Часть 26

Дрожащие пальцы кидают вещи в сумку. Быстро, сумбурно, на автомате. Здесь всё то немногое, что я взяла с собой. Ножнички остались у Саймона. Пусть забирает. Дарю на память. Молния заедает, и я чуть не выворачиваю её к чёртовой матери. После того, что произошло — я просто обязана уйти. Ни в какие его садо-мазо игры я не записывалась. Спасибо. Пас. И вообще… Саймон пугает. Он не просто сложный. Он опасный (теперь и для меня, ага). И очень, очень опрометчиво было думать, что это-пшик-весело-и-лайтово, и, каким-то образом романтично, остаться один на один с мужиком, по сравнению с которым граната — просто спичка. В голове всё гудит. Я не пройду по джунглям одна. Это я понимаю даже на задворках сознания, где уже начинается паника. Я не отобьюсь от бандитов, если те покажутся и не вылезу из трясины, если в очередной раз она меня засосёт. К тому же, Гоуст меня одну не отпустит. (Кстати, почему не отпустит?) Потому что в джунглях опасно или потому что он маньяк? Засовываю его кофту в сумку, но руки не отпускают ткань. Стою, сжав её. “Потому что теперь он видит во мне что-то своё” — подумала я и медленно закрыла молнию сумки. Ещё пару часов назад это откровение взметнуло бы меня от счастья на три метра над уровнем неба. Я бы светилась, как Баби на мотоцикле. А сейчас — внутри всё дрожало. И это были не бабочки. Совсем не бабочки. До сих пор Гоуст не казался мне маньяком. Оксюморон, да? Гоуст и есть убийца, что может затащить тебя в подвал и разрезать на части ради коллекции. Но только лишь с одной разницей — контроль. Контроль был его вторым именем. И он точно распространялся на меня. До недавних пор. Из нас двоих, честно говоря, я всегда думала, что с приветом именно я — влюбиться в таинственного, шрамированного мужика в маске может только поистине ненормальная маньячка. Бесстрашная извращенка. Но оказалась, что я не такая — не бесстрашная (а вот с извращенкой спорить не буду.) Лёгкая сумка висит на плече, и я иду к оружейной. Неплохо бы захватить с собой пистолет — так, на всякий случай. В коридоре тихо. Пусто. Я осторожно шагаю, стараясь не наделать шуму. Подойдя вплотную к табличке “Оружейная” я облегчённо выдохнула, но ненадолго. Дверь оказалась запертой на ключ. И я почувствовала затылком взгляд на себе. Вздрогнула и едва не подскочила, когда за спиной раздался его голос: — Рори. На нём ни клочка открытой кожи. Полностью утянут в чёрный тактический костюм с лямками и карманами на груди и ногах. Портупеи заряжены оружием. Со спины торчит дуло винтовки. — Я ухожу, — говорю, чуть вскинув подбородок. Пусть эта чёрная машина не думает, что у меня холодок по спине идёт. Гоуст смотрит на сумку на моём плече. Пальцы на ремне сами собой сжимаются сильнее. Он кивает. — Вместе со мной. — Ты закрыл оружейную. — Да. — С чего это? — Чтобы ты не взяла оружие без моего ведома, — очевидно. — Дай мне пистолет. Его пальцы тянутся к портупее на бедре, вытягивают серый Глок, прокручивают курок на пальце и протягивают мне прикладом вперёд. Вот так просто? — Мне нужна портупея, как у тебя. — Уберёшь пистолет в сумку. — Ну тогда я не успею его достать, если придётся… — Я сделаю всё возможное, чтобы не пришлось. А вдруг он думает, что после случившегося я не имею права наставить на него дуло? Пальцы чуть сильнее сжали приклад. Он прищурился, взгляд даже не метнулся к моей руке. Но он уже знал, что я наготове. — Скрытая или наплечная? — спрашивает спокойно. — Что? — Портупея. — Вот такая, как у тебя, — указываю пальцем на его бердо. — Сейчас принесу. Не уходи, — будто я могла куда-то уйти. На двери выхода код. Он возвращается с ремешком в руке. Я тяну ладонь, чтобы забрать, но он вдруг опускается на одно колено передо мной. Бережно, почти не касаясь моей ноги, затягивает портупею на бедре, ведёт ремешки на талию. Я так засмотрелась на него, что даже не заметила, как он легко вытянул пистолет из моей руки и вложил его в кобуру. — Не снимай с предохранителя и вообще не доставай его. — Беспокоишься за меня? — Конечно. — Давно ли? — Всегда, — он встал с колена и теперь смотрел на меня сверху. — А это “всегда” не распространялось на то, что произошло в душе? Он несколько раз моргнул, отвёл взгляд. — Рори… — произнёс глухо, с горечью. — Я не сдержал себя… — Я заметила, — перебила его. — Я не должен был… — нервно провёл пятерней в перчатке по затылку. — Делать это с тобой. — Ты меня едва не взял силой! — а я тебе всего-лишь всадила ножницы в руку. Будет шрам. Ещё один. Да какая тебе разница? Ты их даже не замечаешь! Он побледнел прежде, чем я продолжила. Буквально. В вырезе маски посерела кожа вокруг глаз. — Ты — огромная машина, Саймон. И едва не протаранил меня насквозь. Ты начал трахать меня до боли! Ты вообще умеешь себя контролировать? И он побелел ещё сильнее. — Мне очень жаль. Прости меня, — сказал он и я замерла как вкопанная. Я впервые видела его растерянным. И извиняющимся передо мной. — Ты напугал меня. — Разрывы? — на этом слове, он втянул носом воздух и напрягся всем телом. — Есть? — О Боже… Нет. Будь они у меня, я бы уже всадила в тебя пулю из Глока, — и вряд ли его хоть одна пробьёт. — Или из дробовика. — Больно? Это было очень больно? — Гоуст сглотнул, горящий взгляд метался, будто искал, где бы спрятаться от ответа. — Не очень, но под конец достаточно остро, да. Такое впечатление, что ты был словно в бреду. — Чёрт… — выдохнул он и сцепил кулаки, взгляд всё также лихорадочно бегал. — Ты говорил с кем-то. В смысле, не со мной. И говорил о себе во множественном числе. Мне это послышалось или у тебя… ну в общем.. какие-то проблемы? — осторожно спросила, не уточнив, с чем именно. Но думаю, он понял. Саймон на секунду застыл. Внутри него будто что-то щёлкнуло. Взгляд перестал метаться, замкнулся на мне. Стал резким, колючим. — Показалось, — бросил он коротко. — Но ты… — Но я. Проехали, Рори. Забыли. — Хрена с два забыли, Саймон! — я ткнула в него пальцем. А бесстрашие во мне всё-таки есть. — Такое, между прочим, обычно согласовывают с партнёром заранее. Обговаривают стоп-слово и прочие детали. Я за эксперименты, но не те, где меня разрывают без предупреждения. Ясно? — Это был не эксперимент и это больше не повторится. Я глубоко вздохнула и выпалила: — Скажи, если бы дошло до крайности, ты бы смог меня убить? Он завис на несколько секунд. Или задумался? Я не дышала. — Нет, конечно, — казалось, он опешил от вопроса. — Ну спасибо тебе большое. Его пальцы машинально сжали край пояса. — Я понимаю, что выглядел… жутко. Я не хотел тебя напугать. Но моя агрессия не была направлена на тебя. На самом деле нет, — он недолго промолчал, а затем продолжил. Было видно, что слова ему даются очень непросто. — Я не всегда был таким. То, что ты сейчас видишь — это результат. Последствия. Годы, ситуации, люди, команды, миссии. Я не родился… таким. И когда пауза затянулась, и он встретился со мной взглядом, я всё же спросила: — А каким ты был раньше? Молчание длилось бесконечно долго. На долю секунды ладонь ложится на грудь. Жест резкий, почти невидимый — но в нём что-то невыносимо личное. — Проще. Светлее, наверное. Было что терять. — А сейчас терять нечего и ты совсем один, — и ему это нравилось. В этом весь он. Вот только мне от этого стало очень грустно. Мои желания были ему известны. Ровно как и чувства. Он давно всё понял. Я ему сама сказала в Тринити и с тех пор ничего не изменилось. — И я не важна… — сорвалось. Я не планировала говорить это вслух. Клянчить у него ответ. Но уже поздно. — Если бы ты не была мне так важна — я бы вообще ничего не объяснял. Я улыбнулась. Ничего не могу с собой поделать. Саймон выдохнул. — Я всё убрал. Осталось только вернуть на место наши матрасы, и можем выдвигаться. — Картье. — Что? — Моё стоп-слово. Каждый раз, как я его говорю, ты останавливаешься и покупаешь мне серьги. Колечки, — уточнила я. — Хорошо, — я была готова поклясться, что он улыбнулся под маской. — Или “выпердыш” для такого подходит больше? Он покачал головой и тихо рассмеялся. Мы оба. — Остановимся на Картье, малыш.

***

Саймон молча проверил окрестности на камерах, затем что-то посмотрел на экране телефона — и только после этого мы вышли из базы. Я втянула воздух во все лёгкие, и не ощутила себя как узник, дорвавшийся до открытого пространства и мирного неба над головой. Напротив, практически сразу меня кольнула ностальгия. Я уже начала скучать по нашему месту. Но виду, конечно, не подала. Послушно шла за ним. Полшага сзади, как он и учил. Нас ждал вертолёт. Его люди должны были доставить нас на базу ОТГ в Пуэрто-Рико. Прозвучало бы волнующе, если бы не одно “но”: сначала надо было пробраться через джунгли и дойти до взлётной площадки. А потом?.. Что потом я не знала. Есть ли у нас шанс? Надеюсь (я устала надеяться, но это была моя участь). А если нет — я просто скажу “Картье” раз пятнадцать, ещё добавлю “Луи Виттон” и “Сумочка Шанель”. А если денег хватит, то и “белый Мерседес”. Пусть обанкротится. Хоть как-то компенсирует моё в пыль разбитое сердце и все те слёзы, которые, я уверена, ещё пролью глубокой рекой. Но задавать вопросы и переживать вслух я не буду. Не хочу унижаться. Даже если всё внутри уже начинает сдаваться. — Я сказал не отставать, — бросил он, не оборачиваясь и я ускорила ход. Мы шли молча, пробираясь сквозь плотные заросли по едва различимой тропинке. Я пробовала заговорить, но он останавливал меня — нам нельзя было шуметь. Саймон держал в руках винтовку и, казалось, видит больше, чем я. Листья хлестали по лицу, я старалась отводить их рукой. Влажный воздух липко обволакивал кожу, тяжёлый, насыщенный запахом сырости и гниющей листвы. Земля под ногами была мягкой и скользкой, приходилось ступать осторожно. Саймон не сбавлял темп. Прошёл час — может, больше. Я начала уставать. Ноги гудели, в горле першило от духоты, бок давно взмок под сумкой. — Твою мать, — выругался Саймон с хлёстким британским акцентом, глядя на экран телефона. — Что там? Он убрал телефон и резко обернулся ко мне. — Идёшь вниз по этой тропе. Строго на юго-запад, — указал пальцем в сторону. — Примерно через триста метров увидишь заброшенный дом с рухнувшей крышей — мимо него не пройдёшь. Оттуда тропа станет шире и явнее. Дальше по ней ещё две мили — и ты выйдешь к точке. Я её обозначил. Он быстро сунул мне в карман сумки сложенную карту. — GPS у тебя работает, но связь с перебоями. Вот на всякий случай. Сердце сжалось и стало очень страшно. — Я иду одна? В смысле, без тебя? — Да. — А ты? — Зачищу нам ход. Группировка Лас-Альмос только что выгрузилась в округе. — Саймон, нет… А если ты пострадаешь? — Тебя найдут мои люди. — Да не про себя я спрашиваю! — голос сорвался. — Я ведь за тебя боюсь! А если… — Рори, — он резко схватил меня за плечи и чуть встряхнул. — Ты слышала, что я сказал? Должно быть, я кивнула. — Как ты узнаешь, где я? — спрашиваю, глядя ему в глаза. — Отслежу твой телефон. Я хотела что-то сказать. Что-то простое и важное. В духе “Я люблю тебя”. Но язык прилип к нёбу, стал сухим, как наждак. Ни звука. Только внутренний крик. Где-то неподалёку раздался глухой механический шум. Возможно, машина. Саймон вскинул винтовку, дёрнул затвор. — Иди же! Я найду тебя. Я сделала неловкий шаг, уже повернулась… как вдруг он схватил меня и резко притянул к себе. — Стой. И поцелуем через маску обхватив моё лицо ладонями, прижался сильно губами. А меня словно электричеством прошило от его прикосновения, в котором отчаянная нужда во мне. Обхватила его плечи и прижалась, ответила на поцелуй, прикусила его губу через ткань. Он оторвался первым. Глубоко дышит. Глаза горят, блестят. Ладони всё ещё держат моё лицо. — Пожалуйста… — выдохнул хрипло. — Делай, как я сказал. Не подставляй нас собой. — Хорошо… — судорожно киваю, но стою на месте. Он рыкнул: — Иди! — Ну же! Пошла! — подталкивает меня к тропинке. И я побежала. Листья хлестали по лицу. Ветки рвали кожу на запястьях. Ноги пару раз едва не подворачивались в ямах, но я не останавливалась. Дышала рвано, глотками, как будто в меня вливали раскалённый воздух. И тут — выстрелы. Я встала как вкопанная и обернулась звук. Над зеленью вспорхнули птицы. Один выстрел, второй. А потом ещё очередь. И ещё. Пульс срывается с цепи, бьёт в виски, будто молотком. И тут до меня доходит — Гоуст не «зачищает ход». Он сдерживает ублюдков, чтобы я смогла уйти. Ноги сами ведут меня по тропе. Туда, куда он сказал. Я бегу, не ощущая собственного дыхания. Просто лечу вперёд. Через листву мелькнули обвалившиеся стены. Показался разрушенный дом, как мой носок цепляется за корягу и я падаю. Лечу вниз, кубарем, в кусты, в грязь, в сухие корни. Что-то хрустит. Больно ударяюсь головой о землю. Когда перед глазами перестали плясать звёздочки, я медленно пошевелила руками — целы. Вроде целы. Ладони в грязи, пальцы дрожат, но движутся. А вот рядом… ни сумки, ни телефона. Где? Где они, чёрт возьми?! Осматриваюсь, пытаюсь встать. Колени разбиты в кровь, голова гудит. Я в каком-то овраге. Крутой, скользкий склон. Пытаюсь вылезти, цепляясь за корни. Где-то неподалёку слышны громкие и отчётливые выстрелы. И внутри всё бурлит от адреналина. Тропу не вижу. Не понимаю, где я. По каким-то кустам, которых не было раньше, понимаю, что падая, я очень отклонилась от курса и сейчас далеко от тропы. Гоуст сказал, идти строго на юго-запад. Как определить, где он? Бляять! Мох растёт на деревьях с севера же, да? Или с юга? Я подскочила и юркнула вниз, за ближайшие кусты, как только услышала треск веток неподалёку. Присела, затаилась. Тихо выглядываю из-за листьев и вижу двух мужиков. Оба с оружием. Они двигались… нет, не ко мне, а туда, откуда слышались выстрелы. Подкрепление против Гоуста. И я обещала ему не делать глупостей. Вот только… У меня есть Глок и я могу изрешетить ублюдков! Рука метнулась к кобуре — и в следующую секунду я уже валялась в грязи. Меня повалили. Отбиваясь в панике, вижу перед собой колумбийца с бешеными глазами и красной банданой. Он рычит, я срываюсь на хук справа — прямо в челюсть. Только вот толку ноль. Он ничего не почувствовал, свой хук почувствовала только я — адской болью в руке. Мужик двинул мне в живот и я согнулась как складной ножик. — Todos aquí! Hay una gringa blanca! Una chica! (исп. Все сюда! Здесь белая гринго! Девка!) — он округлил глаза. — Y está armada! (исп. С оружием!). Мои пальцы лихорадочно шарят по кобуре, пытаясь вытащить Глок. — ¿Estás loca o qué? ¡Está sujeta con imanes! (исп. Ты что, контуженная? Она на магнитах), — колумбиец прищурился, с интересом глядя на меня. Он не часто находил юных, хорошеньких девушек в джунглях, особенно тех, кто бьётся, как загнанная кошка. — ¿Y qué vas a hacer con eso? (исп. И что ты будешь с этим делать?) — кивает на пистолет в моей руке. — Что-то вроде этого, козёл! И я нажала на курок. Только он не нажался. Застрял что-ли? — Предохранитель, — подсказывает он, совсем уж доброжелательно. По-английски. Чёрт. Глок вырывают из моей руки, и за волосы резко дёргают вверх. В бок упирается дуло. Оказывается, у нас были зрители. Те двое смотрели на нас с немым азартом. Хотя глаза их бегали в ту сторону. Туда, где сейчас Гоуст бился пулями. — Vamos! Están destrozando a los nuestros! (исп. Двигаем! Там наших сейчас крошат!) — выдохнул один из них. — Un maldito loco los está tumbando solo. (исп. Какой-то долбанный псих в одиночку всех кладёт.) — No por mucho tiempo (исп. Ненадолго), — Бандана тряхнул меня за волосы. — Esta perra blanca claramente está con él. Vamos a intentar sacarlo. (исп. Эта белая сука явно с ним. Попробуем выкурить его.) — Я его не знаю! Я вообще здесь случайно. Turista! Turista! — залепетала я, пока мне не дали под дых. Воздух вышибло. Я согнулась. Меня потащили. Колумбийцы шли быстро, почти бегом. Бандана схватил меня под мышкой и волок как мешок. Мне было настолько страшно, до одури панически, что я даже не чувствовала кислую вонь пота от него. Сдерживалась, чтобы не заорать, не выдать, не подставить Гоуста. Швырнули и я больно ударилась плечом о стену. Это была какая-то очередная заброшенная лачуга, которую бандиты использовали как укрытие. Но бойня была где-то дальше. Я слышала её: звуки, крики… Будто кого-то рвали на куски голыми руками. — Ya pedimos refuerzos. Está jodido. (исп. Мы уже вызвали подкрепление. Ему пиздец.) — Perfecto. Y lo asustamos con la chica. (исп. Отлично. И бабой припугнём.) Колумбиец выглянул за угол он громко проорал: — Гринго выходи! Девчонка у нас! Пока живая! Если не выйдешь с поднятыми руками, я это исправлю! Тональность бойни резко поменялась. Выстрелы были только со стороны Лас-Альмос, а Гоуст же резко затих. Перестал стрелять. Где-то далеко кто-то всё ещё выл — то ли от боли, то ли от ужаса. — Считаю до трёх! — голос Банданы стал громче. Мне приложили нож к горлу. — Один! Сердце отдаёт кульбиты. Я слышу, как оно гонит кровь по венам. Меня трясёт мелкой дрожью. — Два! — Гоуст, не выходи! — закричала я и мне тут же зажали рот грубой ладонью. Он вышел из джунглей с поднятыми руками. Чёрный спецназовский костюм сейчас был под леопард из жутких пятен крови. Только кровь — не его. Потому что он шёл уверенно, не хромал. Глаза жуткие, горящие. Психопатские — сказали бы те, кто его не знает. Жаждущие смерти — сказала бы я. — Стой, где стоишь, mierda (исп. говно)! — сплюнул Бандана, удерживая меня крепко. Из горла вырывались всхлипы, кажется, даже слёзы потекли сразу, как только я увидела его. Саймон резко остановился. Его взгляд — на руке, державшей нож у моего горла. Из джунглей вокруг начали выходить Лас-Альмос. Они больше не нуждались в укрытии. Их было много. Очень. Но ещё больше осталось на земле. Кто-то тащил раненых. Кто-то — без руки. А кто-то уже мёртв. Мой конвоир начал дышать чаще. Резче. Сильнее сжал меня. Он не ожидал. Он не верил, что это сделал один человек. — Бросай всё оружие на землю! Медленно! Так, чтобы мы видели! Гоуст потянулся к пистолетам. — Рыпнешься — засажу ей нож! Не наводи на грех, паскуда! — Такую chiсa жаль убивать! Надо бы ещё успеть обкатать, — добавил один, и послышались сдержанные смешки. Только сдержанные — потому что напряжение висело в воздухе, как оголённый провод. Никто не торжествовал. Они знали, какая опасность шла от Гоуста. Саймон медленно бросил остальное оружие на землю, не сводя взгляда с моего конвоира, отслеживая каждый миллиметр его движения. И в этом взгляде — всё: сдержанная ярость, животный инстинкт, звериное терпение. А внутри всё бурлит, кипит настолько сильно, что даже я чувствовала это кожей. — Не забудь ножи! — крикнул конвоир над моим ухом. Гоуст доставал их один за другим. Они лязгали друг о друга, и кто-то из колумбийцев даже тихо присвистнул. На поляне просто искрило напряжение. Будто вот-вот рванёт. — ¡Rodéenlo! (исп. Окружаем его!). Лас-Альмос двинулись. Окружили. Замкнули его в кольцо дулами, как пиками. Они же убьют его… — На колени, гринго! Руки за голову! Я вцепилась зубами в ладонь Банданы. До хруста. Он дёрнулся, на миг опешил — и этого мгновения мне хватило. — Нееет! — я выкрикнула. Из горла вырвался уже другой крик, когда нож вонзился мне в щёку, так глубоко, что я почувствовала лезвие зубами. Боль адская, будто в меня влили расплавленный металл и я падаю, вот только руки конвоира удержали меня, вдавили в грудь. И сквозь пелену боли я увидела, как Гоуст сорвался. Дёрнулся к оружию на земле и просто нечеловечески, громко, раскатисто зарычал, завыл: — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! УБЬЁЁЁМ, СУУУКА! — так дико и так страшно, что даже отвлекло меня от боли, а конвоир вздрогнул всем телом. Лезвие теперь было у моего горла и Гоуст замер. Глаза его налились кровью. Буквально. Они были красные. Он был страшен в своём привычном обличии. Но сейчас, весь в крови, с выбитой пастью черепа на лице и с кровавыми глазами вместо белков — он выглядел как сам Дьявол. Без преувеличений. Чистое, безмолвное воплощение ужаса. Страшно и жутко стало всем. Ропот прошёл среди Лас-Альмос. Даже раненые перестали выть. — А ты думал, мы тут с тобой шутим?! — заорал Бандана. — Ты сколько наших положил? А чике — всего-то щёку подрезали, кровь пустили. Без глупостей, усёк?! Или я пущу ей кровь в кишках! Когда на Гоуста двинулась толпа, его взгляд обещал одно — страшную, очень долгую и личную смерть всем тем, кто пустил его Принцессе кровь.