Волчье отродье

      Нечистый путь лежит перед глазами. Негладкая дорога ведёт меня вперёд. Ненастная погода затмевает мне обзор.       К ряду шествую уже день третий в поисках своих — тугих, напрасных с виду целей.       Шёл бы я без цели, следовал бы за пустой тропой, никуда бы не пришёл, но знаю я, куда идти, кого ищу и где найти, потому и иду третий день перед напастью природы, которая валит на меня снег тяжёлый, снег капризный.       Не любит меня зима, не любит меня и лето. Летом бы природа меня затопила дождями, ныне же бьёт только по лицу колкими ветрами да пугает ледяными ночами своими блеклыми завываниями. Отвлекает меня, переманить к себе хочет, чтобы самой сожрать волчьего выродка, но не дамся я ей, пока сам такого не найду да не отведу в деревню и не выменяю на жизнь матери своей.       Следуют друг за другом день и ночь. Жалеет иногда природа-мать, даёт увидеть, что приближается ко мне, к кому движусь я: ствол хилой берёзы, склонённой в поклоне под снегом; укрытый ото всех куст богатой черники, сохранившейся с осени; прошмыгнувшая шкурка белого зайца, за которой моё нутро спешит. Чует запах его страха перед хищником в человечьем обличье, по снегу мягкому и податливому так легко бежит, что не узнаю я своих тяжёлых шагов в рукодельных валенках, подаренных мне от матери, когда её руки ещё двигаться могли.       Несусь за тушкой с прижатыми к телу ушами, различаю каждый оставленный шаг, слышу рьяный стук сердца и не слышу собственного дыхания, но слышу другое, рядом совсем — на дорожке соседней. Сестрица-лисица бросается вперёд и хватает зайца за шею, душит клыками и зорко смотрит на меня — зверя такого же, как она сама.       Руки поднимаю, лисицу отпускаю. Добыча её мне не нужна. Сама она это видит, потому уходит спокойно, а я к дыханию своему прислушиваюсь, которое возникает вместе с биением человечьего сердца, которое в лесу, в природе необъятной я так часто теряю. Напоминает животная суть мне, кто я по роду своему, пусть и быть им боле не могу.       За лесом лес, за лесом поле, озеро, гора… У самого её подножья я нахожу волков снежных, с шерстью белой, с пастью красной, со стеклянными, чистыми как роса глазами. Стая целая собралась, но стоит ей меня заметить, почуять, кто перед ними стоит, так засуетились, засеменили прочь. И правильно сделали, но я вытянул руку и раскрыл ладонь, выжидать стал того самого волчьего выродка, который со мной пойдёт, кого я к Косолапому отведу.       Трое уходят, четвёртый за ними, пятый, пока не остаётся один. Он смотрит вслед своим, те визгом его зовут за собой, привлекают, как меня природа гонит по детищам своим, а он не знает, куда ему ступить: со своими или со мной. Мы все одна родня, мы все одно звено, лишь выглядим иначе: он как волк, а я как человек.       Светлые его глаза жалостливо оглядываются на стаю, что ждать его не стала. Сомнение недопустимо. Ты всех подводишь, шкура белая, но мне это и надобно, чтобы сомневался ты и выбрал меня. Он делает шаг к своим, затем ко мне оборачивается. В глаза смотрит, читает в них, что кровь в нас одна, что я не сделаю плохо, не сделаю больно — и я не собираюсь, я только приведу.       Затягивает он свою мольбу, но ему свои не отвечают и так становятся чужими. Быстро, лихо, нельзя терять голову, волчье отродье.       Подбирается он медленно ко мне, а я перед ним на колено встаю. Обнюхивает меня, руку, несущую закопченный запах мяса, и трётся о ладонь густой своей белой шерстью. Глажу его по загривку и достаю из кармана длинную верёвку. Сажаю его на привязь и велю идти с собой. Не душит верёвка, не давит на шею, длины достаточно, чтобы волк отбежал вперёд. Он не чувствует измены, он не чувствует загадки. Молодой ещё, совсем юный. Глаза человечьи… они и были. Смотрит и, кажется, что всё-всё понимает, но что эта дикая псина может понимать в глухом лесу, где вся его старая семья рычанием обменивается да сырую плоть пожирает?       Идём мы вместе моей старой дорогой, которую уже всю замело, только на нос свой, на чутьё своё я и полагаюсь: за горой озеро, за озером поле.       На ночь прячемся в пещере, где я кострище развожу. Волк не дурак, не боится огня, ближе к нему держится, чтобы согреться, лакомится моими запасами, сладко облизывается и всё смотрит, словно знает меня, словно сейчас по-человечьи в теле волка заговорит. Но нет. Молчит. Стонет, рычит, а когда у меня голова от усталости падает, он подходит рядом и на колени ложится, будто друг мой давний.       Только с утра я вижу его, только с утра понимаю, почему так жарко было — от шкуры волчьей, которую сам уже надеть не мог. Глажу его, забираюсь пальцами в мех, а потом забираюсь ещё глубже в мякоть белой подшёрстки. Такую бы и я на себе примерил, такая бы и мне подошла.       Мигом волк просыпается, словно думы мои услышал, лижет руку, ждёт подачки, смотрит по-ребячьи, а я глажу его между острыми ушами.       Косолапый придёт и тебя заберёт, волчье отродье, и ты услугу мне сделаешь, а за неё я буду тебя кормить, даже если сам буду голодать.       Волк снег любит, бегает по нему, вздымает хлопья, радуется, как самая настоящая животина, которая человеком никогда не была. Была, но уже забыла когда. Он ко мне подбегает, за штанину кусает и тащит вперёд, чтобы я вместе с ним поиграл, вместе с ним побегал. Даже как волк, быть может. Но на четвереньки не опущусь, бегать по снегу тоже не стану и верёвку из рук своих не выпущу. Только запал снежного волка никуда не уходит, он здесь, рядом со мной, пусть я и не резвлюсь рядом, я вижу: он молод, полон жизни, он безумно подходит тому, кому я собираюсь его отдать.       Извини, братец-волк, либо ты, либо мать моя.       За полем лес, за лесом лес другой. По колено в снегу тону, волк меня зубами тянет, на ноги поднимает, ночью к боку моему жмётся, щёки мои вылизывает и еду с моих рук просит. Глупая ручная собака, сам же и повёлся. Не мог со своими уйти? Не мог, поджав свой белый хвост, скрыться среди согнутых берёз, высоких елей? Я бы догонять не стал, а теперь трёшься об меня, будто я стая твоя.       Не придумывай, глупая псина. Но мне самому сил хватает, только чтобы его голову тормошить, как у барашка, а он и рад, завывает ласково, полюбовно, пока мы к моей деревне не приходим. Я мигом его к алтарю веду, чтобы оставить на привязи там, чтобы не испугался других людей, чтобы не почувствовал их слабость и злость, но стоит к алтарю подойти, как вижу я на нём свежие ещё остатки тела человечьего. Камень кровью залит, белые кости почти без мяса торчат, лицо обглодано, но материнские волосы я знаю: густые, как зелень в летнем лесу, тёмные, как тень на дне у речки нашей маленькой, с мелкими косичками и ленточками разноцветными, которые я сам ей вплетал. Она же просила, вот и вплёл, ради неё и плести научился: и косички, и венки. А теперь тело её, обглоданное Косолапым, на алтаре лежало, куда я должен был положить снежного волка, мной приведённого.       Обманули меня… сказали мне, приведу волка, бывшего когда-то человеком, не станут мою мать, бывшую когда-то волком, Косолапому в жертву отдавать. Я ушёл… а они отдали. Не стали дожидаться…       Падаю безвольно около камня, верёвку отпускаю, а псина белая скулит и тычется мне в лицо мокрым носом. В его глазах слёзы, в моих глазах неверие. Не её это волосы, не её косички, не мои ленты… но кто, кроме неё, это может быть? Кто? Скажи, волчье отродье? Он лижет по щеке, суёт морду под ладонь, а затем варежку снимает и укусить хочет.       — Ошалел совсем?! — кричу я во весь голос, а собаку снежную не пугаю, он зубы показывает, рычит на меня. — Прочь! Иди прочь, пока я сам тебя Косолапому не отдал! А хуже того, сам не зарезал!       Волк не слушает, тычется с силой мне мордой в грудь, а я оттолкнуть его не могу, хватаю за шерсть и прижимаюсь к его темечку, прячу собственные слёзы.       Нельзя было уходить, нельзя было оставлять матушку. С собой — с собой её надо было взять, даже если бы я шёл веками, таща её немощное тело на себе. Донёс, спрятал бы, не дал бы сожрать… Я бы сам их всех сожрал… убил каждого, кто руку приложил, кто руку к спасению не положил… И закипает ненависть во мне, топит она снег вокруг, кровь материнская на камне испаряется, и я понимаю, что волк снежный сделать хотел. Я ему руку свою даю, закатываю шубу, запястье подставляю, а он, ни мига не думая, кусает меня до крови, до мяса, но боли я не чувствую, только то, что волк из меня снова рвётся наружу.       Он устал сидеть, он думал, что это навсегда — и я так думал. Так и было. Если волчье отродье решает жить как человек, человеком он и остаётся. Если волчье отродье жить как волк решает, волком он становится. Я уж и забыл, что волком значит быть. Сквозь каждую мурашку новая шерсть на теле прорастает. Пока ещё зверем не стал, одежду с себя скидываю, а белый волк смотрит за мной, за моим преображением: как на лапы все встаю, как морда моя удлиняется, щёки рвутся, одни зубы другим место уступают. Как уши встают, как хвост отрастает, и я обращаюсь серым волком перед ним в два раза больше.       Он не боится, он смотрит всё так же, ластится, милуется, а я крови хочу. Не своего рода, а рода человечьего, который мать мою на смерть обрёк. Я бегу до деревни, врываюсь в неё, кур пугаю, женщин в накидках, стону и вою на всю округу, пока в чужой дом не врываюсь, где мужики живут, которые сказали мне волка привести.       Я волка привёл и их смерть.       Пасть моя в крови, деревенские к волку разъярённому не подходят, а на выходе у ворот меня белая морда ждёт с одеждой моей человечьей. Приволок. А у меня лишь мысль одна в голове животной сидит: «Нужно ли мне обратно человеком обращаться?» Ради кого? Матери нет. Суженной нет. Зато есть волчье отродье рядом, с которым стаю новую соберём.       Я обхожу свою шубу человечью и тычу носом вперёд, чтобы он шёл за мной. Всё понимает. Глаза его белые решение моё не оспаривают, не осуждают морду красную, а лишь следуют рядом. Тело его маленькое следы подчищает, хвостом своим размахивая.