все девушки говорят, что я секс-бомба… lil meow: Они тебе пиздят. А я видела вещи и поинтереснее твоей гладильной доски ;)       Заблокировав дисплей, Мэй кладёт телефон экраном вниз и смотрит на странно притихшего Дань Хэна, в чьих глазах уже не просто бесы пляшут. Там ведьмы прыгают вокруг костра и проводят тёмные ритуалы с целью душегубства. Сглотнув вязкую слюну, чувствуя себя под прицелом такой винтовки неуютно, она кашляет:       — Что? Что не так-то опять?       — Мне кажется, или ты покраснела, хм? — щурится Дань Хэн, толкая её в плечо резче обычного, но недостаточно для появления синяков. — Не думал дожить до этого дня.       — Тебе кажется, — Мэй поджимает губы и тянет друга на себя, практически спихивая его со стула на свои коленки, и ей плевать, как это выглядит стороны и сколько ещё сообщений напишет Цзин Юань.       Краем глаза она замечает быстрое движение его пальцев по экрану, бросает на него самый убийственный взгляд из арсенала и встаёт со стула, бурча о репетиции, а Цзин Юань может только пососать.       Чтобы весь кафетерий это слышал, естественно.       — Да твою ж мать! Какие ещё отсосы, Мэй?! — слышит Лин вдогонку громкое, утягивая чуть ли не за шиворот несопротивляющегося Дань Хэна, жующего бутерброд и сдавленно хихикающего (его в целом эта ситуация забавляет), в сторону актового зала, и выдаёт в ответ не менее громко:       — У меня две матери на данный момент! Какая конкретно тебя интересует, придурок?       Какой же это стыд с берегов Испании с чередой проклятий в её адрес и пилящими затылок взглядами не хуже бензопилы.       Кажется, Мэй больше не ест в кафетерии. * * *             Нежелание сталкиваться с одним конкретным человеком одновременно оказывается цветочками, и целый суповый набор в белых больничных тапках ждёт буквально за поворотом, когда Цзин Юань, не церемонясь и вообще не стесняясь никого и ничего, начинает крутиться рядом, как самый настоящий нашкодивший щенок, выпрашивая толику ласки и закидывая сообщениями.       Глупыми, не несущими в себе смысла, но прибавляющими седые волосы и перепады давления из-за ещё большего спама похабной аморальщиной.       Это заставляет биться головой об столешницу в собственной комнате, вызывает мысль засудить его по всей строгости по какой-нибудь статье Гражданского кодекса, однако, к несчастью, законодательство не на её стороне: ничего такого баскетболист не сделал, чтобы писать заявление в прокуратуру и натравливать на него Байхэн со своими связями в юридической конторе неподалёку.       Остаётся только смириться и терпеть выходки дальше, и блокировать рука всё ещё не поднимается, да и как-то уже даже не хочется, если честно признаться. Как бы ни бесил и не вызывал странные, противоречивые чувства, зудящие на косточках, к нему можно привыкнуть и не реагировать слишком бурно, что не всегда выходит, стоит остаться одной с телефоном и подушкой, будь у которой уши — оглохла бы от громкости возгласов.       Мэй как-то чисто из вредности отправляет ему свою фотографию, прикрывая «спойлером» и подогревая на костре интерес, где, на самом деле, ничего нет, — подразнить и побесить Цзин Юаня. Однако он ни разу не попросил ничего неприличного в ответ на свои шалости, скатывающиеся в разврат, что слегка напрягает и вынуждает задумываться, что же за тараканы в его голове живут или просто выживают, не в силах бороться с бардаком в его черепной коробке. А на ней всего лишь самый сексуальный образ, какой только можно придумать, а не предполагаемый кружевной комплект, кружащий голову: мягкие пижамные штаны с котятами, идущая к ним комплектом толстовка и натянутый на половину лица капюшон, закинутые ноги друг на друга на письменном столе в тапках в виде огромных лап йети. Да и привычные поднятые пальцы в небезызвестном жесте, намекающем, куда Цзин Юаню стоит пойти и не надо путать это с приглашением в кровать. мудозвон: а с фантазией у тебя всё в порядке (⁠⊙⁠_⁠◎⁠) у меня теперь руки болят…       К этому всему могут посыпаться шутки про «передёрнуть», но Мэй от них отбивается, как может и умеет: сыпет сарказмом всякий раз, как баскетболист появляется в поле зрения, смеша этим и Кафку, выбравшую быть счастливой (или ненормальной — променять женскую компанию на спортсменов без правителя в черепушке), и Дань Хэна, перемахнувшего за столик к Блэйду, — кидает в со-капитана сложенные в оригами салфетки с завёрнутыми там пауками в надежде на малейший испуг и понимание жирнейшего намёка, наконец-то, отмотаться от неё подальше.       Пауками ручными, естественно, почему-то вызывающими у Цзин Юаня лёгкую улыбку, подбрасывая мысли об отсутствии инстинкта самосохранения и серого вещества. Стискивая зубы до скрипа и еле сдерживая проклятия, Мэй приходится смотреть со своего безопасного места — с привычного столика в самом углу, ведь быть одной не так уж плохо, когда у лучшего друга что-то наклёвывается с парнем мечты, — как он, улыбаясь до появления лёгких ямочек, наблюдает за ползающими по его ладони гигантскими восьмилапыми «прелестями», не обращая внимание на необычную гробовую тишину в кафетерии, нарушаемую лишь вибрацией чьего-то телефона.       И это бесит до ужаса так, что хочется плакать и не видеть этот проклятый социум месяцами и перейти на дистанционное обучение, которое ей никто не позволит, но помечтать же и подумать об этом не запрещено законом. Цзин Юань всё ещё раздражает до зубовного скрежета, каждый взгляд в его сторону — невыносимая пытка, удар меж рёбер ржавым штырём и какое-то тягучее чувство ползущих по основанию фасада трещин.       Следующие две недели Мэй ощущает странную апатию и раздражение, срывающее тормоза и пошатнувшее прежнее спокойствие, вместе с остатками гордости теперь закапанное на тридцать метра под землю к предкам, наблюдающим за её потугами с того света и явно закатывающим глаза.       Долбоебизм, оказывается, заразен, и уж в таком случае лучше сидеть одной в кафетерии за любимым столиком и подавлять в себе зачатки злости, возникающей от взгляда на Цзин Юаня, улыбающегося очередной студентке слишком сладко, неестественно, больше показательно. Это не ревность — это нервное перенапряжение и последствия бессонницы, от которой не помогает ни чудо-чай на травах с родины Байхэн, ни новомодные седативные. От хихикающих со-командниц за соседним столом передёргивает не меньше. Тянет на постоянке выблевать на чужие штаны это жалкое подобие, зовущееся «блинчиками», если ещё хоть раз кто-то и подойдёт и спросит о якобы ссоре с Цзин Юанем и всё ли у них хорошо в отношениях.       В отношениях, чёрт возьми. Хорошо, однако, придумали, пустив ещё одни крылатые качели из сплетен по колледжу, что служит просто наипрекраснейшим поводом послать всех далеко и надолго, уехав в Лас-Вегас к Авантюрину, с каким всё ещё сохранены хорошие отношения со школьных времён. С ним, с картёжником, можно хотя бы не беспокоиться об учёбе и месте проживания, под текилой на постоянке курить недешёвые сигары, чередуя с долбящей по вискам музыкой и палящим солнцем Оушен-Бич.       Всё просто, не будь, на самом деле, сложно что-то объяснить тем языком, какой поймут даже самые твердолобые люди в многопрофильном колледже. Их нет, отношений так называемых. Полное отсутствие и рука в помощь, правая или левая — по настроению. И вообще Мэй не обязана отвечать на такие вопросы и угрюмо молчит, уходя сразу же курить, опять же, одной, лишь изредка перехватывая в коридоре Ахерон, которой тоже необходима никотиновая доза и отдых от «орущих козявок» вокруг. С ней не так тоскливо, тишина ощущается приятным сигаретным облаком где угодно.       Или это просто усталость из-за навалившихся проектных заданий, взглянув на которые можно усомниться в психической здравости преподавателей, решивших навалить тем, где материала с ладошку и никак не наберётся шестидесяти страниц. А потому и приходится выкручиваться и вертеться ужом на сковородке, чтобы не впасть в апатию и не слечь с мигренью на больничный: поднимать старые контакты студентов, у кого так или иначе могло что-то похожее остаться, что облегчит задачу и даст шанс выспаться.       Логично предположить, что Мэй не хватает в жизни простого двадцатичасового сна и тишины, возможности обходиться без ругани и неудобных вопросов, отвечать на которые желания нет. Или, вероятно, всё вернётся на круги своя, а на данный момент нервы шалят из-за приближающегося с каждым днём Хэллоуина и посвящённого ему концерта, где придётся выступать с Дань Хэном на потеху публики.       Со слов Кафки, от перфоманса «женатой парочки» парни станут геями и раком, а женщины — лесбиянками, и это немного успокаивает расшатанную нервную систему. Потому в день столь ответственного мероприятия всё вокруг воспринимается чуть легче благодаря поддержке капитана чирлидерш и заранее подсмотренному списку выступающих, где среди знакомых имён Мэй замечает кое-что любопытное и спешит поделиться этим с Дань Хэном, получив в ответ лаконичное:       — Молись, чтобы зрителям не понадобились тазики, куда придётся выжимать трусы.       — Сильным женщинам трусы не нужны, — стараясь отшутиться и окончательно прогнать напряжение, Мэй поправляет волосы, собранные в два хвоста, завитые кудряшками кончики которых щедро залиты розовым и голубым пигментом. Для попадания в образ роковой Харли Квин, чей личный псих окончательно спятил, или она сама не так далеко от него ушла: в ход пошёл массивный чокер, сдавивший шею достаточно для возможности дышать, к которому ещё прилагаются красные атласные ленты.       Остаётся только надеяться, что за них не будут сильно тянуть и не придётся заканчивать концерт асфиксией.       — Вообще без трусов? Класс. Превратим «лёгкий» танец в порнографию, и тогда Блэйда придётся откачивать, чтобы на игру с Центральным он хотя бы выполз и меня заодно не сожрал. И тебя. За то, что конечности свои распускаешь тут, — Дань Хэн фыркает, посылая ей через зеркало полный уверенности взгляд, заставивший улыбнуться чуть шире и прижаться к тёплому боку, и обвивает её талию рукой. Достаточно крепко, чтобы расслабить и отдаться процессу сборов и нанесению финальных штрихов.       Трудно сказать, чья именно это была идея с выступлением на Хэллоуин в соответствующих образах, тем более — с танцем, ведь Дань Хэн перестал ими заниматься ещё в выпускном классе. Пришлось очень сильно попотеть, чтобы все связки выучить и создать единый, слаженный, бесперебойный механизм, благодаря которому зрители погрузятся в историю Харли Квин и Джокера, чьи волосы залиты не столько тремя слоями оттеночного бальзама болотного оттенка, сколько лаком с блёстками.       И теперь они рассыпаны по всей раздевалке, служащей некой гримёркой для выступающих студентов, где, судя по разбросанным вперемешку вещам по разные стороны, словно взорвался диско-шар и погрузил в безумную атмосферу лёгкого опьянения. Однако Мэй на такие вещи внимания не обращает, первым делом дорисовывая в области чужого рта поверх белого грима подтёки и рубцы, и только затем заканчивая чёрными точками родинок на своём мертвенно-бледном из-за тонального крема лице.       Хочется не просто с «огоньком» выступить и утереть нос некоторым выскочкам, считающим Дань Хэна зашуганным лузером, не способным удивлять. В первую очередь — получить удовольствие и не задумываться о прошлых неделях, словно обошли стороной бессонные ночи, нагромождения проектов один на другой, а крутящийся рядом Цзин Юань — нездоровая галлюцинация, место которой на свалке из мыслей подальше от здравых ростков.       Однако не получается отчего-то списать всё на стресс, недосып и недотрах с Волан-де-Мортом. Глаза золотые, с серебристыми каплями вокруг зрачка, в памяти отпечатываются до колких мурашек, расползающихся от предплечья к шее под шумок бьющегося сердца за рёберной дугой.       Мэй кусает губы, метнув взгляд в зеркало на собственное отражение, морщится, поняв, что половина красной помады теперь во рту, откладывает в сторону телефон, где на экране высвечивается сообщение от баскетболиста. Очередное, с пожеланием удачи и кучей стикеров.       Как бы ни ругалась на саму себя, ни обещала держать на расстоянии, а к выводу пришла неутешительному — общение с Цзин Юанем не вызывает такой сильной пассивной агрессии, но ворчать на него старушенцией с деменцией ей не мешает совершенно даже с отправлением собственных фотографий сугубо добровольно, что перерастает в нездоровую привычку из полотен сообщений.       Переселить себя и удалить рука так и не поднялась, оставив его вместе с разбитой дружбой на дне океана.       Каким-то образом баскетболист забирается в душу, а не пытается проникнуть в ширинку любимых джинсов, завязав с обилием сальных шуточек, но «кисуней» называть не прекращает. Мэй невольно отпечатывает в памяти все привычки и вкусы, осознавая, что какие-то вещи неизменны с возрастом, а какие-то тонут во временных рамках, преобразовываясь в нечто новое. Зачем-то ловит себя на том, что ей искренне это интересно, и болтать с ним можно бесконечно, прямо как в старые добрые. Всё ещё не теряет надежды стать рокером как Мэнсон — кожаные штаны да плётки прилагаются комплектом, как и расписанная лакированная гитара в углу — Мэй смешно представлять это безобразие на трезвую голову, чего уж говорить про пьянки. Она делает пометку для себя, что он ненавидит гуаву, имеет аллергию на запах лилий, поэтому избегает эти цветы и дарит девушкам только пионы, и обожает кошек, а у его белоснежного мейн-куна кличка Мими, и она жуткая собственница. патлатая псина❣: прямо как ты, кисунь, раз всё ещё терпишь такого засранца как я я знаю, со мной не просто и девчонок я менял часто, о чём жалею. настопиздило. и держать в себе настопиздело. только недавно начал понимать, что вёл себя по-свински. это мало что изменит, да и мы уже переспали. по пьянке тогда, ты ведь помнишь, да? конечно, ты помнишь. по глазам я тогда заметил, что тебе утром было неприятно. я струсил, не хотел усложнять и так сложные отношения, но сам не понял, как всё испортил ещё больше. и в школе я лишил тебя высокой оценки тогда, и нашей дружбы. прости, Мэй, правда прости.       И это что-то ломает в ней с громким треском основания возводимой крепости. Искренность, читаемая в написанных строчках, пробивает дно, и Мэй сама не понимает, почему именно сейчас прорывает плотину, сдерживаемую так долго, а какие-то несколько слов застилают глаза слезливой пеленой, что, к её ужасу, стекают по щекам, размазывая убитые сорок минут на макияж.       И, кажется, это пугает Дань Хэна, понявшего сразу, что что-то катится в огромные глубочайшие фаллические дали, где нагнут уже их, хотя должно быть наоборот.       — Ну-ка не реви, а-то соплями подавишься, — устроив ладони на её плечах и слегка сжав, он разворачивает Мэй к зеркалу, прижав спиной к своей груди и устроив подбородок на её макушке, возвышаясь на несколько несчастных сантиметров, из-за которых возникает чувство нахождения в защитном тёплом коконе. Дань Хэн волнуется, и это знание делает ещё хуже. — Дыши, успокаивайся, нам выступать после Ахерон и Лебедь. Ради меня, Мэй-Мэй.       Зажмуриваясь, Мэй прячет лицо в изгибе чужой шеи, где самая сильная концентрация запахов, делает вдохи и не может надышаться. От друга веет хвоей и чем-то морским, играет на рецепторах горько-кислым и отдаёт в пазухи неприятным зудом. Слёзы высыхают мгновенно — термоядерный парфюм с остатками грима вызывают чесотку.       — Какой же он… кошмарный, — выдохнув, она касается его ладони и сжимает кончики пальцев. — Убийца моей нервной системы! Придушу его подушкой обязательно…       — Я знаю, знаю, — Дань Хэн улыбается и дотрагивается губами до её виска. — Так и напишем на надгробии Цзин Юаня: «Убил нервную систему Мэй, за что и поплатился». Закопаем его за колледжем, а Байхэн отмажет, не переживай.       Хохотнув от реплики, Мэй расслабляется, а мир не кажется таким уж ужасным. В ушах стоит белый шум и послевкусие всхлипов, из актового зала доносятся хлопки, адресованные выступающим, означая необходимость поторопиться, а о баскетболисте и его сообщении можно подумать уже после. Не сейчас и не здесь — она протискивается ближе к сцене, откуда обзор лучше и слышимость на высоте, и удобство выйти и не замешкаться в проходе, создавая неприятный затор, способный спровоцировать новый поток ссор и возможную драку.       В этом году постарались на славу с костюмами и декорациями. Мимо снуют наряженные во всякую нежить студенты, начиная вампирами и заканчивая обмотанными в простыни, с нарисованными глазами вокруг прорезей для видимости, наподобие призраков, кто-то только занимает своё зрительское место. В тусклом ощущении выделяются ползущие по стенам пауки-крестовики с пушистыми лапами, прикреплённые к гирляндам со скелетами, чьи черепа светятся всеми цветами радуги. Это не переплюнет неоновую подсветку в виде тыкв, надписей «Сладость или гадость?» и «Счастливого Хэллоуина!», на которые с потолка свисают фонари-вороны, а по боковым сторонам зала горят светильники в виде восковых свечей на потёртых канделябрах.       В ожидании своей очереди Мэй засматривается на выступление двух знакомых студенток, наряженных в винтажные корсетные фиолетовые платья и миниатюрные шляпки, наподобие остроконечных, на голове держащихся за счёт заколок-невидимок сбоку. Ведёт в этом танго Ахерон, хотя инициатива была у Лебедь, оказавшейся в невыгодном положении из-за напористости своей девушки, в чьих движениях струится уверенность в ритме композиции из «Мулен Руж», под которую с каждым шагом у её партнёрши взлетает юбка до бёдер, а спина, стоит им прижаться друг к другу, выгибается сильнее и сильнее, словно сломается вот-вот .       От дуэта веет страстью — те самые глаза в глаза, ладонь в ладонь, и это навечно. К ним прилагается затаивший дыхание зрительный зал, за каждым жестом следящий жадно, готовый облизываться от чарующих жестов и взмахов длинных ног, закидываемых на талию Ахерон.       Лебедь в очередной раз хвастается чудесами растяжки, очевидно, и напоминает, что это — её девушка, так и кричит всем языком тела, что ловить на этом празднике жизни нечего. Ничего нового. У них давно царит прямая, как рельсы, стабильность, букетно-конфетные периоды чередуются с яростными ссорами и с не менее бурными примирениями, о которых весь колледж в курсе, но уже как-то привычно наблюдать за вакханалией в устоявшихся с первого курса отношениях.       К концу их выступления приходит осознание, что сейчас начнётся собственная минута славы, и в грязь лицом упасть никак нельзя. Мэй впивается в ладони ногтями до следов-полумесяцев, приходя в себя, осматривает Дань Хэна с ног до головы в поиске торчащих ниток или других несовершенств и не находит ничего из этого, молчаливо радуясь несколько секунд.       Пиджак оттенка индиго на парне прикрывает кремовую водолазку с глубоким вырезом, обнажающим кокетливо блестящую от пота и хайлайтера кожу и косточки ключиц, белые джоггеры со свисающими с пояса цепочками свободно смотрятся на ногах, при этом облегая изгибы бёдер, уходя в ботинки под тон рубашки. Мэй восторженно присвистывает: Дань Хэн выглядит не просто потрясающе — объективно такого хочется облизать с ног до головы, запечатлеть на плёнке со всех ракурсов и повесить в Лувре, но за это от капитана точно достанется. В то время как на ней самой схожий образ, полностью чёрный, если не считать наличия под пиджаком разодранного топа, специально заляпанного красной и синей краской и шитого чёрными грубыми нитками под грудью и на животе.       И вовсе это не страшно. Кое-кого из них вовсе не трясёт, а каждый шаг на сцену под внимательными взглядами зрителей, среди которых в первом ряду оказывается Байхэн, вовсе не походка по битому стеклу с привязанными к ногам гирями. Никакой боязни сцены нет — впервые за долгое время выступление дуэтом, и само наличие этого факта слегка нервирует, и не хочется даже думать о том, как пройдёт этот перфоманс, а лучший друг — Мэй надеется — всё же не задушит её лентой, одну из которых Дань Хэн обвязывает вокруг её запястий, перекрещивает на локтях и закрепляет на кольце чокера, как на собаке, чтобы с началом песни — тяжёлых мужских вдохов — потянуть за концы атласной ткани и притянуть к себе под первые строчки.       И это только начало подготовленного безумия, от которого сбежать не получится — только вперёд. Резко, до боли, сдавить её плечи, пробежаться пальцами по шее и провести по ней носом, отталкиваясь и дав Лин возможность подняться лишь для того, чтобы каждое движение напротив зеркалить, пропуская концы ленты через пальцы, выделяя её подобием флага — предупреждения об опасности.       Не думать о том, как это выглядит со стороны и с каким недоумением смотрят преподаватели в те моменты, и как расширяются глаза Цзин Юаня, стоит Мэй скользнуть по груди Дань Хэна ладонями, прижавшись к нему сзади, и внезапно — для ахнувших зрителей — вжаться ртом в основание шеи, размазывая по чужой коже и собственному лицу помаду в подобии кровавых разводов.       Момент, когда я закрываю глаза, я вижу только красные огни.       Нравится до безобразия в такие моменты отключаться от разума, мысли отправляя в свободный полёт подальше от головы и не оставляя места сомнениям. Нравится адреналин, кипящий по венам, глоток свободы и возможность прожить не свою жизнь, а любимой героини, приглянувшейся с экрана ещё в далёком подростковом возрасте. Нравится отпустить себя в свободный полёт, окунаясь в привычную стезю хореографических элементов, пропустить через тело волны мощнейшего ритм-н-блюза и ощущать себя на седьмом небе от перманентного счастья.       Некогда думать о драме в жизни, о возможной пафосности и развратности в своих движениях — глупец здесь тот, кто сексуализирует танец, направленный на рассказ истории о маньяке и жертве, о двух безумцах, утонувших друг в друге без остатка, как Харли удерживает Джокера от падения с высоты, с положения лёжа упираясь ладонями меж его лопаток, в то время как он сделает всё для её срыва вниз, ставя девушку на одно колено и снова вплетая в её запястье ленты, показывая тянущуюся неразрывную связь.       Просто не могу оставить тебя в покое.       Кажется, в этом есть своя тёмная особая эстетика, и Мэй в полной мере осознаёт, что проживает всё на сцене лучше чем на репетициях, делая жесты резче с ускорением песни к самому концу и перехватывая инициативу на себя настоящей Харли Квин, загнавшей личного маньяка в ловушку. Каждый взгляд зрительного зала на себе ощущается микроиглами под кожей, но один конкретный, глубокий, цвета жжённого сахара, отпечатывается сильнее всего и вызывает дрожь и при отсутствии тесного контакта.       Тупой качок, заставивший её плакать перед таким важным выступлением!       Мэй кружит вокруг парня, извиваясь змеёй всем телом, не отрывая взгляда от родного-чужого лица, искривлённого в рваной улыбке безумца, одним прыжком оказывается за его спиной, цепляясь за предплечье отчаянно-нежно и резко, для себя несвойственно, толкает вперёд.       На колени, как когда-то было с ней, в прошлой жизни, да и не правда, перед баскетболистом.       Отдышаться не даёт возможности — не по сценарию, с глухим смешком, не перебивающим биты, запрокинув голову, словно естественно безумие теперь, злосчастные ленты затягивает на шее Дань Хэна и приближается, возвышаясь над поверженной фигурой победителем по жизни, хотя на самом деле проиграла давно, ещё в тот момент, когда сердце вручала другому.       Чёрт, неужели всегда так будут ключом бить эмоции? Такое ощущение складывается, словно вся жизнь перед глазами проносится кадрами заевшей в фотоаппарате чёрно-белой пленки, а тело оживает, возвращаясь в прежнее состояние, будто не было трёх минут позора перфоманса. По ушам бьёт подбадривающий свист и громкие аплодисменты, отпечатывающиеся в барабанных перепонках набатом. Сквозь красно-белую адреналиновую пелену перед глазами Мэй ощущает себя прожёванной и выплюнутой, но одновременно с этим довольной. Наверное, никто действительно не ожидал, что Дань Хэн настолько вживётся в роль и вообще станцует так, что челюсти окажутся под стульями. И это даже немного обидно. После многие разговоры о нём точно утихнут, но зато появятся другие, более безумные в своей нелепости.       С этим придётся только смириться и плыть по течению.       Кроме Кафки, естественно. Ей мало слухи волнуют — плевать с высокой башни на то, что болтают крысы за спиной у кисы. Довольная, как наевшаяся сметаны кошка, чирлидерша приветствует их с широкой улыбкой и утаскивает со сцены в раздевалку, суетясь вокруг и помогая сбросить тяжесть обуви и аксессуара на шее, заботливо расстёгивая кожаный чокер.       — Я же говорила, — сияя ухмылкой на винного цвета губах, Кафка одаривает Дань Хэна хлопком по плечу, заставив поморщиться. — Все парни становятся раком, а девушки — геем.       Реплика оставляет после себя забавное послевкусие лёгкости, ослабляя напряжённую пружину в воздухе, и остаток вечера потому проходит в состоянии эйфории и полной расслабленности, погружающей с головой в праздник. Мэй окунается в волну этого чувства и не вспоминает о насущных проблемах, занявшись тем, что отлавливает в толпе фиолетовую макушку мачехи, не упуская возможности сфотографироваться с ней в образе Харли. Рядом с Байхэн теплее обычного, тоненькие аккуратные руки обнимают за плечи, окружая флюидами настоящего, неподдельного счастья, какой ощущается только вблизи семейного очага.       Или когда слышишь искреннее «Я тобой горжусь» от человека, кого так боишься разочаровать, как бы не убеждали в обратном и не уверяли, что, несмотря на жизненные неурядицы, ничего не изменится. Она так и останется солнцем для Байхэн, повторяющей несчётное количество раз о своей привязанности, и это — константа в ряду изменяющихся переменных жизни Мэй.       И в этом есть своё прелестное счастье.       Как и в разрывающемся телефоне в очередной раз за весь вечер, игнорируемом из-за отсутствия желания отвлекаться на сообщения, наверняка от того самого знакомого до жара на щеках контакта, который, признаться честно, увидеть хочется добровольно. Но Цзин Юань в окружении одногруппников со своими родителями у столика с канапе и пуншем с плавающими в нём желе в виде человеческих глаз, и Мэй подходить к нему не рискует, даже если внутри всё горит и подталкивает просто узнать его мнение о выступлении, словно это действительно важно. А может, важно на самом деле, просто не понимает этого пока. Обычно о таких вещах не доводилось волноваться. Как выступила, так и выступила, ставя в приоритет только слова мачехи, матери и Дань Хэна, но в этот раз что-то идёт не так и к списку добавляется ещё одно лицо, в персональном чёрном потускнев. патлатая псина❣: вы молодцы! не ожидал, признаться честно －O－ не видел никого сексуальнее твоей Харли. хотел бы я оказаться задушенным этими лентами. или тобой, кисунь. я не шучу. рядом с тобой у меня часы встают (￣﹃￣) lil meow: Кончай уже со своим кринжовыми подкатами. Но за комплимент спасибо)       Не сразу заметив красноты собственных щёк, Мэй читает сообщения и даже печатает вежливый ответ, а не саркастический, поймав себя на том, что уши за растрепавшимися хвостами горят звездой на рождественской ёлке и встречается взглядом с Цзин Юанем, в чьих глазах виднеется неподдельная искренность, заметная на расстоянии. Ни с чем не спутаешь.       Так глубоко и пронзительно не смотрят на того, кто безразличен.        Под рёбрами хрустит подобие сердечной крошки и отдалённо напоминающее зачатками подавляемого «чего-то», пугающего совсем немного.       И Мэй собой не будет, если по привычке не покажет ему поднятый средний палец, в ответ получая воздушный поцелуй — выстрел в четвёртое межреберье слева, всё же переименовывает контакт Цзин Юаня в «фетишиста» с тем же сердечком и старается не улыбаться слишком широко, чтобы Байхэн не подумала, что у кого-то беды с головой и ей пора закрыть себя в дурдоме.       Не так уж далеко от правды. * * *       — Мэй Лин! Да остановись же ты, наконец!       Затормозив в коридоре у шкафчиков, красный цвет которых так напоминает лопнувшие от недосыпа капилляры в глазах, увиденные в зеркале с утра, и кажется до кожного зуда ярким безобразием, Мэй с трудом сдерживает зевок, толкнув за щёку язык в глухом раздражении, и зарывается в самые недра по плечи только для того, чтобы создать видимость поиска конспектов с рваными джинсами и не видеть следующую по пятам с самых ворот колледжа Фу Сюань.       Эту коротышку с экономического, метр с кепкой, жутко ворчливую, словно каждый день у неё начинается с правой пятки третьего глаза, а не со скупки всей розовой одежды в местном торговом центре, она откровенно не понимает и понимать не желает, не то что разговаривать и пересекаться даже в коридорах, из-за потока студентов сужающегося со всех сторон и не оставляющего никакого другого выбора.       Можно же спокойно отсидеть в курилке всё земельное право, наискучнейший предмет, не заснёт на котором только обладатель безграничной усидчивости, а оно у Мэй крайне выборочное и скачущее курсом доллара последние года три в экономике страны, потому сонливости к десяти утра становится будто бы больше.       Из-за отсутствия в крови никотина и присутствия там энергетика на голодный желудок, не считая ещё перехваченного впопыхах с кухонного стола бутерброда, внутри пробуждается агрессия, заставляя глаз дёргаться, а стерву — выйти погулять в направлении одной конкретной особы.       Лучше бы это был директор, чем малиново-ванильный тортик, или как там окрестил свою бывшую со-капитан, к её крику в подушку, всё же перемахнувший за столик в кафетерии прямиком к Мэй, не оставляя иного выбора, кроме смириться с вынужденной компанией. Но, к слову, без особых проявлений наглости и какой-либо тактильности, не считая моментов, когда необходимо придержать дверь в спортзал, вызваться донестись рюкзак до аудитории, открыть перед ней дверцу её же машины и вогнать в ступор от проявленного джентльменства, не замечаемого за ним прежде.       Чем больше смотришь, тем выше риск заработать сахарный диабет и разлюбить кондитерское изделие совсем, не вяжущееся с будущей экономисткой.       — Я тебя внимательно слушаю, — Мэй всё же выуживает из завала учебников и тетрадей пакет с джинсами, чтобы позже переодеться в них, не видя причин находиться на парах в форме, поворачивается к студентке лицом и внимательно осматривает её с ног до головы: все оттенки розового на ней в тон волосам режут глаза, а кислотно-малиновые колготки вызывают близкий к истерическому смех, но откровенно не до него.       Не сейчас и не при ней.       Какой смысл вести разговаривать с человеком, убеждённым только лишь в своей правоте, а иные точки зрения обесцениваются, не находят отклика и становятся «пьяным бредом, нормальные люди не станут даже о таком думать», даже с учётом того, что большинство студентов явно не мыслят также, как эта студентка, чересчур правильная во всём. Общих тем и точек соприкосновения нет никаких. Фу Сюань не разбирается в спорте, осуждает чирлидинг, потому что «вульгарщина и лишний повод потрясти перед парнями задницей в мини-юбке», и Мэй не может понять, с чего вдруг такой интерес к её персоне возник, и это напрягает ещё сильнее отменённой Кафкой тренировки.       — Хотела всего лишь узнать, сколько ещё ты будешь голову людям морочить, — скрестив руки на груди и выпрямив спину, чтобы казаться выше, Фу Сюань смотрит в ответ не менее пристально.       — У тебя с утра загадочность на максимуме или что? — Мэй понимает только то, что не понимает ничего от слова «совсем», приподнимая брови в искреннем недоумении. Когда это она кому голову морочила? Да, чёрт возьми, она даже никогда не делала ей расклад, а они в большинстве своём точны на девяносто процентов при должном настрое! — Можно конкретнее и без пафоса?       — А-то ты будто не понимаешь, — в голосе Фу Сюань появляются режущие слух язвительные нотки. — Корону надела и ничего за ней не видишь. То же мне, принцесса.       — Не поняла юмора, — захлопнув дверцу шкафчика громче обычного, Лин поворачивается к Фу Сюань лицом и делает шаг вперёд, возвышаясь над ней на целую голову будучи в кедах на плоской подошве. В обычные дни, не зная, что перед ней студентка, она бы спутала её со школьницей, но никак не выпускницей колледжа. — Ты сейчас решила просто испоганить мне настроение, потому что у тебя была неудачная неделя, а я просто попалась под руку? — после отрицательного мотания головой и чуть ссутулившихся плеч, из-за чего девушка кажется ещё меньше, Мэй издаёт раздражённый вздох, облокотившись на шкафчик спиной. Для удобства и охлаждающего кожу элемента. — Тогда объясни по-человечески и не морочь голову мне. Я с утра на агрессивном топливе и в бубен могу настучать, ты знаешь.       — Когда ты уже от Цзин Юаня отстанешь? Он тебе даже не нужен!       Неожиданность этого заявления ударяет обухом по голове, закатывает под бетонную плиту и кажется одновременно самой дурацкой вещью, какую только можно было услышать от Фу Сюань, в глазах которой Мэй видит пренебрежение, направленное в её сторону, поджатые трясущиеся губы и что-то хрупкое, слегка давящее на жалость.       Но только слегка.       Это чувство игнорируется быстро, вместе с именем баскетболиста заталкивается в долгий ящик за тысячу замков и засовов, куда лучше не лезть во избежание лопнувшего капиллярного русла под кожей, но одновременно с ним сжимается под ребром готовая вот-вот лопнуть пружина, заставляющая стискивать зубы и стараться не зацикливаться на происходящем.       Даже если тоска просачивается под кожу вместе с усилившейся тягой закурить и забыть те сообщения с концерта на Хэллоуин.       — Ой-ёй, а в чём дело? — Мэй натягивает на лицо улыбку. Ту самую, стервозную, передавшуюся от матери генетически. С ней проще разговаривать с некоторыми обнаглевшими людьми. — Вы же расстались, если я правильно помню, по твоей инициативе. Я его у тебя не уводила. Не нужно перебрасывать свои же косяки на меня, если это было обоюдным вашим решением. Ты сама его бросила, по факту.       Лучшая защита — нападение. Даже забавно с первых рядов наблюдать за тем, как губы Фу Сюань начинают трястись ещё сильнее, в лямку рюкзака на плечах до треска впиваются тонкие пальцы, словно вот-вот порвут, но нет — не та сила, чтобы осуществить физическое насилие, вывести на эмоции и сделать зачинщицей возможной драки, чего та, возможно, изначально и добивалась.       — Да, это так. Однако это не даёт тебе повода вешаться на него! Ты наивно полагаешь, что нужна ему будешь? Да Цзин Юань тебя быстро выбросит, когда наиграется! У него таких, подобных тебе, ещё одиннадцать, выбор огромный. Сегодня с одной, завтра с другой, через неделю — с десятой. Ты же пустышка, посредственность. Абсолютный ноль. Только внешностью и берёшь. Или, может, гибкостью и глоткой впечатлишь, а в остальном — такое себе! Вышла на сцену, о парня потёрлась — всё это ничего не значит! — Фу Сюань смотрит так, словно перед ней — настоящий мусор, и это нисколько не задевает. — Он с тобой сидит только из-за скуки!       Детсадовские глупости. Нужно что-то эффективнее того, что наизусть въелось в подкорку когда-то в подростковом, выработав своеобразный иммунитет к обвинениям в шлюховатости, в которой некоторые люди так отчаянно пытаются обвинить и пустить ростки сомнения.       Будто так плохо чувствовать и осознавать со временем свою привлекательность и подчёркивать её макияжем и красивыми вещами — достоинства тела. Будто плохо иметь гибкость, помогающую достаточно легко выполнять гимнастические и танцевальные элементы и не лажать на тренировках, когда это ещё и приносит удовольствие от того, что ты делаешь.       Никого, кто находится в здравом уме, волновать не должно ни чужое поведение, если оно не выходит за законодательные рамки, ни чужие решения, если они приняты осознанно, ни чужая личная жизнь.       Там же не мёдом намазано, чёрт возьми, а от выступления получили удовольствие все.       — Боже, какая ты твердолобая, я с тебя хуею, — Мэй закатывает глаза, приподняв уголки губ в чуть более широкой, расслабленной улыбке, источая вокруг себя спокойствие, уже предчувствуя вкус флюидов злости Фу Сюань, чем внутренние демоны насытятся вдоволь. — Ты видишь лишь то, что хочешь видеть, или просто слепая, не знаю. Тебя вообще ебать не должны мои взаимоотношения с Цзин Юанем. Это — только наше с ним дело, а твой поезд ушёл, когда ты предложила остаться друзьями. И, заметь, просто друзьями он быть не против и не выходить за рамки так называемой дружбы, которая в твоём случае граничит с навязчивостью. Если ты так беспокоишься, что я подаю ему какой-либо дурной пример и меня необходимо отгородить от возобновившегося общения, то напомню, что он — взрослый человек со своей головой на плечах и точно не нуждается во второй мамочке, кем ты себя так рьяно выставляешь и не замечаешь, как это со стороны крипово выглядит.       Кажется, это называется сбить спесь раньше, чем это провернут с ней, и нужно действовать на опережение. Восполнение никотина для нормального функционирования организма в течение всего дня не та вещь, какую можно легко игнорировать и делать вид, будто курить не хочется, пока всё внутри взывает расчехлить новую пачку «Ротманса», валяющуюся в недрах рюкзака.       — И да, кстати. Жопой трясти и о парней тереться правильно тоже нужно уметь. Попробуй на досуге, и быть может толика внимания перепадёт, ведь ты же так в нём нуждаешься, раз агрессируешь на меня, Фу Сюань.       Сразу заметив приоткрывшийся в попытке вставить несколько центов или начать проклинать рот, Мэй салютует Фу Сюань правой рукой и скрывается за углом, пробираясь к выходу из корпуса и кладя огромный болт на тот факт, что сейчас должна начаться вторая лекция подряд по земельному праву.       Эти не столь внезапно свободные полтора часа можно потратить на священное протирание лавочки ягодичной мышцей и порчу своих лёгких в курилке, где прямо сейчас можно спрятаться от всех проблем и забыть о происходящих странностях с кодовым «Пиздец» хотя бы на несколько мгновений.       Или пока не опустеет пачка до половины, естественно.       Или кому-то ещё не придёт в голову начать выколупывать серое вещество из черепушки по чайной ложечке, не делая этот осенний будний денёк лучше, — он с самого начала был дерьмовый.       Мэй плюхается на лавочку, решая быстро переодеться, так как осознаёт, что от курилки до раздевалки идти через целых три корпуса слишком тяжко и не очень хочется, и только потом травиться напиханными в сигареты смолами. При вскрытии патологоанатом явно удивится количеству дыр в её лёгких и толщине налёта серого чего-то, что знает Дань Хэн лучше неё, а всё равно курит. И, блять, без него дико скучно и не так весело.       Лучший друг ломает зубы о гранит науки, старательно отсиживаясь на парах прилежным студентом, пока Мэй возится со штанинами, просовывая ноги в них прямо в кедах, дабы не тратить время на шнурки и не помять задники. Опыт не пропьёшь — приобретается постоянством практики скоростного переодевания и в разной степени трезвости.       Признаться честно, сказанное Фу Сюань всё же немного давит на больную мозоль: когда числишься сначала в лузерах, что являлось поводом для насмешек и загнаться, а потом взлетаешь до элиты, в ком видят только красивое лицо, а не человека всего целиком, внутреннее составляющее игнорируя, словно хлам. Мэй просто не видит смысла подстраиваться под постулат «Все чирлидерши стервы, не способные дружить, жаждущие внимания и отношений с парнями из местной элиты», красится так, как считает нужным, одевается по собственному вкусу и встречается с кем хочет, пусть даже это часто заканчивается полным провалом.       Человек — не доллар, всем нравиться не должен, да и не угодишь каждому. Это совершенно нормально, как и ставить танец со своим просто другом на Хэллоуин. Сделав затяжку, Мэй не сдерживает смешок и вздыхает, ощущая всем телом, как с плеч тяжёлая ноша падает с каждым вдохом и выдохом, зажатая между пальцами никотиновая палочка медленно тлеет, осыпаясь пеплом на выглядывающие из-за драных лоскутов штанин коленки в качестве ещё одного странного способа прийти к релаксации.       Сквозь белый шум слышны шаги, к ментолу примешивается мужской дорогой парфюм, концентрированный и тяжёлый. Даже голову поворачивать не нужно: присутствие Цзин Юаня угадывается не столько по благоуханию ментолом и кедром, сколько по сорвавшемуся с его губ тихому смешку, от какого разливается по телу странное тепло.       Всего лишь температура и зачатки начала острой респираторной вирусной инфекции, а не что-то отдалённо на неё похожее.       Она всё ещё в стадии очевидного отрицания собственной симпатии, ну и что.       — Нестыдно прогуливать? — Цзин Юань осуждающе качает головой, скрещивая руки на груди, но в этих действиях Мэй различает поддразнивание и нотки улыбки.       — От такого же прогульщика слышу, — отвечает она кратко, откидывая в сторону бычок и запуская руку в рюкзак в поиске ещё одной зажигалки. — Я не горю желанием отсиживать второе земельное и писать конспект, который у меня уже есть. Ты сам-то с чего ушёл?       — Философия, — баскетболист морщится как от проглоченного целиком неочищенного грейпфрута, присаживаясь рядом и почти соприкасаясь бёдрами с ней, понимающей его как никто другой из-за часто мелькающей этой дисциплины в расписании в прошлом году. Достаточно нудное занятие, отнимающее время, какое можно было потратить на действительно полезные предметы. — Ищешь совесть? Всё равно не найдёшь, Лин.       Его явно забавляют её копания в рюкзаке, растянувшиеся дольше чем на две минуты, что начинает изрядно подбешивать Мэй, чья надежда покурить в одиночестве как следует превратилась в сыпавшийся возрастной песок и разлетелась по планете вместе с позитивом к окружающим.       — Она у меня хотя бы была, в отличие от некоторых, — отвернувшись в противоположную сторону, чтобы не видеть расплывшуюся по его лицу, ничего хорошего не предвещающую, улыбку, Мэй зажимает меж губ сигарету и щёлкает несколько раз колёсиком старой зажигалки, уже своё изжившей, раз никакого эффекта, кроме добавки к и без того сильному раздражению, из неё выжать не получается. — Да бляха муха!       Вдобавок к отвратительности прилагается отжившая своё дорогая пластмасса и непонятно где оставленная запасная.       — А у меня попросить ты, конечно, не собираешься. В твоём стиле, кисунь, вся такая сильная и независимая, аж иногда тошно, — вздыхает баскетболист. На лице написана усталость и лёгкое раздражение, адресованное ей, и это отчего-то греет изнутри. Цзин Юань не такой плохой, если присмотреться, раз щёлкает зажигалкой в нескольких миллиметрах от её сигареты, давая прикурить.       — Спасибо, — благодарно улыбаясь, Мэй с удовольствием затягивается и не сдерживает облегчённый стон.       — Ты это, полегче, — голос баскетболиста приобретает знакомую хрипотцу. — Не издавай такие звуки.       — А что? — требуется несколько секунд до осознания. — Упс. Неловко получилось.       Так странно ощущать себя рядом с этим парнем один на один спустя столько времени, а всех тех разговоров по фейстайму будто и не было. Странно приятно и одновременно легко, несмотря на сгусток напряжения в воздухе и осознание Мэй того, что у Цзин Юаня налицо все признаки нервозности и возбуждения, и всему виной, кажется, она.       Глупый вопрос с не менее очевидным глупым ответом и безграничная тупость.       Интересно, какова она в его глазах? Что он видит перед собой помимо яркого образа и остатков дурного настроения, в край испорченного Фу Сюань, о которой тот явно в курсе, иначе бы не отловил в курилке, ссылаясь на прогулы.       Для Цзин Юаня Мэй — нахалка и та ещё пакость, сам Люцифер, крутящий головой с двумя непривычными пепельными хвостами по бокам, толкающий упиваться внешним видом и глотать вязкую слюну, чтобы смочить горло и легче дышать прокуренными лёгкими. На ней до безобразного короткая кофта — дурацкий кроп-топ, открывающий часть цветочного орнамента татуировки, заканчивающейся выше локтевого сгиба, под белой тканью виден всё такой же мягкий плоский живот. Ноги закинуты одна на другую в этих узких рваных джинсах — запрещённое законом зрелище, заставляющее что-то внутри теплеть и шевелиться, и вовсе не хотеть вновь закинуть их на свои плечи и быть задушенным этими бёдрами, потому что фетиши никуда по истечении времени не делись.       Цзин Юань прочищает горло, стараясь не думать о её конечностях слишком много, ни когда Мэй так близко перед ним, на расстоянии вытянутой руки, так расслабленно курит, зажав сигарету аккуратными губами. У неё красивый и очаровательный рот — помнит его во всех подробностях, гибкое тело и сексуальный низкий голос с еле слышимой хрипотцой. Рай для аудиала, большую часть информации воспринимающего преимущественно через звучание.       — Так ты, — выдавить из себя нужно хоть что-то и стараться не кашлять, — собачилась с Фу Сюань в коридоре. Почему? Мне казалось, вы вообще не общаетесь.       — Так и есть, глаз б мои не видели эту полторашку в розовом, — поморщившись от упоминания студентки, Мэй стряхивает пепел в стоящую рядом банку, и снова затягивается. — Она считает, что ты со мной проводишь время только со скуки. Типа, у тебя куча запасных вариантов, а я очередная дурочка, которая повелась на твой флирт, ха-ха. Лохушка я для неё, если кратко.       Услышанное не удивляет, но оставляет после себя неприятный осадок. Ни для кого не секрет любовь баскетболиста к частой смене партнёрш, по крайней мере, до того как Цзин Юань начал теснее общаться с Мэй и перестал реагировать на флирт, на какой повёлся бы раньше, пофлиртовал в ответ и затащил в постель без какой-либо надежды на дальнейший положительный исход, ставя крест на продолжительных отношениях.       — Ты же не веришь в эту чушь, не так ли? — Цзин Юань прочищает горло, склонив голову набок к плечу Мэй, практически прижимаясь к её плечу. От чирлидерши пахнет сигаретами и чем-то сладким, отдалённо похожим на персики — щекочет пазухи, и он не сразу приходит к выводу, как тычется кончиком носа в основание тонкой шеи, а девушка перестаёт ёрзать и напрягается. — Ты никогда не была наивной дурочкой, Лин, это всем известно.       — Честно? — Мэй хмурится, но не пытается отодвинуться подальше. Это бесполезно. Да и не хочется. Такая близость не подразумевает ничего критичного, что-то, что не понравилось бы или нарушало границы. — Раньше я бы поверила её словам, ещё до того, как мы начали тесно общаться друг с другом. До того, как я узнала тебя лучше, чем когда-либо. Цзин Юань, — коснувшись его бедра ладонью, она поворачивается к нему лицом, внимательно вглядывается в расширенные зрачки, обжигая его подбородок прокуренным дыханием. — Я верю только тому, что вижу и знаю. А ты мне так или иначе дорог, хоть я и хочу тебя порой столкнуть в бассейн к пираньям и посмотреть, останется ли твоя задница при тебе. Не потому что мы когда-то переспали.       — Дорог, кисунь? — дыхание Цзин Юаня обжигает ухо, до мурашек пробирая. — Не пожалеешь об этом? Я не заставляю, не давлю и ни к чему не принуждаю       — Я взрослая девочка, — хмыкнув, Мэй не сразу понимает, как тянется к нему, сильнее сжав напрягшееся под пальцами бедро ладонью, другой рукой скользит на острый подбородок, подушечками оглаживая родинки у уголка рта. Губы жаждут накрыть это место и поцеловать, кончиком языка провести по аристократической бледной глади его кожи. — С небольшим давлением справлюсь. Кроме того, ты мне писал, что хочешь быть задушенными лентами. Или мной. Выбирай, пока акция моей доброты действует.       — Предпочитаю тебя во всех смыслах.       Пальцы Мэй слегка подрагивают, путаясь в его волосах на затылке, губы замирают в миллиметре от чужих, не менее горячих, давая выбор: отстраниться или податься вперёд — никого не заставляет тоже. Напряжение в этот момент можно резать ножом. Голос даёт петуха предательски, наливаются краснотой щёки, в самом низу живота вот-вот лопнет пружина, погружая в предвкушающий трепет последующего поцелуя.       Как тогда, в раздевалке, с той лишь разницей, что сейчас всё обоюдно и более правильно, ведь вряд ли кому-то придёт в голову заявиться в курилку во время пары и прервать.       — Лисица, — Цзин Юань выдыхает, касаясь горячей скулы носом и легонько, словно на пробу, кончиком языка слизывает бисеринку пота, ощутив табун мурашек под своими ладонями на тонкой талии. — Дразнишь меня так долго.       — Ты первый прислал мне свои нюдсы, так что кто ещё кого дразнит, — решает напомнить Мэй из простой вредности, чуть сильнее дёргая за его волосы до шипения, показывая характер и нежелание мириться с таким ответом, как бы сейчас не тянуло заняться более приятными вещами, а не болтовнёй. — И подкаты эти твои дурацкие. И сам ты — псина, лохматая и сутулая, то же мне — Казанова. То ли ударить, то ли выйти замуж, то ли убить тебя в один день — очень соблазнительные варианты.       — Какая ты всё же жестокая женщина, — сжав сильнее талию, где точно останутся следы от пальцев, Цзин Юань оттягивает мочку уха губами, чуть прикусывая кожу под сдавленный всхлип, сорвавшийся с губ Мэй внезапно для неё же самой. — Такая растрёпанная, с горящими глазами и красными щеками, даже когда несёшь чепуху этими сладкими губами, ты убийственно сексуальная киса.       — Опять ты со своими кошачьими ассоциациями, затрахал уже, — фыркает Мэй, но сразу же меняется в лице, стоит Цзин Юаню потянуть её на себя так, что ноги оказываются закинуты по обе стороны от него, на пояснице скрещиваясь лодыжками. Чувствует широкие ладони, устроившиеся на ягодицах по-хозяйски, будто бы правильно, и их место именно там, до вереницы приятных колючих мурашек, прошивших тело насквозь. Сразу же выстрел в упор, заставивший вцепиться в чужие широкие плечи в качестве опоры, опуститься на на него полностью и ощутить характерное возбуждение, натянувшее шорты, а сейчас упирающееся во внутреннюю сторону её бедра так чертовски необходимо. — Ну не в прямом же смысле, Цзин Юань!       — Нужно чётче формулировать свои желания, Мэй-Мэй, — растягивая слова напевно, издевательски медленно, баскетболист толкается бёдрами вперёд, сильнее сжав мягкую плоть, не давая девушке сказать ни слова, и впивается в чужие губы поцелуем.       Естественно, в его манере затыкать рот подобным образом и ничего не стесняться, принимая как данность тот факт, что ему отвечают не менее пылко и страстно. Цзин Юаня от юркого женского язычка на его собственном кроет не по-детски, отправляя здравомыслие пинком из черепной коробки, оставив там только пустоту и гуляющий по задворкам разума пустынный ветер. Кожа Мэй под его пальцами невыносимо горячая, тонкая фигурка своим весом на его коленях ощущается приятной тяжестью и скопившимся в паху напряжением, стоит ей начать ёрзать уже намеренно, специально сдавливать коленями бока до рычания в её губы под дьявольскую ухмылку.       Чёртов наглый рот.       У неё из разумного только возбуждение и ничего хорошего, в этом полностью переплетённые друг с другом мысли и никакой пощады. Каждое действие срывает ограничители, игнорируя время, места и обстоятельства — давно ничего значение не имеет, оставляя только руки, шарящие по телу судорожно до трясучки, губы, сминающие друг друга в давно забытом ощущении особенного вкуса, не прочь который ещё раз вкусить и задохнуться.       Но не здесь и не сейчас, когда могут застукать.       Но кого формальности волнуют? Никого, собственно.       А до конца лекции остаётся одиннадцать минут. * * *       Чаще решения, принятые в состоянии аффекта, являются самыми правильными, хоть и не несут никакого сакрального смысла, который нужно додумывать, сидеть с книжкой и переживать, что не срастётся, дебет не сойдётся с кредитом, и всё придётся пересчитывать заново, потому что невиданная глупость в виде переменных.       Секса это не касается. Интим — отдельная категория вещей, чаще не находящих себя в логической цепочке человеческих поступков. Он просто есть, он существует ради удовольствия, а не чтобы забивать голову бессмысленными вычислениями, когда ты целиком и полностью гуманитарий, не склонный к точным цифрам в принципе.       Да и вообще в такие моменты кипятка по венам лучше не думать ни о чём — провалишься в дебри и заблудишься между тремя соснами и нарвёшься на соответствующую шутку, когда откровенно не до смеха.       Умные мысли никогда не преследовали Мэй, оказавшуюся быстрее собственных тараканов в черепушке, на данный момент в которой царит кромешная пустота и топот маленьких ног на грани ритуальных танцев с бубнами под аккомпанемент счастливого трепыхания крыльев тысячи воскресших бабочек, существующих не только в качестве сравнительного элемента непередаваемых словами ощущений.       Уж точно ни когда рваные всхлипы срываются из горла и тонут в разлёте ключиц, мажутся губами о чернильные линии драконьей пасти, вбитые намертво в кожу, где-то в низу живота такая тягучая, приятная, растягивающая мышцы наполненность, а ноющая под давлением поясница, нашедшая частичную опору в прохладной поверхности стены, идёт в качестве дополнительного презента к потрясающему, но такому резкому контрасту температур, когда из жара кидает в холод, а из холода обратно в раскалённую печь.       И так по замкнутому кругу и обратно.       Полная чушь все эти расчёты и формулы, их в жизни Мэй Лин не существовало никогда. Соображать невыносимо трудно, а каждый шаг к Цзин Юаню всё ещё на задворках разума равен танцам на стёклах, среди которых до кровавых мозолей утопают ступни с привязанными гирями к щиколоткам. Не получается связать двух слов и выдохнуть. Вдох собственный тонет в густоте пара, окутавшего подступающим оргазмом тело, но оно и не нужно — ловят у самой земли, удерживая на весу, где единственная опора — это скрещенные на пояснице лодыжки, а единственный источник не умереть от переизбытка ощущений — обнажённая кожа, куда губами тычется судорожно и кончиком языка выводит узоры и прикусывает, целуя, на каждые его три счёта в ней, внутри.       С Цзин Юанем всё слишком на грани фола и так спонтанно, тягучей патокой вдоль вен приторно, до головокружения утонуть в нём не жалко и не так уж невозможно, как казалось когда-то до этого дня и прогулянных наглейшим образом пар, за что обязательно влетит, но она что-нибудь придумает или наказание с гордостью примет, как и полагает законопослушному будущему юристу.       Цзин Юань в плывущем зрении Мэй расплывчатое огромное пятно, обволакивающее со всех сторон собой и хоронящее под навалившимся весом, ощущать который уже не просто нравится — переходит в необходимость чувствовать и отдавать всю себя, принимая каждую фрикцию стонами из охрипшего горла, срывать голос окончательно и сквозь пелену слышать единственные различимые звуки шлепков тел друг об друга, заглушающих весь остальной мир за душевой кабиной.       Каждая клетка тела наполняется жаром и невыносимой сладкой болью от положения на весу, струится к сердцу, что так сильно грохочет в рёберной темнице и грозится расколоться от переизбытка адреналина с дофамином, под воздействием которых уносит её на волнах в открытое море проникающего в лёгкие вместе с горячим воздухом удовольствия, заставляющего трястись тростинкой на ветру.       Как вцепиться в него сильнее, царапая влажную с испариной кожу ногтями, прижимаясь ближе в губительной жажде слиться, стать единым целым на как можно дольше и не оставить миллиметра между телами, — Мэй надавливает специально сильнее меж лопаток, сорвав с губ Цзин Юаня шипение — лучшую музыку, усладу для чувствительного слуха, оттягивает губами красную мочку, шепча всякий бред, про который, возможно, вспомнит через несколько часов.       Слишком хорошо. Слишком приятно и много других слишком, ощущающихся прошившими эпителиальные клетки тысячью микроскопических игл. Возможно — всё это просто вещий сон, — затянуть в сумасшедший поцелуй и бёдрами навстречу в едином чётком ритме, мышцами сжимая член внутри себя до дискомфортного ощущения, и касаться-касаться-касаться так, чтобы больно и хорошо одновременно.       Чтобы прочувствовать чужую дрожь, выстрелившую в позвоночник электрическими разрядами, и задохнуться от сверхстимуляции, стоит Цзин Юаню коснуться пальцами её клитора, ускорить движения членом внутри и вдавить спину в скользкий кафель, навалившись вплотную всем телом, сжать ладонью чувствительную грудь и наброситься на неё с кусачими поцелуями, — Мэй выгибает от этого сильнее, ноги подкашиваются и трясутся вместе с пальцами, нашедшими пристанище в тяжёлых потемневших от воды спутанных прядях со-капитана, чей язык, как и раньше, способен довести до Гонконга парой движений.       Как же это сейчас необходимо чертовски, и нечем дышать.       Просто до звёзд перед глазами ощутить то самое чувство плотного жара, скатившегося по дрожащим бёдрам, рухнуть в пропасть наслаждения и никогда не возвращаться в реальный мир, в котором всё ещё дел куча, на горизонте маячит сорвавшаяся встреча с Дань Хэном, наверняка обрывающим телефон с «Где тебя носит?!», «Жду подробностей. Всех! Теперь не отвертишься, засранка» и всё в таком духе, но это отходит на второй план. Мэй от накатившей волны оргазма дуреет, цепляясь за человека перед собой всеми трясущимися конечностями.       Ни единой здравой мысли в голове. Там пустота, разбавляемая слабыми проблескам красно-чёрных бликов и ощущением полёта в невесомости на розовых облаках, и слезать с них не хочется.       — Так значит мы… а что теперь-то? — еле из себя выдавливает Мэй мучивший достаточно долго вопрос, кое-как ворочая языком и формируя связанные предложения, насколько то позволяют сорванные голосовые связки. — Мы с тобой и до этого переспали, только в этот раз получилось более правильно, что ли.       — Вот всё тебе объяснять надо, — Цзин Юань отстраняется только для того, чтобы выбросить в мусорное ведро под раковиной использованный презерватив, обхватывает обратно под бёдра, поглаживая липкую от пота кожу. Что говорит о точном принятии нормального душа, который на тысячу процентов не скатится в горизонтальную (или в вертикальную, тут уж как посмотреть) плоскость. — Тогда-то я ни о чём не думал, ты не думала и была подавлена. Не забывай, что мы ещё тогда изрядно напились.       — И натанцевались, — подсказывает Мэй, выуживая из недр памяти тот вечер, и кривит лицо, вспоминая каждую прошившую тело неловкость и то, что последовало уже после. — Вальс после восьмидесяти восьми градусов.       — Видел я продолжение на одном сайте…       — Ты мне так на вопрос и не ответил, извращенец, — Мэй зовёт тихо, взгляд его перехватывает, обхватив лицо ладонями, чтобы не вздумал прервать зрительный контакт и утаить то, что так необходимо услышать. — Кто мы друг для друга, Цзин Юань?       — Извращенцы друг друга издалека видят, кисунь, — ухмылка тонких губ пробирается под кожу, пальцы перехватывают под колени и чуть сильнее сжимают, и она понимает, что даже от этих крошечных действий готова растечься в желе по кафелю ванны в чужом доме. — А если серьёзно, то ты мне ещё со школы нравилась, — глаза Мэй расширяются, — класса с десятого, сейчас точно не вспомню, сколько именно прошло с того времени, как я начал смотреть на тебя иначе, но в последствии мы отдалились друг от друга и практически прекратили общение.       — Вообще-то, мне реально тогда было обидно, — пальцы предупреждающе тянут за пряди волос. Предупреждают о последствиях, пока в голове чужие слова воспроизводятся и тщательно обдумываются. — Не только за реферат, но и за то, что всё вышло именно так, как вышло. Однако сейчас я ни о чём не жалею. Да и если честно, у меня была к тебе симпатия. Дружеская.       — Оригинально, кисунь, — насмешливая интонация Цзин Юаня вызывает у Мэй улыбку в ответ и прогоняет напряжение окончательно, оставив место юмору. Уж очень дурацкий разговор происходит, но кто она такая, чтобы обращать внимания на такие тупорылые детали. — Я очень по-дружески всё это время кидал тебе себя во всём своём голом великолепии. Очень по-дружески пытался подсесть к тебе за столик и очень по-дружески клеил тебя жвачкой в сообщениях, пока ты, ледышка, не растаяла. И мы очень по-дружески сейчас трахались в душевой моего дома. А, и ещё у меня вовсе не внезапные фетиши на асфиксию от твоих рук, на твои невыносимые сексуальные бёдра и твой горячий рот, о чём я тебе по-дружески сообщаю.       И вот как тут можно говорить о чём-то взрослыми людьми, когда приводятся такие глубочайшие и серьёзные аргументы? Мэй, будь её воля, выдвинула б его на пост самого оригинального в своих изречения человека, сместив себя на второе почётное место с первого, делимого с самой с собой из-за отсутствия кандидатов, однако вместо этого она накрывает его рот ладонью, вынуждая замолчать, склоняется к покрасневшему уху и шепчет:       — Значит, сейчас мы не менее дружески, но по-настоящему примем душ, очень по-дружески поговорим и узнаем, что же нам делать с так называемой глубокой дружбой в наших отношениях.       — Звучит как потрясающий план на всю жизнь, Мэй-Мэй.       А может, изначально проигнорируй она его сообщения, сейчас не было бы такого терпкого тепла, просачивающегося в каждую клеточку постепенно. Весь мир за запотевшими стёклами действительно подождёт, а разговоры можно оставить на потом, когда есть ценное «сейчас» и обжигающий приятное тепло скул под губами, кажущихся не менее горячее грудной клетки, за которой бьётся размеренно в унисон её собственному сердце свыше девяноста в минуту.       Гипертония и тут нашла, решая добить, но это не так уж и важно.