Часть 1

Чадный табачный дым собирался под потолком салуна. Стоял май, однако солнце жарило словно в середине июля. Густой воздух можно было черпать ложкой, пока все собравшиеся усиленно делали вид, что им есть, чем дышать. Бутхилл опрокинул в себя виски и сдавил зубами кусочек льда. Девочка у микрофона — единственная причина, по которой сегодня здесь собралось столько народа. Светлые волосы, широко распахнутые бездонные глаза, белизна крыльев, аккуратно обрамляющих галовианское личико. Она пела так, словно у сцены толпился не сброд из разбойников и алкашей, а приличные люди. Свободные от борьбы за выживание люди. За это любили её и её песни — за возможность на несколько минут почувствовать себя свободными, прежде чем вернуться в удушливые пески и день за днём кое-как сводить концы с концами. За невинность и чистоту, совсем не подобающие прокуренному салуну, за мягкость улыбки и искренне доброе отношение к каждому, кто подходил перекинуться с ней словом. К Зарянке никогда не приставали, а если бы кто-то и вздумал, ему оборвали бы руки свои же. В её адрес не отпускали пошлые шуточки. Бог бережёт наивных и блаженных, подумал Бутхилл, допивая виски, но так ведь будет не всегда. Однажды ей придётся повзрослеть и узнать, что мир не пуховая перина. А пока Зарянка пела для них, уставших и неприкаянных, и Бутхилл — чего греха таить — заслушивался и сам. Замирал, прикрывая глаза, и позволял себе то же, что и все, — забыться. Холодное пойло в горячий день, нежный голос Зарянки — ангельским пером по уху — всё, что требовалось, чтобы вечер стал немного лучше. Пение смолкло и сменилось плеском ладоней. Тишина, воцарившаяся на время выступления, снова уступила монотонному гулу — кто-то обсуждал цены на зерно, кто-то требовал долг, кто-то угощал, а кто-то наверняка пытался получить немного внимания от местной любимицы. — Я не помешаю? Бутхилл скосил глаза вбок и недоверчиво поднял бровь. На соседнем стуле за стойкой бара устроилась, словно птичка на жёрдочке, госпожа Зарянка. Недоверчивое хмыканье вырвалось само собой. Бутхилл никогда не искал её общества — и вот она сама составила ему компанию, уложив локти на столешницу. — Что вы, — кривая улыбка уголком рта. — Разрешите угостить, раз уж так. — Колалоковый лимонад, пожалуйста, — кивнула Зарянка. Действительно, странно было бы предположить, что это божье дитя пьёт виски. — Сэр? — негромко окликнула его Зарянка. — Бутхилл. — Бутхилл, — тут же поправилась она. — О чём вы задумались? — Что кто-то вроде вас не может пить крепкий алкоголь, — честно признался Бутхилл. Зарянка прыснула в кулак. — Почему? — Вы себя видели? — коротко пожал плечами Бутхилл. — В ваших руках может быть в лучшем случае бокал дорогого шампанского. Такое, знаете, в него ещё кидают оливку или дольку шоколада. — Оливку обычно кидают в мартини, — заметила Зарянка и сделала глоток лимонада. Бутхилл закатил глаза. — Ну вот видите. — Мне доводилось пить бурбон из походной фляги. — Вам? — с неприкрытым скепсисом взглянул на неё Бутхилл. — Да, — Зарянка спрятала взгляд в газировке. — Я ведь была на войне. Пела для солдат. На южной границе. — Вы? — с ещё большим удивлением на выдохе. Зарянка больше ничего не ответила. Замолчала, задумалась о своём и вся как будто поникла. Бутхилл ворочал эту мысль в голове, словно вязкую жвачку. Эта девочка — на войне? — Страшно было там? — спросил Бутхилл наконец. — Страшно не знать, зачем живёшь, — улыбка вышла тусклой, но всё такой же мягкой. — А я… я хочу вернуться на фронт. Она сумасшедшая, подумал Бутхилл — но подумал с большим уважением. — Значит, вы очень смелая, — сказал он вслух. — Не совсем. Видите ли… Зарянка сделала глубокий вдох и вцепилась в стакан пальцами. — Меня однажды задело пулей. Почти достало до голосовых связок, но обошлось. Кончики пальцев зацепили и чуть отвели затейливое кружевное украшение на белой шее. Из-под него показался шрам от огнестрельного ранения — грубым наростом сморщенной кожи. — В этом всё дело. В меня стреляли, и теперь я боюсь выстрелов и огнестрельного оружия. Поэтому я… Взгляд Зарянки, скользнувший от лица Бутхилла к револьверу у него на поясе, можно было ощутить физически. — И поэтому вы приходите петь туда, где у каждого первого кольт, а у каждого второго смит энд вессон. Веки, обрамлённые пушистыми светлыми ресницами, смежились. — В том числе. Эта девочка, что мечтает вновь отправиться на войну, никогда с неё не возвращалась, понял вдруг Бутхилл. Самые страшные войны — всегда внутри, Бутхилл это знает, Бутхилл это видит прямо сейчас по бешено бьющейся жилке на шее, по закушенной до крови губе, по глубокой морщинке, что прорезалась между сведёнными бровями. По тому, как вздрогнули плечи, стоило кому-то слишком громко опустить свой стакан на стойку. — В меня тоже стреляли. Теперь я стреляю в ответ. Следуйте за мной, госпожа Зарянка. Бутхилл соскользнул со стула и направился к выходу, не удосужившись проверить, последовала ли Зарянка его примеру. — Вы правша? — без предисловий спросил Бутхилл и, получив кивок, протянул свой кольт. — Патерсон тридцать шестого калибра. Он не кусается. Зарянка нервно улыбнулась и вцепилась в рукоять. — Приятно познакомиться, — она из последних сил пыталась шутить, но по сползающей с виска капле пота становилось очевидно, что ей не до шуток. — Левой ногой шаг вперёд. Чуть согните в колене. Вот так, хорошо. Наклонитесь немного. Следом Бутхилл поправил положение рук — быстрее сделать самому, чем пытаться объяснить. Тонкие предплечья, лёгкие птичьи кости — впрочем, с оружием справятся. Справлялась же Зарянка и не с таким. — При выстреле, чтобы скомпенсировать отдачу, правая рука должна толкать, а левая тянуть. Впрочем… Револьвер, судорожно сжатый в пальцах, ходил ходуном. — Впрочем, это сейчас лишняя информация. Не могли бы вы перестать трястись? — Не могла бы, — созналась Зарянка. Бутхилл цокнул языком. — Так вы никуда не попадёте. Он встал рядом, прямо за ней, сохраняя из приличия миллиметры дистанции, чтобы не вжиматься грудью в чужие лопатки. Светлые волосы защекотали подбородок; вечернее солнце красиво мазало по ним красным. Бутхилл осторожно накрыл руку Зарянки. Своим пальцем поверх девичьего отвёл курок назад. — Когда будете целиться в человека, не смотрите ему в глаза, — тихо выдохнул в ухо Бутхилл. Зарянка сглотнула. — Я никогда не собиралась целиться в людей. — Я тоже. Два пальца — один поверх другого — легли на спусковой крючок. — Стреляем на счёт три. — Я не… — сбивчиво зашептала Зарянка. — Три! Переполошённые вороны поднялись в воздух с возмущённым карканьем и, покружив, снова вернулись к насиженным местам. Зарянка замерла, как вкопанная, зажмурившись и тяжело дыша. Застыл и Бутхилл, напряжённо вглядываясь в видавшие виды мишень — старую доску с грубо нарисованными разноцветными кругами, тут и там испещрённую следами от пуль. — Куда я попала? — слабо спросила наконец Зарянка. — Вы никуда не попали! — победно объявил Бутхилл, забирая из её рук кольт и отстраняясь. — Вообще никуда. Даже в неокрашенную часть доски. — Но как же, — Зарянка совсем растерялась, — вы же целились и стреляли… — Я не стрелял, — фыркнул Бутхилл. — На спусковой крючок нажали вы. Хорошо, что хоть с этим справились, и спасибо, что не в меня. Зарянка рассмеялась и легко пихнула его локтём в бок. — Эй! Я не настолько плоха. — Да, — непрошенная улыбка тронула губы. — Вы молодец. Когда они прощались, кровавый закат стекал у Зарянки по волосам, по платью, по трепетным белым перьям. Бутхилл пытался разглядеть в ней, как прежде, легкомысленную певичку, но больше не мог. Они договорились попрактиковаться ещё, и наверное, в следующий раз её руки уже не будут дрожать так сильно. Может даже, она попадёт в мишень. Маленьким девочкам, в целом, на войне не место, но Бутхилл знал наверняка, что Зарянка туда обязательно вернётся. Потому что Зарянка не была маленькой, не была девочкой и совершенно точно знала толк в войнах.