Der Mann kann fallen

Кайзер старается не обращать внимания на то, какая Несс взбудораженная, но у него не выходит: она, должно быть, сумасшедшая, раз так ждёт собственной смерти. Он на всякий случай связывает ей руки бесчеловечно жëсткой верëвкой, чтобы исключить возможность побега или истерии: он сам связался с психически больной и до странного привязался к ней, и как минимум поэтому от неё нужно как можно быстрее избавиться. У Кайзера выдержанная методика: в отличие от Менгеле, он не уделял никому особого внимания и не выбирал любимчиков из пациентов—ровно до прихода несс. У него почти выработалась аддикция: ему хочется трогать её волосы, касаться её груди, снова фотографировать её, есть рядом с ней, чтобы смотреть на её круглое личико. Он ненавидит есть рядом с людьми с детства, потому что он нездорово быстро запихивает в себя еду, им не понять, у них её не отбирали—его помощники выросли в своих зажиточных семьях с идеальными родителями. Несс тоже кусочничает. Он видит, что она хочет отложить что-то про запас, и убеждает, что ей дадут ещё, не зная, правда ли это. он чуть откормил её: она прибавила два килограмма, несмотря на все проблемы со здоровьем, и её тело стало ещё приятнее на ощупь. Она позволяет ему всё, не начинает визжать, не говорит, что она приличная, не начинает ныть и нести чушь про то, что у неё есть возлюбленный. У Несс явно нет никого: он поспрашивал её—её семья отказалась от неё. Он снова возвращается к сравниванию их судеб. Это мерзко, но от этого некуда бежать. Несс тоже оставленная, брошенная и покинутая. Кайзер очень давно не видел своего отца, он, должно быть, уже умер из-за своего алкоголя. Его мать поёт где-то на эстраде где-то в Америке, красиво танцуя и совершенно не вспоминая о его существовании. Он старается подавлять даже предположения о том, что будет, если она узнает, как он старается: это просто невозможно. Даже если он прогремит на весь мир, его матери не будет никакого дела до него. Ей никогда не было. Родителям Несс тоже всë равно на неё—она поймёт его, если он ей расскажет, но он никогда не даст слабину перед жалкой цыганской девчонкой, которая не может встать с кровати без его помощи. Несс никогда не узнает о его родителях, потому что сегодня же умрёт и станет очаровательным забальзамированным экспонатом. Он даже поставит её в свой рабочий кабинет: вид мёртвого тела не может напугать его—особенно вид её мёртвого тела. Он ведёт её по узким коридорам мимо чужих комнат, из которых доносятся какие-то болезненные стоны. Она периодически останавливается и опирается на стены, чтобы передохнуть, но не пытается никуда убежать: её заметно трясёт от любопытства, и Кайзер невольно усмехается: он ещё никогда не видел таких людей. её мозг нужно будет разобрать на кусочки посмертно и найти в нём все аномалии, которые заставляют её продолжать идти к своей смерти ровным и чëтким шагом. Ей самое место в армии: там любят таких послушных и безличностных. Безличностная Несс, правда, только на первый взгляд: если копнуть поглубже, нетрудно догадаться, что послушание—верхушка айсберга её сложного характера, защитный механизм. У неё есть увлечения, есть чувства, есть целая груда проблем со здоровьем и чётких принципов, диктующих её повиновение. Ей нельзя запретить думать—никому нельзя, но ей в особенности. У неё вечно напряжённое и сосредоточенное личико, но она смотрит в пустоту, потому что о чём-то мечтает. Вряд ли о любви. Слишком уж она суровая. Хотя она наверняка так же серьёзно отнесëтся к браку, сделает всё для несуществующего женишка. Она, конечно, не нужна даже какому-нибудь несчастному еврею: её давно обесчестили и разбили. Её брали буквально несколько дней назад, она заметно растянута, и Кайзеру больше не хочется думать об этом: это портит всю картину. Она могла бы быть красивой, например, по польским меркам. Кто-то очень глупый мог бы её полюбить и сбежать от неё после первой брачной ночи, потому что она шлюха. Её не стригли именно поэтому. Её готовили в бордель. Несс могла бы лежать под мужчинами, ровно под пятью сотнями—а потом сдохнуть из-за непригодности. Быть под постоянным наблюдением в вечной миссионерской с несдвигающимися коленками и неизменной рутиной в виде пятнадцати минут по таймеру. Он дарует ей помилование: быть убитой им лучше. больнее, схоже с адом, но лучше, чем быть подстилкой поляков. Несс ведь тоже ненавидит унтерменшей—от безысходности. Несс знает, что она хуже него, хуже его расы, и выбирает единственно верное мышление: признаёт свою ничтожность и раболепно заглядывает ему в рот. приносит себя в жертву, хотя она могла бы сбежать, если бы постаралась: её мозгов хватило бы на жалкий план. Из Освенцима нет выхода, но отсюда есть—Несс сама выбрала умереть. Он отпирает звенящими ключами тяжëлую дверь и подталкивает её вперёд, в неширокое помещение с белыми стенами и огромной железной ванной по центру. Несс зачарованно ахает и застывает, разглядывая всё, пока Кайзер надевает белый халат и меняет перчатки. Она понимает, что с ней будет, и ей не страшно. В смерти ведь и нет ничего страшного—Несс тоже это понимает. —Раздевайся. Догола. —Да, герр Кайзер. Она стаскивает с себя платье и приспускает казëнное бельё. Он стёр из неё чувство стыда, она подчиняется приказам, не думая о том, есть на ней одежда или нет. Она стоит ровно, прямо, обнажённая и готовая ко всему, что он с ней сделает. Ей будет очень больно. Кайзер не знает, сломается ли она. Правда, не знает, у него не получается это высчитать—ему остаётся только смотреть на неё и наблюдать за результатами эксперимента, пока она не перестанет думать. Её смерть не наступит быстро. Это достойный конец для неё. Смерть не с толпой, а в одиночной ледяной ванне под его чутким присмотром. Он жестом приказывает залезть внутрь, и она без колебаний опускается в холодную воду с формирующимися льдинками. Вода замëрзнет прямо на ней. Вода отобьёт у неё сердцебиение. —Ты будешь говорить мне, если будешь чувствовать что-то новое, ты поняла меня? Говоришь всё, что чувствуешь,—велит он, постукивая карандашом по записной книжке. —Да, герр кайзер. Могу я вас попросить об одолжении? —Какая вежливая. Чего ты хочешь? —Говорите, что со мной происходит. что умирает в моём организме. Я хочу знать, я хочу... Понять, как происходит эксперимент. Восхитительно. Эта девчонка и слов-то таких не знает, и всё равно хочет коснуться своих внутренностей, эта тяга к знаниям поражает—Кайзер когда-то тоже тянулся к книжкам из своего чулана, бегал в библиотеку и врал отцу, что задержался в магазине, чтобы читать их; но Кайзер не закончит в железной ванне. Несс чуть дрожит, в комнате прохладно. Груди покрываются мурашками. Он подаёт ей руку и жестом указывает, как надо лечь. Она укладывается в холодную воду, вздрагивает всем телом, но молчит. молчит, молчит—Несс умеет молчать, и это невероятно ценно. Она затыкается и не молит о пощаде, чтобы не раздражать его лишний раз. Он напоследок смотрит на её живое тело и перекрывает ванну тяжёлыми железными крыльями, блокируя Несс всякую возможность выбраться. На крыльях щëлкают засовы. Несс заперта под листами железа: на поверхности осталась только её голова. В крыльях есть крошечное отверстие для шеи, такое, что через него не может попасть тëплый воздух. Ей холодно. Ей плохо. Под листами она инстинктивно растирает руки под водой. —Хорошо. Исполняю предсмертное желание только в качестве исключения,—хмыкает он.—Попробуй повырываться. всерьёз. Она послушно дëргается, пытается поднять листы, двигает шеей, но только получает небольшую царапину на ней: здесь всё сделано на совесть; немецкое производство—гарант качества. К Несс приходит осознание собственной беспомощности, и она расслабленно стекает по поверхности. В ней нет сопротивления—она в умиротворении. Она готова слушать. Он понижает температуру. *** Несс умрёт, Несс умрёт. Умрёт, и он вскроет её тело, умрёт и перестанет смотреть ему в глаза, больше не будет шататься по коридорам и нервно сглатывать, когда он спрашивает её про родителей, и закончит портить мир своим существованием. —Мне больно,—ровно сообщает Несс.—ужасно колет грудь и шею. Удушье. Ей заметно плохеет: температура слишком низкая, и её кожа медленно начинает синеть, сосуды в еë тельце сужаются до невозможности, кровь из каппиляров оттекает к костям, к сожалению, пока не сломанным Кайзером. Она старается побороть инстинктивное желание выбраться, у неë первично закатываются глаза от боли, и она начинает плакать. По-детски. Слабо. Он никогда не ныл по пустякам, он рыдал только после избиений и быстро от этого избавился, когда блядский отец, до сих пор вызывающий у него самые странные чувства, пропал из его поля зрения. Он не улыбается, не смеётся и не ревëт, он сдержанный и строгий. именно таким и надо быть. Никаких эмоций, никаких слабостей. Никаких поводов быть побеждённым. Он исполняет её просьбу и объясняет ей процесс её смерти. Он сам немного дрожит: он ещё никогда не делал ничего подобного. Она завороженно слушает, слушает, как он объясняет ей, что её печень разрушается, что от холода она уже бесплодна, что её цианозовая кожа медленно умирает. Ей это нравится: она размыто улыбается и продолжает внимать его словам, пока ей не становится хуже. Она не просит о пощаде, но ведёт себя странно: начинает биться в конвульсиях и что-то шептать одними губами. Кайзер не может разобрать, что она говорит, она не выговаривает слова и буквы: у неё начинает рушиться восприятие окружающего мира: это, должно быть, нарушение когнитивных функций. Кайзер продолжает строчить записи в блокнот, быстро фиксируя изменения в её состоянии. он не может сосредоточиться на чëртовом исследовании: её всхлипы мешают ему соображать. Против боли не попрёшь, даже если ты ужасно сильный. он раскалывал и не таких, но её боль ощущается по-другому. конечно, ему её не жаль: он не жалеет своих подопытных; ему непривычно видеть, как она скулит и теряет привычное ему спокойствие. Несс больше не в силах подавлять все свои эмоции: слëзы перерастают в слабые, задушенные вскрики, выбивающиеся из её горла с каждым движением. Её шея кровоточит, от металла веет холодом, Кайзер кутается в свой халат и продолжает уменьшать температуру. Она молчит, она больше не рассказывает, что с ней; она нарушает прямой приказ. Кайзеру плевать, насколько мучительно её существование: он сказал ей говорить о её ощущениях, а она, блять, заткнулась и превратилась в сломанную куклу, уставшую и замученную. Ему нужны эти данные, ему нужно знать, что чувствует эта девчонка. Он может вскрыть её тело, но не может прочитать её мысли и представить себя на её месте. Ему надо знать, где именно у неё болит, от чего она начинает задыхаться, насколько сильно у неё раскалывается голова, и о чëм она думает. Это, если честно, дополнительный пункт. У всех остальных его не было: ему плевать на то, о чëм думают остальные. Они хотят жить. надеятся на чудо. —Что ты чувствуешь?—строго спрашивает он. —Я, я... больно. Грудь, больно... Внизу... печень,—хнычет она. —Репродуктивные органы или печень? —Печень,—слабо уточняет Несс. Какая гадость. Слабая Несс уже не кажется такой уникальной. Он на время переходит к описанию внешних факторов, зная, что у него осталось не так много времени. Михаэль сидит здесь уже довольно долго, она вот-вот умрёт. Любой стон может стать последним. Любое лишнее движение приведёт её к обмороку. В холоде страшно, наверное. Несс выглядит очень напуганной, Кайзер впервые видит её такой. Она смотрит прямо перед собой и мотает головой, забывая про острые края и кровоточащую шею. Заточки не должно хватить для какого-нибудь суицида с целью избавления от страданий, но он всё равно на всякий случай сдерживающе кладёт ладонь ей на голову и перебирает русые вихри. Она всё-таки хорошенькая. И несчастная. Невезучая. Попала в лагерь, будучи полукровкой. Попала к нему на стол только из-за своего взгляда. Везение, конечно, условность; и она хотела этого, хотела умереть—но вряд ли та маленькая, сильная и наивная версия Несс знала о том, как ей будет плохо. её страшно трясёт. —Что с тобой, Несс? ты будешь дальше разговаривать? —Не знаю, мне больно, холодно,—истерично шепчет она, из последних сил глотая воздух. —Вижу маму... простите, больно... Нашла в себе силы сказать об этом—более чем похвально. Она почти героиня: Кайзер ещё не сталкивался с такими галлюцинациями при обморожении. Он зачем-то оглядывается по сторонам и, ничего не обнаружив, снова обращается к ней, стараясь сохранять спокойствие. Ему нужно выяснить, что именно она видит и как конкретно это проявляется; ему нужно знать, размыто ли её зрение, какие это воспоминания и как долго это длится. —Где больно? У тебя галлюцинации? Несс? —Мёртвые,—всхлипывает Несс в ужасе. —Жарко, все мёртвые...И я... Она прикрывает глаза и последний раз жадно глотает воздух, только чтобы ей хватило сил взглянуть на него. Он не успевает ничего спросить: она теряет сознание, и Кайзер знает, что она больше не очнётся. Он не успел рассказать ей, что с ней случилось, а он обещал ей—и он не может похвастаться тем, что всегда исполнял то, в чëм клялся, но он не намеревался её обманывать. Несс заслужила честности; пожалуй, все заслужили—Кайзер не большой фанат лжи в целом. Горькая правда лучше сладкой неправды, всё такое; врать без надобности бессмысленно, а Несс бы хотела узнать, почему она мертва. Этой девчонке же всё неймëтся—жила бы себе в своём миленьком домике, не высовывалась бы, однажды стала бы чьей-нибудь, превратилась бы в домохозяйку и забыла бы про свои дурацкие и не приносящие ей никакой пользы увлечения химией и биологией. Умерла бы где-нибудь возле речки от старости. Была бы обычной. Кайзер не может осуждать её за её тягу к науке: в нём она тоже есть, но они пришли к ней по-разному: она—от вседозволенности, а он от глушащей разум безысходности. У него не было шанса на выход в люди. Ему нужно было что-то делать, доказывать свою пригодность, или он умер бы где-нибудь от голода, потому что про него бы забыли. Кайзеру нужна слава, нужны деньги, чтобы успокоить в себе маленького ребёнка, который страшно недоедал и очень хотел покупать себе что-нибудь хорошее. Теперь он может, кажется. Может покупать себе что-то хорошее и выбирать себе подопытных—только чтобы потом раздавить их под каким-нибудь прессом. Потом будет новая сотня отбросов, потом он снова их всех убьёт, и всё безрезультатно. Все будут одинаковыми. Это хорошо, да, ему нельзя привязываться, иначе он ничего не достигнет, но это невыносимо его раздражает: он работает с пустым расходным материалом. И он готов с ним работать, но это не приносит никакой пользы. Да, он делает мелкие открытия: описывает в подробностях детали вскрытия, разбирает анотомию, изучает точную причину смерти в каждом случае, ходит на консилиумы, но этого недостаточно: ему надо быть лучшим. Он обещал себе, что будет лучшим, маленьким он бы не согласился быть посредственностью. Несс—посредственность в мире учёных, а он нет. Ему нужно сделать что-то вопиющее, что-то более продвинутое и успешное. У него слишком много работы, он проводит в библиотеке всё время, и у него не остаётся времени на своих же пациентов—он оставляет его только для Несс. Ах, Несс. Кажется, она почти мертва. Гипоксия уже кончилась, печень вот-вот откажет, и ему непросто представить, какую боль она пережила. Её некогда мягкая кожа совершенно синяя, в ней не осталось жизни: она тихо доживает свой последний час. Её мечты мертвы—теоретически Кайзер исполнил их, но она больше не может думать. Она не может радоваться. Не может встретить свой конец. Какое всё глупое. Для неё, наверное, это было событие всей жизни. Для него—один вечер из тысяч. И в ней он тоже не открыл ничего интересного, кроме, пожалуй, её уникального мозга, которого может не хватить для всемирной известности и орденов от фюрера. Ему нужно постараться чуть лучше, но для этого ему нужно что-то вроде вдохновения или идей посмелее, для которых нужно почувствовать что-то новое. Для начала просто что-то почувствовать. У Несс есть потенциал, и она готова на всё ради него: на куда большие мучения, на бесконечное количество попыток, на смерть; именно такие люди, кажется, вносят свой вклад в развитие науки. Конечно, он бы не стал делить с ней славу—она и не попросила бы. Она покорная и хотела только знаний. Она была готова работать просто так, без угроз и наград. По правде говоря, ему нельзя чувствовать: это убивает всякую рациональность и заставляет его часами промывать кандидатке в куртизанки раны, вымывая гной целыми пластами; это гадко, Кайзер не умеет чувствовать. Это убьёт в нём его самого и станет препятствием в его научной жизни. Ему нельзя чувствовать: это точно кончится очень плохо.

***

Он правда пытается открыть засовы не слишком торопливо, чтобы дать ей последний шанс умереть. Если она умрёт, его терзания прекратятся, и через время он сможет спокойно работать дальше. ему следует остановиться прямо сейчас, но что-то не даёт ему сделать этого: он продолжает мерно поворачивать наливающися свинцом с каждым поворотом ключ и размыкает железо, сковывающее её движения. Подо льдом она выглядит страшно, Кайзеру хочется отвернуться: её грудь превратилась в помесь синего с красным, вся кожа в повреждениях, некрасивых розовых разводах. По телу расплываются жуткие пятна, кончики пальцев уже начали чернеть. Он опомнился слишком поздно—едва ли она ещё когда-нибудь сможет ходить. Инвалидкой любого рода Несс ему не нужна; он восстановит её тело, и если у него получится, он сохранит ей жизнь и сделает её участницей того эксперимента, который действительно сделает его известным. На её место в ванной можно прямо сейчас положить любого другого человека и заставить его разговаривать, пригрозив убийством его семьи. Кайзер так уже делал—это работает. По её плечам стекает кровь, в её глазах не осталось никакого сознания—она растеклась по ванной и навсегда застыла. он осторожно вынимает её замëрзшее тельце, не делая воду теплее, чтобы с неё не слезла кожа, и заворачивает в лежащие рядом мягкие одеяла и махровые полотенца, зачем-то приготовленные его помощниками. Этого не хватит, конечно, её придётся отогревать около суток. Все эти сутки Кайзер просидит с ней. Ему остаётся только надеется, что её сердце уже перестало биться. Напрасно, да. Несс начинает мерно оттаивать в своих трёх одеялах, обмотанных вокруг её плечей, и он застывает на месте, глядя на то как вздымается её грудная клетка.