.

Оказавшись наедине с собой, — не на день, два, неделю и даже не на месяц, — Дарию только и оставалось, что вспоминать. Память — такая грязная и пугающая, открывала свои двери и выпускала в лапы своего хозяина всё то, что было надёжно спрятано. Покрытое пылью хранилище тщательно оберегало самые тёмные воспоминания. Но, что пресквернее всего, и самые светлые. Настолько пропитанные теплотой, что сердце заходилось в трепете, а губы дрожали в улыбке. Но всегда сопровождала удручающая темнота, которая, словно слизь, обволакивала человека, застывала и вонзала шипы в нутро, выпуская яд. Уже не было этого чуда, только опустошение и чувство предательства, ведь всё это — прошлое. Доброе, до скрежета хорошее. И мёртвое. Старые образы обретали обезображенный вид, заполняли голову без остатка, и, словно пчелиный рой, не прекращали свой гул. Будто смотрелся в зеркало. Разбитое, покорёженное временем и изуродованное им самим. Он больше ни малыш Дарси для родителей, ни Дариуш для сестры, ни безнадёжный Даре для школьных приятелей. Теперь он Дарий. Просто Дарий. Это по-прежнему он, но совершенно не тот. Словно голая оболочка. Будто бы находясь в заточении самого себя, хотелось руками доломать осколки. Пачкая кровью и опаляя криком. Таким гулким и отчаянным, злостным и обезображенным, заставляя себя задохнуться в этом откровении. Ласковые прикосновения матери, виртуозная игра дяди, баюкающий голос отца, щелчки по лбу Дебби, заливистый смех Роб, тихий шелест книг Аддиса и, — о боже, — колючие поцелуи колдуна. Всё это — прошлое. Прошлое, которое не доставляло удовольствия как драгоценный подарок. Оно было зубной болью, остановить которую можно было только удалив нерв. Жаль, что он боится стоматологов.