Часть 1

Этого не может быть. Он не хочет умирать, он не может умереть! Не сейчас! У него еще слишком много дел! Ему нужно доставить Шрауда в безопасное место. Ему нужно вернуть Ранбу. Ему нужно дождаться извинений Уилбура. Ему нужно помириться с Джеком и Ники. Он пока не может умереть! Он просто должен продолжать бежать. Он не может позволить Дриму догнать его. Ему нужно продолжать идти, но даже когда он заставлял себя продолжать идти, казалось, что у него нет выбора. Он уже замедлялся. Дрим уже настигал его, и он не знал, что делать. У него не было ни зелий, ни брони. На данный момент то немногое, что у него было, даже не имело значения. Ничего не оставалось, как бежать и надеяться, что он доберётся до безопасного места. Дыхание вырывалось у него из груди, легкие кричали от напряжения, ноги шлепали по земле, проваливаясь в слой снега с каждым шагом. Он игнорирует боль, игнорирует изнеможение, сковывающее его плечи и тянущее его ближе к когтям Дрима, и заставляет себя просто двигаться. Продолжать Бежать. — Томми, — зовет Дрим, растягивая его имя и посылая дрожь страха по спине Томми. — Просто перестань убегать. — Нет, нет, нет, нет, нет — Не похоже, что тебе некуда идти. — Томми моргает, прогоняя слезы из глаз, и пытается заглушить смех, эхом раздающийся у него за спиной. Еще немного! Он почти у цели! Его не поймают, он не позволит этому случиться. Он не может пройти через это снова, не снова, никогда снова. Он мысленно просматривает свой инвентарь в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь. У него был незеритовый меч, инструменты и немного еды, но это все. Он не может сражаться, Дрим просто убьет его быстрее, а еда в данный момент не сильно помогает. Что-то тупое врезается ему в бок, и его с силой отбрасывает на ближайшее дерево. С ветвей сыплется снег, покрывая его мокрым покровом. Его дыхание выбивается из легких, и он не пытается восстановить его, прежде чем с трудом поднимается на ноги. План рушится, когда Топор мира взмахивает в его сторону и застревает у него в животе, пригвоздив его к подножию дерева. Сила удара выбивает из него остатки дыхания, и он прислоняется к дереву, кора царапает его спину, и закусывает губу, чтобы сдержать крик, угрожающий разорвать его на части. Вкус железа покрывает его язык от недавно рассеченной губы, но он игнорирует это. Дрим поднимает топор, и тошнота подкатывает к тому, что осталось от его кишечника, когда он видит кровь, льющуюся из раны. Прежде чем он успевает что-либо подумать, даже о мольбе о выживании, топор возвращается. Оно проникает глубже в его живот, разрывая его органы и раскалывая кости на куски. Дрим вытащил топор и замахивался снова и снова до такой степени, что Томми был уверен, что виден его позвоночник, а Дрим мог видеть окровавленный снег под ним через дыру в животе. На него капают зелье всплеска, одно из многих, которые бросал мужчина, но этого едва хватает, чтобы остановить кровотечение. Оно исцелило его ровно настолько, чтобы сохранить жизнь, но ненадолго. Этого было недостаточно, чтобы спасти его. На данный момент его было не спасти. Он колебался на грани половины сердца, как когда-то давно, но с каждым приемом зелья Дрима он возвращался с грани смерти только для того, чтобы падать снова, и снова, и снова... Кровь пузырится на его губах, и кашель сотрясает его тело при попытке дышать, разбрызгивая кровь по маске Дрима. Дрим только наклоняет голову и наблюдает, как Томми тяжело дышит. Он был так близко! У него почти получилось! Если бы он как следует вытянул шею, Томми смог бы увидеть дом своего отца. Увидеть забор, окружающий деревянный коттедж, приютившийся между снежными горами. Вместо этого его пригвоздили топором к дереву, окрашивая чистый белый снег в красный цвет от крови. Его разум умоляет его уползти, приблизиться как можно ближе к безопасности крыльев его отца, какими бы разрушенными они ни были, но он этого не сделал. Все было так, как сказал Дрим. Нет смысла убегать. Дрим всегда поймает его. Не похоже, что у него получилось бы сбежать, даже если бы у него было больше преимуществ. — Разве так не лучше, Томми? — Рука Дрима мягко проводит по щеке и большим пальцем стирает кровь с его щеки. Он отклоняет голову, но хватка Дрима только усиливается и поворачивает его лицо, чтобы они снова оказались лицом к лицу. Томми смотрит в две точки на маске человека, который мучил его годами, и все, что он может чувствовать - страх. Его обычный щит гнева превратился в ничто, под угрозой неопределенности. О том, как его отправляли в пустую яму и вытаскивали обратно всякий раз, когда Дриму этого хотелось. Выхода нет и никогда не будет. Дрим всегда найдет его, живого или мертвого. Он проведет остаток своей жизни и каждое последующее мгновение, убегая от кого-то, кто всегда его поймает. Кто всегда будет причинять ему боль. Который всегда будет бить его до тех пор, пока от него не останется ничего, кроме потрепанной жалкой оболочки человека. Он всегда будет всего лишь игрушкой для ненормального человека, обладающего силой бога. — Разве это не удовольствие? — Дрим сжал рукоять топора, который еще находится в животе Томми из его и он медленно крутит. Если он думал, что ему было больно раньше, то это агония. Его уже разорванные органы были разорваны, и каждый нерв горел от боли. Как он все еще жив? Почему он все еще жив? Целебные зелья не настолько сильны! Он должен был уже умереть! Он был настолько потерян в боли, что не понял, что Дрим бросает еще зелий? Почему он не мертв? Он не собирается позволить ему умереть. Мысль обрушивается на него, как метель, и его захлестывает новая волна паники. Дрим не даст ему умереть. Он собирается вытаскивать его с грани жизни и смерти. Каждый раз, когда он рядом, Дрим собирается накачать его очередным зельем, пока он не начнет молить о смерти. Умолять Дрима убить его. Томми ни на что не надеется. Ничего, кроме чего-нибудь веселого для Дрима, чтобы скоротать время. Зачем прерывать веселье раньше, когда оно может длиться часами? Дни? Недели? Он мог бы это сделать, если бы у него было достаточно зелий, он мог бы оставить его в таком состоянии столько, сколько захочет. Черт возьми, он позволил Дриму дергать его за ниточки, не больше. Если он не застрянет, будучи убитым и возродиться снова, он будет стараться мстить Дриму любыми возможными способами. Каким бы маленьким или незначительным он ни был, он будет портить удовольствие Дриму каждый гребаный раз. Томми проглотил рыдания, и сделал болезненный, прерывистый вдох. Его конечности налились свинцом, хотя Дрим их и не касался, и даже малейшее движение вызывало волны боли по всему телу. Он давится очередным всхлипом, но не позволяет звуку слететь с его губ больше секунды. Он игнорирует, как Дрим удовлетворенно ощетинивается от этого звука, каким бы коротким он ни был, и преодолевает боль. Он знает, что должен делать. Медленно, мучительно медленно его руки тянутся вверх и обхватывают рукоять топора чуть ниже лезвия. — Вынимание топора ничего не даст, Томми, — насмехается Дрим, его голос тошнотворно веселый и самодовольный. Самодовольная тварь. Томми практически слышал его ухмылку, практически видел снисходительный взгляд, который Дрим, без сомнения, бросил в его сторону. — Все, что это сделает, это заставит тебя быстрее истечь кровью. Ты умрешь в любом случае. — Обычно эти слова заставили бы его дрожать от страха, умолять кого-нибудь спасти его, но все, что это сделало, это разозлило Томми. Он хочет ударить его. Он хочет ударить его так сильно, что его маска почувствовала бы это, но он не может, поэтому ему просто нужно придумать что-нибудь получше. Лишить его удовольствия. Томми ухмыляется, дикий и расстроенный, обнажая окровавленные зубы в сторону мужчины, и говорит влажной трелью, голос сочится какой-то извращенной гордостью. — Пошел ты. — С этими словами он сжимает топор так крепко, как только может, и сильно давит на себя. Томми наслаждается тем, как быстро самодовольство покидает собеседника, сменяясь кипящей волной гнева, даже когда топор вспарывает то, что осталось от его легких и груди. Дрим хватает топор и пытается вытащить его, но было слишком поздно. Его уставшие конечности тянут топор вверх, и острое лезвие пронзает его сердце. Решимость покидает глаза Томми, и его руки безвольно падают рядом с ним. Половина сердечка, приглушенный красный цвет сменяется черным. Дрим просто встает со своего места рядом с трупом на некоторое время, прежде чем уйти, разочарование и гнев будет заметно любому, кто его увидит. И так оно и осталось, труп семнадцатилетнего парня, которого ненавидят почти все на сервере, распростерт у подножия дерева всего в нескольких ярдах от дома его отца. Отец, который несколько часов спустя вышел на улицу с чашкой дымящегося чая, чтобы размять крылья, только для того, чтобы найти полузамерзший изуродованный труп своего младшего сына, своего ребенка, своего... ребенка, давно лишенного жизни. Труп, в котором не появится душа Томми... ***** Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему в тепле. С того момента, как его оживили, каждый его шаг был постоянным холодом. Даже стояние над лавой глубоко в преисподней не грело его. Он был уверен, что даже если он прыгнет в лаву и заплывет так глубоко, как только сможет, он все равно не почувствует тепла, даже когда его плоть бы сгорела и он превратился в обугленный скелет, разваливающийся на куски в лаве. Он не видел никакого способа снова почувствовать тепло, и все же, прямо сейчас, он чувствует. Он чувствует себя теплее, чем когда-либо с тех пор, как эта ужасная тюрьма сломила все, что от него осталось. Далее он прижимается к мягкой поверхности он, окруженный в тепле и безопасности, холод отступал от тепла. Оно проникает в его кости, и он, наконец, чувствует, что одно неверное движение отделяет его от замерзания до смерти. Мелодичный смех достигает его ушей, и ему не нужно думать, прежде чем слово оседает в его голове. Он выпрямляется и сталкивается лицом к лицу с кем-то до боли знакомым, по кому он скучает все больше и больше с каждым проходящим днем. — Мама! — Томми без колебаний бросается к ней, крепко обнимая её, как будто она исчезнет, если он не прижмет её изо всех сил, наполовину смеясь, наполовину рыдая у неё на плече. — Привет, мой дорогой. — Голос эхом разносится вокруг него, обладая силой, известной только ей, и она осторожно проводит пальцами по его волосам. Прикосновение успокаивает его, и напряжение, которое он испытывал со времен первой войны, медленно покидает его конечности, оставляя его обмякнуть в ее руках. Он ничего не может с собой поделать. Это его мать. Единственный человек, который был рядом с ним с самого начала, несмотря ни на что. Она здесь. На самом деле он с ней. — Мне так жаль, Томми. — Он улыбается, услышав свое имя, хотя на данный момент это было скорее его настоящее имя, учитывая то, как сильно он ненавидит свое имя при рождении, и через мгновение до него наконец доходят ее слова. Он не может не смотреть на нее в шоке. — Прости? Но почему ты сожалеешь? — Томми задумался, но не мог придумать ни единой причины, по которой она могла бы сожалеть. Она не сделала ничего плохого, так с чего бы ей сожалеть? — Мне жаль, что ты здесь, — уточняет она. — Тебя не должно было быть здесь, пока не должно быть. Ты должен был прожить долгую, счастливую жизнь со своими братьями и отцом рядом с тобой. Тебе не следовало даже думать о загробной жизни до тех пор, пока не пройдут десятилетия. Мой драгоценный мальчик, тебе всего семнадцать. — Её руки мягко коснулись его лица, в ее глазах блестели слезы, каждая из которых сияла, как звезда, сорванная прямо с неба. Он наклоняется навстречу прикосновению и заглядывает ей в глаза. Ему всегда нравились её глаза. Они были похожи на взгляд в пустоту, но вместо страха он чувствовал себя в безопасности. Всякий раз, когда он смотрел во вселенную, заключенную в её глазах, крапинки, похожие на звезды, заставляли их блестеть даже в самом слабом свете, он знал, что все будет хорошо. Когда он был моложе, люди говорили ему, что видят чистое голубое небо в его глазах. Он уверен, что перенял это от матери. — Ты заслуживаешь гораздо лучшего, — выдыхает она. Он не может выразить словами, как сильно хотел бы, чтобы все было по-другому, но он не может изменить прошлое, поэтому вместо этого ему приходится смириться с этим и смириться с этим. — Это действительно загробная жизнь? — Шепчет он, отводя от нее глаза, чтобы осмотреть окружающую обстановку. Они были в пустоте. В частности, на плавучем острове в пустоте. Желтая пыль покрывала землю и скапливалась у подножия обсидиановых колонн, которые тянулись в небо. Они вдвоем сидели на самой высокой из них. В центре острова был разорванный круг из скальной породы. Он не думал, что возможно разрушить скальную породу, и все же полуразрушенные блоки материала лежали перед ним как доказательство того, что это не так невозможно, как казалось. Он не слишком уверен, что это должно быть, но что-то в глубине его сознания нашептывает ему ответ. Он смотрит на портал. Скелет дракона обвивается вокруг разорванного круга, а у подножия скального столба, который окружает круг, находится разбитое яйцо, окаменевшее от времени. Само место не казалось плохим, но было ощущение неправильности, которое пропитывало воздух. Ему не нужно было быть богом, чтобы ощутить затхлое ощущение смерти вокруг себя. — Часть этого, да, — отвечает Кристен, голос заполняет мертвое пространство вокруг них. — Это не место, где обитают души умерших, но оно тоже считается частью загробной жизни. — Её глаза становятся грустными, а голос задумчивым, когда она продолжает. — Так было не всегда. — Почему сейчас оно таковым считается? Печаль все глубже проникает в ее глаза, заставляя цвета кружиться, а свечение тускнеть. — Раньше это место было таким же оживленным, как Верхний мир. Эндерменов было больше, чем цветов в Верхнем мире. Сейчас лишь немногие добираются сюда из Внешнего мира. Растения, шелкеры, дракон. Раньше было так много жизни. Люди приходили сюда постоянно, но когда они перестали приходить, царство начало исчезать, и со временем оно было полностью потеряно. — Почему люди перестали приходить? — XD запретил, — отвечает она, торжественно глядя на останки могучего дракона. Слова были горькими, но лишь слегка. Давно улаженная обида. — Дракон умер, и яйцо упало со своей подставки, убив последнюю жизнь в этом мире. Именно тогда это место было по-настоящему потеряно, и его опека перешла ко мне. — Здесь, кажется, одиноко, — бормочет Томми, прижимаясь к матери. — Так и есть, — грустно кивает Кристин. Её рука обнимает его за плечо, притягивая ближе к себе, свидетельство ее одиночества. — Живые не могут здесь долго продержаться. — Но па- Фил сказал, что навещает тебя. Как он может навещать, если живые не могут оставаться здесь? — Фил другой. Он больше не простой смертный, он мой Ангел. Он мой так же, как это место, и в то же время намного больше. Он часть моего мира, поэтому я не могу причинить ему вреда. Даже если он жив, — говорит она ему, слегка посмеиваясь. ЕЁ слова сочатся любовью и заботой о муже, даже когда она смотрит грустными, затуманенными глазами на ветхий мир вокруг них. Когда она смотрит в пустоту и все, что за ее пределами. На мгновение он задается вопросом, есть ли там что-то еще, помимо того, что могут видеть его глаза. — Как называется это место? — Он наблюдает, как эндермен телепортируется ссхарактерным ему звуком и бродит вокруг с блоком в руках. Ему не требуется много времени, чтобы снова телепортироваться туда, откуда он пришел, но блок остался у основания колонны, единственный зеленый в море желтого и серого. — Конец. — Слова эхом отдаются вокруг них, наполненные силой, которая давит на его разум. Название, которое не произносили веками, десятилетия за десятилетиями, оставляя место забытым в памяти живых. Тишина окутывает Томми, как одеяло, и он позволяет ей прижимать его ближе к матери, наслаждаясь комфортом, который дает ему её присутствие. Как он мог не чувствовать себя в безопасности, когда он со своей матерью? Томми хранит молчание, опасаясь, что одно-единственное слово сломает атмосферу, как прутик, и позволяет себе расслабиться. Они долго сидят спокойно. Просто мертвый ребенок и богиня смерти в забытом царстве. Просто мальчик и его мать. — Что теперь со мной будет? — Тихо шепчет Томми. Мир не рушится от его слов. Кажется, что они только приносят больше утешения, мир все плотнее обволакивает его, вдавливая глубже в спокойствие, в котором, кажется, тонет окружающий мир. Если он не в подвешенном состоянии, значит ли это, что его не оживят? Как бы сильно он ни скучал по Таббо, и Шрауду, и Квакити, и всем другим дорогим ему людям, даже если он им не дорог, он не может пройти через это снова. Он предпочел бы провести вечность в этом адском подвешенном состоянии, чем снова пережить возрождение. Возрождение было хуже всего, что он когда-либо испытывал, и это о чем-то говорит. Он даже представить себе не может, насколько хуже было бы во второй раз, не говоря уже о том, чтобы снова, и снова, и снова, и- — Я собираюсь отправить тебя в другое место — Голос Кристин вливается в мир и обволакивает его, возвращая его к спокойствию, из которого он начал уходить в свой страх. — Где-нибудь, где ты сможешь исцелиться и быть счастливым. — Существует ли вообще такое место? — Раньше Томми думал, что это возможно. Что он мог бы найти место, где можно исцелиться от всего, через что ему пришлось пройти, где он мог бы научиться снова быть счастливым, но теперь эта надежда была задушена насмерть и погребена под корнем. Он снова и снова пытался двигаться дальше, исцеляться и быть счастливым, все, чего он хочет, это быть счастливым, но мир продолжал ломать его снова и снова, и он потерял надежду. — Существует. В другой вселенной. — Он резко поворачивает голову, чтобы посмотреть ей в лицо, на его лице написано недоверие. — Другая вселенная? — Слова кажутся нереальными, даже когда он их произносит. Он вгляделся в её лицо, ища какой-нибудь признак лжи, но ничего не нашел. Она мягко улыбается ему сверху вниз любящими глазами, выражение ее лица кричит об истине в ее словах. — Как это вообще возможно? — Обычно такое невозможно , — отвечает она, притягивая его к себе. — Знаешь, ты произвел на богов сильное впечатление. Не только сын Смерти, но и лучший друг Хаоса. Дриста очень привязался к тебе, а XD всегда любил баловать тех, кто ему дорог. Ты важен для Дристы, значит, ты важен и для него. — Но другая вселенная? Существуют ли другие версии всех? Есть другая версия меня? — Его мысли бешено, изо всех сил, чтобы обернуть себя вокруг концепции. Другая вселенная. Совершенно другой мир, где он мог бы начать все сначала. Эта информация была даже слишком хороша, чтобы быть правдой. Ему никогда ничего не давалось так легко. — Там будут другие версии людей, которых ты знал, но не будет твоей версии. — Почему? Что с ним случилось? — Он давно умер. — Кристен грустно улыбается, опуская руки, как будто баюкает ребенка, и ни секундой позже один из них не появляется. Ребенок был прозрачным и выглядел почти так, как Томми представлял себе, как он выглядит в этом возрасте. — Томми из этого мира умер в младенчестве. — Раскаяние наполняет ее голос, и она нежно гладит волосы ребенка, прижимая его к груди. — Он только один, и поскольку я привязана к нашей вселенной, у него были другие родители, чем у тебя. Его родители любили его всем сердцем, даже когда умерли с ним на руках. Несмотря на это, я не могу не любить его как родного. Он не мой сын, но в то же время он мой. Он не мог представить, на что это должно быть похоже. Видеть альтернативные версии людей, которые тебе дороги, растущих и живущих с незнакомцами, никогда не узнающих, кто ты такой. Он знает, что на ее месте он чувствовал бы то же самое. Прайм знает, что он не стал бы любить Шрауда меньше, из какой бы вселенной тот ни был. — Как это будет работать? — спрашивает он, возвращая разговор в нужное русло. — Я отправлю тебя в мир, из которого он пришел, — отвечает она, и ребенок исчезает из ее рук при звуке ее голоса. — Мир, в который я отправляю тебя, сильно отличается от СМП, и тебе потребуется некоторое время, чтобы узнать, какие правила рработют в том мире но я уверена, что ты сможешь освоиться. Ты всегда был очень изобретательным. — Он гордо выпячивает грудь, когда Кристен улыбается ему. — Пока ты там, я постараюсь помочь тебе всеми возможными способами, но какое-то время я не смогу сделать многого. — Со мной все будет в порядке, мам, — уверяет он ее, обнимая. На этот раз Кристин цепляется за него, почти со страхом думая о боли, которую он был вынужден терпеть за свою короткую жизнь. Он не возражает и только сильнее прижимается к ее плечу. Внезапно его сердце замирает, и он вспоминает, почему не может оставить СМП позади. — А как же Шрауд? — Слова, казалось, разрядили атмосферу спокойствия, но он должен был спросить. Шрауд - его сын, он не может просто бросить его, не после того, как нашел его брошенным столько месяцев назад. Он не может просто уйти, не зная на сто процентов, что с ним все будет в порядке. — Я клянусь тебе, Томми. Он будет в безопасности. Я позабочусь об этом, — обещает она, сила тяжелым грузом витает в воздухе, когда клятва проникает глубоко в его кости. — Я уверен, Таббо не будет возражать позаботиться о нем, и Майкл будет счастлив иметь друга. — Он действительно мог так поступить с Таббо? Он едва держит себя в руках после потери Ранбу, как он может вот так перекладывать на него своего ребенка? — Если Таббо не справится с ним, я отведу его к Эрету или тому, кому ты доверяешь больше, чтобы он позаботился о нем. Я обещаю, с ним все будет в порядке, Томми. Он колеблется, прежде чем кивнуть. — Да, все в порядке. С Эретом все в порядке. — Возможно, он ненавидел Эрета после того, как тот предал Л'Манбург, но он так много сделал, чтобы загладить свою вину, и он знает, что Эрет обеспечит Шрауду безопасность. Монарх всегда питал слабость к детям. Они бы приняли Саван в мгновение ока. — Спасибо, мам. — Она только целует его в лоб, медленно поглаживая ладонью вверх и вниз по его руке успокаивающим движением. — Есть ли Шрауд в этом новом мире? — Слова были неуверенными, и он почти боялся спросить. Будет ли Шрауду лучше без него в этом мире? Или он был бы в таком же плохом положении? Ему было бы хуже, потому что его не было рядом, чтобы помочь ему? Она отвечает не сразу. Кажется, она обдумывает свой ответ, и с каждой проходящей секундой страх перед ответом растет. — Есть, но он не такой, как здесь. —Что это должно означать? — Он всего лишь маленький паучок. — О. — Это было не то, чего он ожидал, но пока Шрауд в безопасности и счастлив, для него этого достаточно. — Я могу убедиться, что ты найдешь его. Это будет не сразу, но я могу привести его к тебе — предлагает Кристин. Томми колеблется всего секунду, прежде чем кивнуть. Это будет не то же самое, но, как и его мать и другие версии его самого, Шрауд есть и всегда будет его сыном. Независимо от вселенной, он будет таким всегда будет тем, о ком Томми заботится всем своим существом. — У меня есть для тебя еще один подарок. — О-о ~ дай мне, дай мне, дай мне! — Томми сияет, протягивая матери руки, она смеется над его реакцией. — Это сюрприз, — дразнит она, и он стонет, уронив голову ей на плечо и надувшись. Она только смеется, закатывая глаза на его выходки. — Ты найдешь его, когда доберешься туда.  Томми кивает и потирает руки. Казалось, что по его рукам прошлись покалывания, которое обвилось вокруг его пальцев и медленно поползло вверх по руке. Он в замешательстве смотрит на свои руки, только чтобы паника заполнила его разум. Зеленые нити скользнули по его рукам, становясь все туже и туже по мере того, как они продвигались дальше. Этого не должно было случиться! Она обещала! — Шшш, все будет хорошо. — Кристин осторожно притянула его в свои объятия, крепко прижимая к себе, но все, на чем он мог сосредоточиться, были нити, ползущие вверх по его рукам, все больше и больше сплетаясь друг с другом, обвивая его. Чья-то рука легла ему на плечо, наконец, заставив его перевести взгляд с собственных рук на людей перед ним. Дриста парит в нескольких дюймах перед ним, крепко сжимая руку, но не настолько, чтобы причинить боль, отвлекая его внимание от струн. Чуть дальше позади есть еще один, которого он принимает за XD, который медленно плывет вперед. Его рука присоединилась к руке Дристы, Томми хотел было, умолять о помощи, но его рот не открывался. Он должен чувствовать себя в безопасности, когда его обнимают руки матери и руки богов которые перемстились на плечи Томми, но он не может. Дрим возвращает его. Он не должен был возвращаться! Отделенная голова XD покачивается в воздухе над тем местом, где должна была быть его шея, и его маска безучастно смотрит на него, две пары белых крыльев лениво покачиваются у него за спиной. Его рука начинает теплеть, и вскоре за ней последуют руки Дристы и его матери. Его видение начинает меркнуть, и нити проникают под кожу, сдавливая кости, обжигающее тепло загоняет их глубже. Фиолетовыое сияние пробегает по струнам, окрашивая их в новый цвет, заставляя его страх медленно отступать, болезненный ожог превращается в приятное тепло. Его мать говорит, слова эхом отдаются в его ушах, когда его окутывает фиолетовое свечение и зрение, наконец, меркнет. — Будь в безопасности, сын мой.