<?>

Их миссия шла не по плану с самого начала. Они оказались под обстрелом, террористы окружали их. В конце концов именно Роуч стал тем, кто отвлек на себя внимание. Гоуст не приказывал этого – Роуч просто сделал и всё.   — Браво 7-2, это седьмой, прием, как слышно? — в который раз спрашивал в коммуникатор Гоуст. Его подчиненный больше не выходил на связь, в ответ шуршали помехи. Чертовски поганый расклад.   — Браво 7-2, прием, как слышно?   Собственный голос звучал хрипло, Гоуст старался скрыть страх. Роуч не выходил на связь. Минуту, две, десять. Спустя полчаса – тоже ничего. Впереди и до горизонта хмурились напитанные водой серые тучи. Первые капли падали на крышу шлема с тихим стуком.   Когда Соуп положил руку на его плечо, Гоуст вздрогнул, но не скинул ее. Наверное, всё было кончено. Там вдалеке, где затерялся Роуч, были сотни обрушенных зданий. Тысячи и тысячи обломков.   — Браво 7-2, прием, как слышно?   И только помехи в ответ. ▂ ▃ ▂ — Сэр? Это Браво 7-2, прием!   Хриплый голос из коммуникатора нагнал его чуть погодя, «чуть» – на деле спустя полтора часа, когда они вынуждены были вернуться на временную базу. Когда всё уже стихло, а остатки террористов убрались прочь. Гоуст вздрогнул, мгновенно потянувшись к устройству. Рука дрожала, когда он вжимал заветную кнопку.   — Роуч?.. Роуч, прием.   Тело вскинулось быстрее, чем мозг успел обработать и зафиксировать сознательную в том необходимость. Стук собственных тяжелых подошв по скриплому полу отрезвил на мгновение.   — Роуч! Ты цел? Доложи обстановку.   Из коммуникатора зашепелявило на чисто техническом – звук помех въелся в подкорку за эти полтора часа как родной. Гоуст чувствовал, как лихорадочно и отрывисто стукает сердце в груди, поднимаясь к горлу. Ноги приросли было к полу.   — Роуч?..   — Так точно, сэр! — прорвалось сквозь помехи с готовностью преданного щенка, разве что голос был слабее и тише обычного. — Кажется, я застрял под завалом. Как вы? Команда цела?   Роуча будто и вовсе не волновало его положение. Соуп говорил, он боялся облажаться. Да, во всем, даже в собственных эмоциях.   — Все целы, — удалось выдохнуть с титаническим трудом, слоги по-инвалидски спотыкались о язык и зубы. — Как сильно ты пострадал? Можешь назвать свои координаты?   Подошвы отбивали неровный ритм по разнузданности старого пола. Капитан Прайс нашелся у карты, разложенной на дряхлом столе. Наверное, именно шалый сквозь маску вид Гоуста заставил его поднять голову и напряженно нахмуриться, ожидая доклада.   — Боюсь, нет, сэр, GPS-модуль вышел из строя, — отозвалось из коммуникатора после новой порции помех. — Геопозиция недоступна. Картографические данные не загружаются.   И всё это – с тем же спокойным принятием, будто Роуч рассказывал, что ел сегодня на завтрак: то же безвкусное армейское дерьмо, что все они. Будто Роуч решил для себя, что умрет сегодня в десять после полудня.   — Хорошо, Роуч. — Плохо, чертовски плохо, Роуч! — Я здесь. Держись, мы найдем тебя.   Гоуст ненавидел себя за этот ровный, по протоколу, тон. В ответ снова харкнуло помехами.   — Жив, — отрешенно пробормотал Прайс, когда Гоуст поднял на него напряженный взгляд. — Будем искать.   ▂ ▃ ▂ Помехи превратились в фоновый шум, стали привычны не меньше назойливого тиннитуса и шума крови в ушах. Это не прекращалось ни на секунду. Палец на кнопку, сказанные уже сотню раз слова: — Браво 7-2, прием, как слышно?   Никто не знал, как они собирались искать Роуча. Сигнал убегал и рвался, теряясь в бесконечном шуме помех, и лишь изредка сквозь этот шум прорывался другой шум. Какие-то звуки обрушений, судорожное дыхание. Ничего больше. Ничего полезного, что хоть как-то бы помогло.   — Роуч, ответь.   Гоуст бездумно, бесцельно пнул кусок серого камня под ногами. На голову обрушивалась мутная морось, прибивая к развороченной изломанной земле пыль и грязь.   — Роуч.   Шур-шур-шур-шурх. Ничего больше.   — Роуч! Прорвись через помехи, черт возьми! Отвечай!   Гоуст не узнавал свой голос, ниже и злее, с коротким отчаянным призвуком. Наверное, узнавать и не нужно было: пока в груди что-то болезненно комкалось, тело и разум действовали на автопилоте.   — Лейтенант, это Браво 7-1, у меня ничего, — коротко отчитался Соуп.   «У меня ничего» – поделенное поровну на них всех. Им стоило гнаться сейчас за сбежавшим лидером террористов, это было бы правильно до блевотины, точно как по уставу. Но никто не преследовал врага. Вместо этого они тщетно пытались поймать убегающую тень младшего своего сокомандника. Вот уже второй час.   — Сэр... лейтенант, это Браво 7-2, прием...   Вскинув палец к кнопке, Гоуст едва смог выдохнуть: — Роуч. Держись, парень. Доложи обстановку.   Зашуршавшие было помехи заставили сердце болезненно сжаться.   — Так точно, сэр. Кажется, я глубоко под завалом. Воздух сырой и затхлый. Здесь довольно темно. Меня придавило плитой, я... сэр... кажется, я не чувствую ног… — На мгновение ровная линия его голоса пошла рябью, и вместе с ней подскочил до запредельных значений пульс самого Гоуста. — Лейтенант, я постепенно истекаю кровью. Местоположение неизвестно. Кажется, на этом всё.   Гоуст не сразу осознал, что сжимает зубы до скрипа, до тяжелой боли в челюстях.   — Роуч, — сумел прорычать он. — Даже не смей такое говорить. Не смей сдаваться. Мы найдем тебя.   — Сэр. Я уже не жилец. Геопозиция... она недоступна. Сигнал сбоит... я...   Его хриплый голос снова потонул в помехах. Гоуст не дышал, надеясь, что связь восстановится. Он хотел сказать слишком много: что он найдет Роуча, даже если это будет последнее, что он сделает в своей жизни; что он ценил (и ценит, ценит, черт возьми!) его как бойца; что он никогда не думал, что Роуч настолько храбрый парень. Что... что...   — Роуч, черт возьми, ответь! — почти рявкнул он. — Отвечай мне, ну! Гоуст снова слушал помехи. А затем... — Для меня было честью служить с вами, лейтенант Гоуст, — прерывисто прошептал ему Роуч. — Передайте команде, что я... благодарен всем вам. Очень сильно.   Гоуст стиснул кулаки, едва в силах заставить себя не перебить его смазанные слова.   — Роуч! — успел выкрикнуть он за мгновение до того, как спасительный звук голоса снова не растворился в шипении и шуршании неизвестного ничего.   Гоуст пнул очередную бетонную плиту и ускорил шаг. Нога после удара болела почти отрезвляюще.   Помехи. Помехи. И снова помехи.   — Лейтенант, это Браво 7-1, у меня ничего, — будто заученно повторил Соуп. Тон его голоса с каждым новым докладом становился темнее.   Искать Роуча меж разломанных металлоконструкций и провалившихся под землю этажей – всё равно что иголку в стоге сена. Они все это понимали. Каждый, в той или иной мере, понимал. А Гоуст отказывался. Он двигался вперед танком, как гребанный робот, всё зажимая чертову кнопку, всё пытаясь связаться. Всё выкрикивая в тишину выжженной пустоши: — Роуч! И всё в никуда.   ▂ ▃ ▂ Гоуст не считал минуты и не знал, сколько часов из них сложилось. Морось не прекращалась, у горизонта на востоке неохотно поднимались чернильные тени ночи. Время текло. И текло. И текло вместе, наверное, с кровью Роуча из его поврежденного плитой тела. Террористы за это время точно успели залечь на дно, и найти их теперь будет... трудно. Да плевать, плевать.   — Браво 7-2, прием, как слышно?   Отзывались лишь привычные помехи. Казалось, Гоуст начинал уже различать в них какой-то гул Земли, тайные послания инопланетян и прочую тупую хрень с оттенком теорий заговора – просто потому, что они заменили ему эту давящее, мертвое молчание эвакуированного города.   — Роуч. Роуч, ответь.   Архитектурная расчлененка с сетками каркасных костей, бетонно-панельными мышцами и стеклянными осколками – кровью – перед глазами уже рябила и серела в неразборчивое ничего. Под каждой плитой Гоусту виделось чужое переломанное тело в привычной униформе, еще не мертвое, нет, обязательно живое, горячее и дышащее, а остальное – неважно, всё поправимо, всё заживет до свадьбы решительно и бесследно, и это грязное разбитое «сейчас» будет лишь глупым воспоминанием былого. А иначе – никак. Невозможно. Ни единой плохой мысли.   — Лейтенант, это Браво 7-1, у меня ничего.   Гоуст уже не различал интонационные оттенки слов: распадаясь битыми пикселями, помехи таранили мякоть беззащитного сознания в решето.   — Сэр? Это... это Роуч, как слышно?   Тело мгновенно дернулось в ответ, будто навстречу, сбрасывая коматозное оцепенение прочь. Сигнал был подобен разряду дефибриллятора. Гоуст хотя бы мог дышать. — Роуч! — не своим голосом позвал он. — Что вокруг тебя? Что-нибудь можешь увидеть? Отвечай, ну же!   Каждое мгновение, проведенное наедине с помехами, сводило с ума.   — Здесь темно, сэр, я... я не уверен, — задыхающимся сиплым тоном выговорил Роуч покладисто и послушно. — Я вижу… свисающие куски пола. Или потолка?.. Здесь какой-то мусор. Обломки. Всё... слилось.   Гоуст хотел было потребовать еще, заставить его присмотреться. Может, там угляделся бы интерьер какого-нибудь кафе. Или название улицы... или даже номер дома на выбитой обрушением подъездной двери. Или... или еще что-нибудь. Что-то, что хотя бы теоретически могло бы помочь.   …Но не успел.   — Прошу, лейтенант, — слова полнились усталым принятием и тяжелой, душащей Гоуста меланхолией. — Я не жилец. Нет смысла меня искать. Просто... просто поговорите со мной, сэр. Пожалуйста. Простите, что признаюсь, мне просто... очень... одиноко умирать.   Черт возьми. Черт возьми, господи, блядь. Гоуст споткнулся о какие-то плиты и едва устоял на ногах.   — Не смей сдаваться, Роуч, — прорычал он. — Не. Смей. Сдаваться. Роуч! Мы тебя найдем! Я тебя найду! Я тебя...   Его голос прервался, когда Роуч влажно, придушенно закашлялся. Наверное, он лежал на спине. Если скопится кровь в горле... Нет. Всё будет в порядке. В порядке. С другими мыслями можно было поиски даже не начинать.   — Тише, дыши, Роуч. Дыши. Ты сильный парень, ты сможешь продержаться.   Гоуст не знал даже, что заставляет его звучать успокаивающе и уверенно. Что заставляет его в принципе звучать, выталкивать звук из пересохшего горла.   — Дыши как я, хорошо? Дыши медленно и глубоко.   Когда уши закололо крошечными иголочками помех, Гоуст едва не взвыл. Но затем коммуникатор снова ожил тихим голосом Роуча: — Сэр… я просто...   Он помолчал секунду, видимо, справляясь с собой. Гоуст ждал с бессильной яростью, жгущей легкие; с замиранием сердца и тянущим в желудке тяжелым предчувствием.   — Даже если вы сможете... найти меня среди всех этих зданий, сэр, это... нерационально, — прошептал Роуч. — Я не чувствую нижней части тела. Скорее всего мои ноги расплющило, и я истекаю кровью. Это неважно. Я умру здесь. Солдаты... иногда умирают, лейтенант.   Гоуст открыл было рот. Он хотел прервать его, отчитать, сказать... да хоть бы и что-то злое, совершенно гадкое и циничное, лишь бы Роуч замолчал, лишь бы он перестал нести всю эту чушь. Выдумывать. Хоронить себя раньше времени.   Но... боже. Он ведь прав. Он, черт возьми, прав. Всё это – то, что происходит – не имеет никакого смысла.   — Просто... давайте поговорим о чем-нибудь, пожалуйста, — пробормотал Роуч. — Как будто ничего не происходит.   Это было даже смешно. Гоуст никогда не разговаривал так, будто ничего не происходит. Всегда что-то происходило, а если нет, он просто разворачивался и уходил, не предпринимая попыток заговорить о чем-то щемяще личном, о чем-то из бытовой, непривычной им нормальной жизни. Зудящая обыденность не привлекала его как часть диалога. Или он просто давно разучился наслаждаться ей. Так ли важно?   Роуч хрипло, болезненно закашлялся – в который раз.   — Хорошо, хорошо, хорошо... — поспешно пробормотал Гоуст, перебирая мелькающие мысли. — Ты говорил... говорил, что у тебя есть сестра? Расскажи о ней.   Происходящее казалось глупым, совершенно нелепым и бестолковым фарсом, в котором не было ни унции пользы. Найти, установить, вытащить – вот что было важно. Или как раз наоборот?   — Сестра, — вышептал голос Роуча, и на мгновение показалось, что в нем кроме болезненно усталого принятия прозвучало еще что-то, надежда или, может, просто непривычная душевная теплота. — Да, Мэри. Мэри Сандерсон. Она работает в... в Плимуте, на окраине, где-то на Тависток-роуд. Официанткой в «Саннидэй», это такая милая придорожная кафешка. Если... если будете там однажды, скажите Мэри, что я скучал по ней.   Роуч звучал так, будто та самая предательская кровь скапливалась в его горле. Гоуст и сам не мог проглотить липкую тяжесть, что мешала ему дышать и говорить.   — Хорошо... Роуч! — поспешно исторг он из себя, но вместе со словами из глотки не убиралось это придушенное, гадкое чувство. — А родители?.. Или... Ночь костров, День Святого Патрика... Рождество... Рождество! Какое было последнее Рождество? Как всё прошло?   Роуч закашлялся. А потом всё резко стихло, переросло в давящий звук помех, заставляя Гоуста взвыть на мгновение. Он всё еще лихорадочно пробирался сквозь бесконечные джунгли завалов, словно бродил по чреву убитого, развороченного боеголовками тела. И под тяжелыми берцами хрустели останки чужой когда-то еще счастливой жизни.   — Я... я... кажется, мы отмечали Рождество составом команды, — почти прошептал спасительный голос Роуча. — Мы застряли без связи, да? Соуп напился до беспамятства и уснул, Гас смеялся над ним. И капитан Прайс... капитан Прайс так смотрел по-доброму, будто ему было впервые за много лет хорошо. Вы... вы помните, лейтенант?   Гоуст помнил. Сам он сидел по обыкновению где-то поближе к темным углам, спиной к стене, эдакий безмолвный мрачный наблюдатель, и не принимал ни в чем прямого участия. Всё это пустое, бессмысленное, яркое до слепящих послеобразов, достойное разве что скриплой на зубах приторной нормальности, которая давно уже была ему не впору.   — Я помню, Роуч. Ты тоже тогда сильно напился. И когда вы начали играть в шарады, тебе загадали слово – таракан. Ты мог ничего даже не показывать. Но ты начал ползать и изображать пальцами антенны.   «Это был один из немногих моментов, заставивших меня засмеяться», — мысленно добавил он. Вслух признаться в этом было по-прежнему тяжело и неправильно.   — Ты помнишь, Роуч? Помнишь, как показывал это?   В уши снова вторгся шум, разрывающие сердце привычные уже помехи... о, нет, господи, этот хрипящий звук был – смех, Роуч смеялся, булькала кровь в его горле, влажно и с густым хлюпаньем. Гоуст слышал это так отчетливо, словно оказался рядом, уже совсем близко... но снаружи, вне этого глупого диалога, было тихо: тихо и совсем уже темно.   И сквозь линзы тепловизора, при активации погружавшие округу в ледяную синеву, не было видно ни единого красного пятнышка.   — Роуч. Дыши. Дыши, черт возьми, — тихо просил Гоуст. — Слушай мой голос. Всё в порядке, продержись еще немного. Мы найдем тебя.   Он не знал, убеждал в этом Роуча или самого себя.   А Роуч всё смеялся, пусть хрипло и надсадно, но так чертовски искренне, что в груди снова заныло, забилось, закололо какой-то совершенно... опознаваемой тоской.   — Лейтенант, могу я... спросить кое-что? — попросил хриплый голос. — Что-то личное.   Это было так чертовски глупо. Господи, да разве Гоуст мог отказать ему сейчас хоть в чем-то, в любом нелепом желании, какое только придет в эту поврежденную голову под черным тактическим шлемом? Он зачем-то кивнул, но спохватился и тут же проговорил: — Так точно, сержант.   Он ни на что не рассчитывал, не было сил даже прогнать в голове теоретический набор вопросов, которые кому-то было бы интересно ему задать. На самом деле вопрос всегда был один – но даже об этом Гоуст не вспомнил. Не успел: Роуч заговорил поспешно, словно боялся, что лейтенант вдруг передумает, заберет свои слова назад и оставит его где-то там, в холодном чреве панельной расчлененки, совсем одного.   — Я знаю, это банально и наверняка вас бесит, я просто... — Роуч сбился, замолчал, и Гоуст умолял всех возможных богов, чтобы не услышать сейчас помехи. — …я ведь всё равно умру. Может, вы... скажете мне, почему маска с черепом, лейтенант? Почему вы ее носите?   «Потому что я слишком красив». «Чтобы скрыть лицо». «Не задавай глупые вопросы, сержант». Привычные слова почти было вырвались наружу, доведенные до автоматизма сотней, даже тысячей одинаково заебывающих вопросов Соупа, которые неизменно вводили в состояние защитно глухого раздражения.   Но сейчас... сейчас это было другое. Роуч не умрет, он не посмеет – но он всё равно имел право знать. В такой момент он имел право знать что угодно. «Это в память о друге». Гоуст оттолкнул очередную глупую отговорку.   — Потому что я стал другим человеком, Роуч, — наконец хрипло ответил он. — Это маска призрака. Лицо призрака. То, что породило меня. Мое новое лицо, которое я поменял, потому что... не мог жить иначе. Потому что…   Неуверенные слова, не заготовленные так же, как привычные отговорки, казались отрывистыми и бессвязными, ничего толком не прояснившими, но Роучу словно и не нужно было никакой конкретики – четкого, по полочкам, разъяснения. Он дышал в ответ мучительно и сипло, ловя дурацкие слова. Может, сейчас те были его спасательным кругом. Гоуст тяжело сглотнул, в горло будто сыпнули песка.   — Я понял, сэр, — прошептал Роуч. — Спасибо. Я это очень... ценю.   Он снова судорожно закашлялся, помеха в горле угадывалась в этих звуках так явственно и отчетливо, что по спине поползли ледяные мурашки.   — Дыши, — снова попросил его Гоуст. — Только дыши и не закрывай глаза. Слушай мой голос. Я тебя не брошу. Пусть хоть весь мир рухнет, я вытащу тебя оттуда. Мы тебя вытащим.   Сколько уже раз он об этом сказал? И сколько раз Роуч не реагировал должной надеждой в ответ?   — Не нужно меня утешать, сэр. Я в порядке, — проговорил он, невольно сорвавшись на тихий болезненный стон. — Я всё... прекрасно понима...   А потом всё прервалось помехами.   — Роуч?.. Ты меня слышишь?   Шум навязчиво нарастал, накатывал, словно волны перед грозой, и раскаленный разум испуганно забился в черепной коробке. В груди невыносимо заныло.   — Роуч, просто отвечай! Скажи хоть что-нибудь, хорошо?..   — Лейтенант, это Браво 7-1, у меня ничего, — пробился голос. Это снова был Соуп – как будто Гоуст, блядь, не знал, что он скажет.   Всё вернулось к тихому беспристрастному шипению, рвано зудящему в ушах.   — Нет, черт... нет… Роуч! Ответь!   Помехи. Помехи. Помехи. Гоуст сходил с ума. Или, может быть, он давно уже сошел, а сейчас всё это просто добивало и без того надломанный рассудок.   Руины сменялись руинами; за каждой стеной – лишь обломки, песок и мёртвая тишина. Должен был быть... хоть какой-нибудь способ. Хоть что-нибудь. Сжечь стог сена. Использовать магнит. Чтобы только найти чертову иголку. Всё ведь может быть так... просто.   Гоуст перебирал в голове мысли, нервно разбрасывая глупые идеи и надежды в попытках найти что-то ценное, что-то, что действительно ускорит процесс. Роуч не продержится долго, и с каждым мгновением ему становилось всё хуже. Если только он еще не...   — …сэр? Лейтенант?   Дыхание из груди вырвалось вместе с острым чувством неизвестности и страха, растворяясь в холодеющем воздухе.   — Боже мой... Роуч? — удалось прошептать. — Роуч, черт возьми, говори со мной.   Гоуст прислушивался к шипению на том конце – к звукам, судорожному дыханию, каким-то шумам, но точно не помехам. Должен быть какой-то способ ускорить поиски, повторял он себе.   — Кажется, я потерял на время сознание, сэр, — снова хрипло закашлявшись, выдавил Роуч. — Вокруг темно. Становится холоднее. Уже вечер? Ночь? Или это у меня от потери крови?   — Уже глубокий вечер, Роуч, — успокоил (успокоил ли?) его Гоуст. — Но это неважно. Просто дыши, вдох-выдох. Давай, парень.   Роуч послушно задышал. А затем захрипел и закашлялся. Гоуст всё так же отчетливо слышал, как булькает кровь в его горле. Всё больше и больше крови.   — Черт возьми, нет, не смей! — вырвалось с глухим рычанием. — Дыши! Дыши, Роуч! Посмотри вверх, в небо!   Роуч, кажется, смог отхаркнуть кровь. Звуки были такие, словно он умирал. Медленно, но верно – терял шансы на спасение. Гоуст стиснул кулаки и сжал зубы, вслушиваясь в чужое надсадное дыхание.   — Небо… — будто в забытье прошептал Роуч. — Небо. Я… я вижу немного. Сквозь щель между плит. Оно темное. На нем звезды.   О боже. Господи, конечно!   — Роуч, слушай… — поспешно заговорил Гоуст, — ты можешь дотянуться до разгрузки на поясе? Давай, попытайся, парень.   Болезненное дыхание Роуча сделалось натужнее и резче.   — Я не уверен... Что... от меня требуется, сэр?   Гоуст не прекращал идти и смотреть по сторонам, вслушиваться в мертвенную тишину разъебанного города, всматриваться в каждую синеющую в тепловизоре щель.   — Может, ты сможешь достать свой фонарик, достать и зажечь его?   В голосе почти звучала надежда, прикрывшая волны отчаяния, что с каждой минутой всё сильнее рвались сквозь защиту Гоуста. Вот он, чертов способ. Чертов магнит.   Роуч закряхтел громче, звуки его усилий вырывались из коммуникатора нестройным потоком.   — Да... я... кажется, работает, сэр, — наконец прошептал он и снова закашлялся. Ему было тяжело и наверняка чертовски больно, но он старался – по обыкновению, всегда, каждый чертов миг до того и теперь тоже. Он сильный, он обязательно справится. Перетерпит. Доживет.   — Хорошо, хорошо, молодец, парень, — поспешно похвалил его Гоуст. — Направь луч вверх, точно вверх, в щель между плит. Поворачивай его, чтобы свет сверкал.   — Да, так точно, сэр...   Казалось, Роуч сам уже не понимал, что и зачем делал, он следовал приказу – автоматически, совершенно заученно, наверняка даже не осознавая, что от этого зависит его жизнь. Он просто делал и всё. Он всегда был таким. Исполнительным. Старательным. Черт. Роуч.   — Седьмой – всем "Браво", ориентируйтесь на свет, свет от фонарика, повторяю, свет от фонарика, — сумел выговорить Гоуст.   Роуч снова хрипло кашлял. Из последних, казалось, сил. Гоуст хотел успокоить его. Сказать – в который раз – что всё будет в порядке. Но у него кончались слова.   — Лейтенант, можно я... — не дожидаясь этих совершенно бесполезных слов, сипло проговорил Роуч. — Можно, спрошу, какую... музыку вы любите?   Гоуст едва не рассмеялся. Музыку! Господи!   — Это для тебя сейчас самое важное?.. — в голос всё-таки просочился короткий истеричный смешок, дернулся и завибрировал на губах под тканью балаклавы судорожно до неестественного. — Ладно, хорошо, парень. Я слушаю какое-нибудь поп-дерьмо, понимаешь? Шведские поп-рок группы, — он сам уже не замечал своей истерики. — Отплясываю под это задницей на семейных праздниках…   Роуч выслушал его вежливо и молча. А потом сказал: — Сэр, всё хорошо, — хрипло закашлявшись. — Не нужно... волноваться. Всё хорошо, я серьезно, какая… музыка?   Роуч успокаивал его. Хотя это Гоуст должен был успокаивать! Теперь он искал в темноте надвигающейся ночи спасительный луч света, сверкающий из единственного среди тысяч разломов нужного.   — Я не знаю, Роуч... наверное, гранж, британский альтернативный рок, как, например, Oasis, Bush, The Verve, Blur... — перечислил Гоуст, пытаясь говорить ровно. — Рок, но обязательно не панк-рок. Слышишь, Роуч? Только не закрывай глаза и не опускай чертов фонарик. Свети в щель.   Ответом ему служил тихий, почти бархатный смех, сиплый и рваный от предательской крови в горле.   — Я… я тоже, сэр, люблю, — прерывисто признался Роуч, голос звучал совсем уже смазанно сквозь тихие смешки. — Я хотел бы... послушать с вами... что-нибудь из... Oasis в машине.   — Ты еще умудряешься смеяться? — попытался одернуть Гоуст до того, как его снова понесло: — Черт... когда я вытащу тебя отсюда, мы устроим в машине марафон Oasis. Или чего угодно, хоть идиотского американского рэпа. Только держись, Роуч.   Роуч не прекращал смеяться. А потом – захрипел и закашлялся, пытаясь вытолкнуть кровь из глотки.   — Дыши! Дыши, бога ради, Роуч!   Только это Гоуст и успел ему выкрикнуть. А потом ответно на него обрушились помехи. Длинные... — Роуч! Не смей молчать! Продолжай говорить со мной, Роуч! Говори со мной! ...колючие... — Не смей отключаться! Не смей меня бросать! Не смей! ...ненавистные помехи.   — Лейтенант, это Браво 7-1, у меня ничего. Ничего. И ничего.   — Сэр…   Гоуст вздрогнул, одергивая влажную ткань балаклавы от лица.   — Роуч, слышишь меня? — позвал тихо. — Прошу тебя, Роуч, не смей умирать сейчас. Слушай меня. Потерпи еще немного. Мы найдем тебя. Мы ищем тебя прямо сейчас. Только дыши. Не закрывай глаза. Не отключайся и свети чертовым фонариком точно в щель.   Роуч закашлялся ему в ответ, тихо и совсем неслышно.   — Лейтенант... помните, что вы сказали, когда капитан Прайс только взял меня в команду? — вдруг спросил он. — Я был... зеленым новичком... Помните, что сказали мне тогда?   Гоуст помнил. О, сейчас он вспомнил это слишком хорошо, и черт, это была такая глупая хрень.   — Я сказал, что если ты не будешь стараться, тебя убьют так же, как Бака, или даже быстрее, потому что ты отставал от него на десять очков, — выговорил он поспешно. — Я был неправ, Роуч. Это была чушь собачья. Чушь, понятно? Ты старательнее всех, кого я знал. И ты там... сейчас не потому, что сделал недостаточно. Ты сделал слишком много, понятно? Слишком много на себя взял. Теперь просто продержись. Мы вытащим тебя.   На мгновение из коммуникатора хрипнуло помехами.   — Я не жалею, сэр, — донесся едва слышный голос Роуча. Он, казалось, улыбался.   Гоуст ненавидел себя за нерасторопность. За то, что он сам, возможно, сейчас был недостаточно старательным, недостаточно твердым и недостаточно уверенным. За то, что не мог перелететь через все эти бетонные плиты и разломанные стены – туда, к тусклому и прерывистому лучу света.   — Черт, Роуч, будь со мной, — повторял он сквозь судорожное от бега дыхание. — Я вижу. Вижу. Оставайся со мной. Расскажи что-нибудь... о своей семье, о школе, в которой учился, о своей первой любви... плевать... просто продолжай болтать, пока я тут копаюсь…   — Сэр… — недошептал ему Роуч. Вместо слов он просто пытался дышать. Он был так близко.   — Что? Роуч! Ладно, просто слушай меня, — выхрипел Гоуст. — Просто слушай мой голос. Не закрывай глаза. Всем "Браво", прием, передаю координаты. Роуч! Слышишь меня? Не закрывай глаза!   Дыхание почти стихло. Гоуст вслушивался в чертов коммуникатор, преодолевая море бетона, поскальзывался на влажном от дождя кирпиче и всё равно тянулся вперед. К тусклому лучу света.   — Кажется, я больше… не могу держаться, — прошептал ему Роуч. — У меня звенит в ушах и в глазах темно. Голова такая... тяжелая. Сэр, я... мне жаль.   Он не мог умереть сейчас. Он не мог умереть сейчас! Не после того, что Гоуст обещал ему. Не после того, через что они прошли. Роуч не имел на это права.   — Блядь, нет! — вырвалось в ответ отчаянным криком. — Нет, черт... не смей! Не смей сдаваться сейчас! Говори со мной! Роуч, говори со мной!   — Сэр, мне правда… — Гоуст едва выловил почти умиротворенный шелест его слов, будто теперь, после этого их диалога, Роучу больше не было страшно. — Мне правда очень жаль.   — Не смей! Роуч!   И в ответ не было больше ничего. Ни тяжелого дыхания, ни хрипов, ни помех. Ничего.   — Роуч!   И ничего.   — Роуч! Слышишь меня? Роуч! Пожалуйста! Я уже рядом!   А потом его накрыла давящая неопределенность помех.