Должок

Должок Повезло же этому мерзавцу Ивану разбогатеть и арендовать в элитной многоэтажке целый пентхаус. Патрик Ермолов поглубже засунул руки в карманы, поднял голову и разглядел в стеклах раздвижных парадных дверей свое недовольное отражение. Отчего-то те не спешили перед ним расступаться. Может сочли его недостаточно изысканным для этого места? Добрых полминуты он стоял перед ними, пока из угла своей стойки на улицу не вышел консьерж: рослый мужик с выбритыми висками, в черном жилете, который Патрик видел только на актерах в голливудских фильмах. — Добрый день... вам следовало просто подойти ближе. — В его придирчивом взгляде читался намек на претензию. «Парень, что ты здесь делаешь?» Патрик вынул из карманов руки и перекрестил их. Жест не сделал его ни крупнее, ни выше, но, по крайней мере, показывал нетерпение. — Я в гости. Меня ожидают. — И ожидает вас... — Иван Бельков, пятидесятый этаж. Консьерж кивнул и, судя по тому, как стремительно взлетели вверх тщательно выщипанные брови, удивился. Не первый раз Патрик видел эту смесь недоумения и подозрения — выражение, характерное для тех, кому нравилось навешивать на людей ярлыки. Развернувшись на каблуке — дешевый, натренированный маневр, — консьерж повел Патрика через холл к своему рабочему месту. Толстый ковер под ногами, стелившийся от одной стены до другой, заглушал звуки шагов. Обтянутые кремовыми обоями стены были залиты золотистым светом торшеров. По периметру стояли декоративные вазы с высоким горлышком, занятые пышными цветами красных, желтых и других ярких оттенков. И ни одного грязного пятнышка. Патрик смутился, будто его застигли на месте преступления. Собственные заляпанные сапоги — и ведь ничего не мешало протереть их перед уходом — выглядели неуместно на фоне окружающего мира чистоты и благополучия. Усевшись на свое кресло, консьерж приложил к уху увесистую трубку стационарного телефона, набрал номер и доложил — несомненно Ивану — о приходе гостя. Затем он достал из внутреннего шкафчика книгу размером с целый альбом для рисования, развернул и велел записать в неё имя и цель визита. Согласно правилам, Патрику пришлось подчиниться. — Отлично... теперь все утверждено, — подытожил консьерж и улыбнулся. Получилось вежливо, но натянуто. Консьерж встал, отступил от стойки на шаг и выпростал в бок руку, указывая на лифт. Тип, похоже, серьезно относился к работе, раз не видел ничего комичного в подражании матадору. Патрику даже стало почти жаль его. Может — немного. С другой стороны, зарабатывал он, наверняка, не мало. — Пожалуйста, проходите. — Спасибо. Обойдя стойку, Патрик направился к дверям лифта, отполированным до зеркального блеска, зашел внутрь и нажал кнопку с выгравированным числом «50». Лифт медленно поехал наверх. От музыкального сопровождения, растекшегося по кабине плавными ритмами, и ожидания встречи на Патрика накатила тоска. Быть свободным. Таков был девиз семнадцатилетнего парня, съехавшего от родителей и обещавшего себе, что всего в этой жизни добьется самостоятельно. И раньше ему нравилось думать, что в какой-то мере так и случилось. Правда же заключалась в том, что он стал отщепенцем с долгами такого размера, что их тяжесть, казалось, изменяла саму гравитацию. Во всяком случае — лично его непрерывно тянуло прилечь. Ему всего тридцать три года. По ощущению: где-то между тридцатью тремя и смертью от обморожения, когда кончатся сбережения на оплату аренды. За последние пять лет он столько раз встревал в неприятности, что сбился со счета. Что-то и вправду случилось с ним — карма за прошлую жизнь или психическое расстройство — раз любая попытка приспособиться к какому-то делу, быть нужным или, по крайней мере, услышанным — абсолютно любая попытка терпела крах. Он все больше замечал, как окружающие переглядываются, стоит ему открыть рот. Слова с тем же успехом могли быть экзотической формой дыхания. Ни на одной работе он не мог задержаться надолго. Три месяца — в лучшем случае четыре или пять, — и он находился в поисках новой. Его упорно отказывались зачислять в штат, сколько бы часов он не отработал на смене. А ближе к тридцатнику вообще перестали куда-либо звать. Прибыльных навыков он так и не приобрел. Карьерный поезд уехал. Девушку искать было бессмысленно, — кто захочет делить свою жизнь с тем, у кого ее нет? Впрочем, он ведь пытался — аж целых пять раз! — но ни одни отношения не продержались дольше пары недель. Пора было уже признать — Вселенная вместе с вещами выставила его за порог. Дружба закончилась. Вопреки всему, отчаянный оптимист, коим он любил себя представлять, упорно продолжал и продолжал на что-то надеяться. Эту надежду, увы, не разделяли его кредиторы, коллекторы, бывшие коллеги и, как оказалось, консьержи. Но сегодняшняя встреча была обязана все изменить. Он это чувствовал. И пообещал себе, что ни за что не упустит возможность. Электронный звонок оповестил о прибытии лифта на последний этаж. Закончив купаться в воспоминаниях, Патрик вышел в длинный коридор с одной единственной дверью. Остановился, закрыл глаза, обдумывая, что скажет, и куда может привести разговор. Всего пара спокойных секунд и Иван, должно быть, прилипший к глазку, пугающе резко распахнул дверь. Со времен школьного выпускного Патрик видел его лишь единожды. Возник он как раз в тот момент, когда все другие источники дохода себя исчерпали. Предложил взять в долг — естественно под проценты. Как же иначе. И все же предложил выход. Кто бы мог подумать, что Иван — парень, которого ещё в школе прозвали хорьком, за заостренное к подбородку лицо, маленькую голову и трусливый характер — выиграет карьерную лотерею и станет успешным застройщиком. Полгода назад в своем офисе директора, залитом светом, льющимся из огромных панельных окон, он был вежлив и дружелюбен, а его улыбка так и светилась уверенностью и спокойствием. Он знал, какое впечатление оказывает на окружающих. Патрик и раньше вляпывался в сомнительные истории. С микрозаймами, после которых его начинали преследовать амбалы; с пройдохами, пытавшимися всучить ему украденные деньги; с одной группой, позарез нуждавшейся в болванчике, для того чтобы свалить на него грязное дельце. Много историй. И предложение Ивана не казалось тогда исключением. Разница была в том, что Ваня (который выглядел все ещё как тот самый Хорек) умел убеждать. Сказал, что не стоит беспокоиться о выплатах, так как для друга («ага, друга, с которым перекинулся от силы сотней слов за все школьные годы») он обязательно что-нибудь подберет. Может, даже найдет вакантное место в собственной фирме. Патрик был ни в том положении, чтобы отказывать. Но в глубине души знал, что ничего бесплатного и хорошего от хозяев жизни просто так не вручается. Ведь потому они и находились на самом верху — потому что знали, как надо играть. Вот только теперь от того ухоженного и вальяжного миллионера не осталось следа. Фигура затворника, возникшая в дверном проеме была слишком бледной, слишком измученной, чтобы на что-то претендовать. Вместо модного пиджака на ней висел мятый красный халат, прикрывавший замызганную рубашку, и драные брюки, подвязанные ремнем. И все же — это и в самом деле был Ваня. Заметив гостя, его крошечные глазки блеснули из черных глазниц. — П-привет, — пробормотал Патрик. —- Наконец-то, — прошептал Иван вместо приветствия и посторонился, пропустив гостя в утопленную светом квартиру. Деньги здесь явно водились. Блуждающему взгляду Патрика явились стены, обитые шелком, длинный гардероб из красного дерева, белый ковер и множество полок лесенкой вздымавшихся к высокому потолку. В дальней комнате — возможно гостиной — виднелся электронный камин. — Симпатичная квартира. Иван ничего не ответил. Закрыв входную дверь на три толстенных замка, он с прищуром огляделся и побрел в сторону ближайшей двери, на пороге обратив на Патрика свой изборожденный морщинами и порами лик. Приложив руку ко лбу козырьком, укрываясь от слепящего света торшеров без абажуров, расставленных на каждом шагу, Патрик последовал за негостеприимным хозяином. И застыл, когда бегло осмотрел новую просторную комнату. На вид это была то ли столовая, то ли комната для переговоров: огромный стол — размером с однокомнатную квартиру самого Патрика, — кожаные кресла и плазменный телевизор. (Но, похоже, чувака совершенно не интересовало, что показывают по ящику.) Широкий плоский экран диагональю минимум шестьдесят дюймов был полностью покрыт листами газет, удерживаемых на месте при помощи скотча. А когда спала растерянность и Патрик повернул голову, то увидел заклеенные дверцы шкафов, расположенных у стены. Дорогая квартира безумного параноика. Зазудели уголки губ. Патрик тихо напомнил себе, что каждый имеет право на оригинальность, и попытался не улыбнуться. Впрочем, наконец подтвердились его давние подозрения, что толстосумы — весьма гнусный народец. Впечатление, которое хорек-миллионер произвел полгода назад, театральной маской скрыло все странности, выставив напоказ образ вечного победителя и примера для подражания. Как будто ему было предписано соблюдать некий кодекс, требующий вселять в умы обывателей смущение и трепет перед баснословными состояниями. Устроившись в кожаном кресле, Иван предложил сесть рядом с ним. Патрик немного помялся: было страшно даже представить, что мог предложить этот безумец. И ведь ещё на что-то надеялся... А, к черту! Он уже погряз в болоте долгов, — теперь перед ним шанс из него выбраться. Если продолжать постоянно трястись, то так и останешься на самом дне. Отбросив сомнения, Патрик уселся напротив Ивана. Кожаная спинка кресла была крепкой, словно кирпич. — Итак, ты мой должник. Без прелюдий, без прикрас — точно в лоб. — Да. — И ты все еще не нашел способа расплатиться. Он утверждал или спрашивал? На всякий случай Патрик ответил: — Пока нет. Иван едва заметно кивнул. — Если ты помнишь, я говорил, что подберу для тебя дельце, — он сложил пальцы в замок («тип явно помешан на безопасности»). — Буду весьма благодарен за любую работу. Я неплохо управляюсь с машинами — на случай, если твоей компании нужны водилы. Еще могу вести ведомости, я предоставлю резюме, если нужно... Иван небрежно махнул, словно отбиваясь от мух. — Это все ерунда. Нельзя наесться объедками... Сказано категорично — ... у меня идея получше. Сам подумай: сколько ты будешь так отрабатывать? Один твой долг мне займет года три. Предлагаю закрыть все одним дельцем. Плюс ты получишь проценты. Проценты? Расплатиться в один присест? Патрик колебался: разговор резко вильнул совсем не в ту сторону, которую он ожидал, и сбил его столку. — Ты знаешь Василия Дурова? — спросил хозяин дома. — Нет, — после ответа Патрик задумался. Вообще-то он знал: — Подожди, это ведь отец Миши Дурова? Из нашего класса. Хорек вроде подрабатывал у него в старших классах. — Именно так. — Что с ним? — Он умер, — сообщил Ваня, безразличный к судьбе старика, — и оставил Мише небольшое, почти смехотворное наследство — никому не нужный ломбард «Золотко». В воздухе повисло молчание, точно лезвие гильотины. — Ну так, — Патрик резко сжал и разжал пальцы в кулак, — к чему это? — Этот Миша, думаю ты его помнишь... Ничерта Патрик не помнил. — ... не может и пяти минут без бутылки. Но принципиален, как сотня судей. Несмотря на явную неспособность содержать такое убыточное заведение, он не согласился продать его мне. Так вот он... — Иван оглянулся, бросив на ряд шкафов беспокойный взгляд, и затем встретился глазами с Патриком. — Подожди минуту. — Нет проблем. Он встал из-за стола и быстро — почти бегом — вышел из комнаты. (Хорек заметил угрозу). Патрик не знал что и думать. За свою жизнь он повидал много странных типов. Но этот — этот был прямо каталогом сомнительных действий и предложений. Возможно, стресс на работе, неудачные контракты или грызня с конкурентами довели его до припадков. С тяжелым вздохом Патрик вяло переключился на интерьер комнаты. При первом осмотре он этого не заметил, но на полу валялись упаковки от кофе. Если вдуматься: Ваня выглядел так, будто не спал целый месяц. Покосившись назад, Патрик увидел, что помимо мебели, упакованной в газетные вырезки, чем-то провинились и пепельницы на столешницах. Те были с педантичной аккуратностью облачены в бумажные панцири: совсем небезопасно, если подумать. Затем он повернул голову, присмотрелся: Господи, даже пуговицы вшитые в кресла — наверняка отполированная латунь, — и те были обклеены пяточками картона. Здесь что, залеплены все зеркала? Патрик не удержался и усмехнулся: окружавшие его чудеса вызывали вспышку мгновенной истерики. Хорек вел последний бой прямо на своем поле. Противником выступало правительство. Инопланетяне. Или Кровавая Мэри. Не хватало только шапочки из фольги. Интересно, что бы сказали сотрудники его фирмы, если бы узнали, что их начальник — герой непрекращающейся войны со здравым смыслом. За дверями послышался звук шагов и через секунду на пороге появился Иван. Он держал в руке черную кружку, из которой валил густой пар. Потом сделал большой глоток и уселся на кресло. — Итак, «Золотко», — продолжил он, облизнув губы, — то, что я сейчас предложу, должно остаться строго между нами. Лучшим вариантом для нас обоих... и даже для Миши... будет ограбление его ломбарда. Да — ограбление. Он получит страховку, а мы, ты и я, вынесем оттуда кое-что ценное. Лоб Патрика резко похолодел, из тела внезапно пропали все силы. Он действительно это услышал? Было похоже на шутку. Очень тупую. Может — это проверка? Газетные вырезки скрывают микрофоны, которые запишут его признания в планировании преступления? Патрика охватило дурное, очень дурное предчувствие. Господи, во что он ввязался?! Пора убираться. Он найдет способ избавиться от долгов, не погубив свою жизнь. Но почему же так трудно встать? — Нет, — с трудом выговорил Патрик. Иван смотрел на него мягко, как на приговоренного. Даже улыбался (ведь происходящее так веселило!) — Боюсь, у тебя нет выбора. Ты уже все услышал, а значит, я не могу так просто принять отказ. Не делай глупостей, если не хочешь проблем. Лучше посмотри на это с другой стороны: дело пустячное и тебя никто не планирует бросить или подставить. Помни — я ведь пойду вместе с тобой. — Почему не наймешь кого-то другого? — Понимаешь, это не так просто, — Ваня заерзал, челюсть двигалась туда-сюда, будто он жевал свой язык, — я уже изучал этот вопрос и без моего личного присутствия... скажем так, дело не выгорит. А мне нужен помощник. Тот, у кого будет свой интерес. Миллионер посмотрел Патрику за спину и его крошечные глазки сверкнули, словно были отлиты из меди. — Долг непременно нужно вернуть. — Это шантаж. — Шантаж или нет, но предприятие очень простое, непыльное. Я уже все продумал, тебе нужно будет всего лишь помочь мне перевезти груз. Потом мы разойдемся, каждый останется в выигрыше. Патрик все еще не мог поверить в происходящее. То что ему предлагали... просто не укладывалось в голове. — Ваня, ты же миллионер... Он поджал губы, словно замечание сильно задело его. — Если бы этот убогий продал мне ломбард — все было бы проще. Но он... короче, тебе достаточно знать, что за одну вещичку со склада могут отвалить немалые деньги. И когда я говорю «немалые» — я говорю «немалые даже для меня». Итак, Патрику вновь досталась его любимая роль. «Частично допущен». — Все это звучит, как безумие. Иван гневно воззрился в ответ. Голова была чуть наклонена в сторону, будто он услышал нечто невероятно тупое. — Безумие — то, что ты все ещё продолжаешь мяться. Подумать только! Ты же хочешь выбраться из помойки? Тогда слушай, что я тебе говорю! Ваня даже не стал оправдываться. Сказал так, будто все уже решено и участие Патрика было неотвратимо. Хотя чего говорить: попытки соскочить с дела были ничтожны. Одно жалкое «Нет». Патрика поразило собственное равнодушие, — впрочем, чем ещё ему расплачиваться, как не свободной волей? Оставалось надеяться, что Иван действительно все продумал. — Можно последний вопрос? — спросил Патрик. — Ну? Патрик выпрямил шею и повернул голову налево, затем направо: делал вид, что осматривается. Задавать вопрос напрямую ему не хотелось. — А, это, — хорек-шантажист не казался удивленным, — не обращай внимание. Нужно давно было переделать эту нору. Вот тебе и открытость. Настолько дешевая ложь, что в нее даже хотелось поверить. Для такого параноика Иван был чересчур замкнут. Никакой истории о вреде отраженного от зеркал электромагнитного излучения. Патрик поежился: отказ поделиться с ним капелькой страхов оскорбил его едва ли не больше, чем приказ поспособствовать преступлению. Смешно. Иван вкратце — на всяческие детали у него, похоже, не оставалось никаких сил — пересказал Патрику план. В общем и целом и правда ничего сложного. Выступить завтра ночью; открыть переднюю дверь (копии ключей уже были в наличии); зайти в хранилище и вынести ценные вещички. Конец. По его словам ломбард пустует уже много месяцев, но товар из него все ещё не вынесли. Расходы миллионер брал на себя. Все это было похоже не на план ограбления, а на расписание ночной вечеринки. Возможно, подумал Патрик, так и делаются реальные воровские дела. Его собственные знания в этой области были почерпнуты исключительно из кинематографа. Инструктаж кончился. Патрик и Иван пожали друг другу руки, — жест скрепил их договор надежнее всякой подписи (у воров и нет другой гарантии!), — и хозяин попросил гостя на выход. — Буду тебя ждать! — крикнул он Патрику вслед, перед тем, как захлопнуть за ним входную дверь. Загремели замки. Три щелчка. А после Патрик услышал скрежет, будто к обратной стороне двери подтащили стол и подперли им ручку. ***Патрик до последнего не переставал верить, что они повернут назад. Одно дело — планировать и собираться, другое — действовать, отрезав себе путь к отступлению. Да и решение было принято слишком быстро. Только теперь до него начал доходить ужас того, на что он решил подписаться. Похоже, они оба пребывали в абсолютно паршивой ситуации: раз первый предложил худшую в мире идею, а второй не нашел сил отказать. В двенадцать часов Патрик встретил Ивана в указанном месте — с внешней стороны высокой сквозной арки, ведущей во внутренней двор подковообразного жилого массива. Обыкновенный микрорайон. Именно там и располагался, заброшенный и всеми покинутый, ломбард «Золотко». Машину — черный автофургон, на котором приехал Иван — оставили на расчерченном белыми полосами парковочном месте. Прямо под камерами. На все про все у них было два рюкзака, фонарики с тремя режимами подсветки, запасные аккумуляторы, один набор отмычек — а с ними отверток и копий ключей, — и стеклорез. Иван также снабдил их двоих формой: синий комбинезон, сапоги и перчатки. Но никакой маски. На вопрос Патрика, не попадут ли их веселые лица на камеры, Иван с непонятной усмешкой ответил: «Забей, я все решил». То, что Иван «все решил», ничуть не успокоило Патрика. Камеры здесь были повсюду: на портиках подъездов, фонарных столбах. Проблема была и в прохожих. Посетители ночных клубов или работяги, вкалывающие сверхурочно: все спешили домой в свои уютненькие маленькие квартирки; их видели по меньшей мере с десяток пар глаз. Выходит — они с Иваном уже засветились. Любой здравомыслящий человек бы уже давно все отменил, — операция не удалась, все очевидно. В противном случае они рискуют оказаться в списке самых тупых преступников человечества. Патрик было попытался настоять на отмене, но Хорек прикинулся глухонемым: закинув рюкзак за спину, спокойно шел дальше. Его ледяное спокойствие было заразительно. После одной неудавшейся попытки образумить напарника Патрик отбросил эту затею. В конце концов — Ивану всяко терять больше, чем ему самому. К тому времени небо, лишенное звезд (непременный аттрибут города!), приобрело оттенок вороного крыла. По большей части двор был погружен во тьму; редкие покренившиеся от старости уличные фонари выглядели одинокими; пятна тусклого оранжевого света вдоль узкой проезжей части, на которой едва разминулись бы две машины, навевали тоску. Скверная, должно быть самая скверная ночь в жизни, решил Патрик. Ломбард находился на другом конце круглой аллейки, островком раскинувшейся между подъездами. Среди темных деревьев, за ветками, нависающими над землей (словно это был вход в какую-то рощу), пряталась осовремененная игровая площадка. Веревочные качели, горки и пластиковый скалодром. Детей на ней не было, но само её наличие здорово смутило Патрика. Терзала назойливая, глупая мысль: он идет на преступление перед лицом чего-то настолько невинного. Патрик старался не смотреть в ее сторону. В противном случае он бы вряд ли дошел до двустворчатых железных дверей ломбарда. Без крыльца, зато над кромкой красовался козырек с большими пластиковыми буквами, образующих слово — «Золотко». Ужасно простой, не привлекающий логотип. Да еще и напоминал Патрику конторку дешевого дантиста, вызывая примерно тот же уровень прохладного трепета. Единственное окно на грязной кирпичной стене, изрезанной граффити, было перекрыто двумя раздвижными решетками. Свет внутри не горел — его и быть не могло, так как электричество давно отключили, — и внутреннее убранство тонуло в непроницаемых тенях, сохраняя загадку. Входные двери украшал геометрический орнамент, выполненный на двух полукруглых ручках, вместе образующих диск. Крестики и завитки. Долбанный кружок рукоделия. — Похоже, с рекламой у них были проблемы, — бросил Патрик, чувствуя как от напряжения намокли пальцы в перчатках. — Дерьмо, — ответил Иван. Он имел ввиду сам ломбард, его местоположение или рекламу? Патрик внимательно посмотрел на напарника. Паршивого миллионера явно тяготили какие-то нелегкие мысли, правда навряд ли они сильно отличались от его собственных. Участие в ограблении... Господи, да чего же он опустился! Патрик буквально ощутил, как на его спину устремлены укорительные взоры десяток зрячих окон, выходивших во двор. — На нас точно никто не укажет? Иван лениво покачал головой. — Всем наплевать. А камеры не работают или отключены. Проверки в ближайшее время не будет, но когда же та все таки нагрянет, никто не вспомнит наших лиц. Сунув в замочную скважину стальной ключ — копию, сделанную специально для этой ночи, — провернув его в гнезде, он обеими руками дернул за ручки. Железные створки с лязгом раздвинулись, впуская в кромешную темноту помещения уличный свет. Не говоря больше ни слова, Иван вошел в здание. Патрик стоял неподвижно, не в силах ни развернуться, ни пойти дальше. (Чертова игровая площадка!) — Где ты застрял? — послышался из темноты требовательный вопрос. — Иду, иду. — Перестань тормозить! И не забудь про фонарик. Патрику пришло в голову немало вариантов ответа, но он оставил их при себе. Ничего хорошего из ссоры не выйдет. Вытащив из кармана фонарик, Патрик заглянул внутрь. Освещать здесь было почти нечего. Кроме стойки и пыльного пола из серой плитки, два фонаря смогли нащупать разве что скамейки и ряд пустых полок. От затхлого воздуха, еще и теплого, словно нагретого центральным отоплением, у Патрика закружилась голова. Картинка перед глазами бурлила: беспокойное море, состоящее из темных, серых и желтых оттенков. На миг ему померещилось чье-то движение. Быстрый промельк в окне за решетками, какой-то рывок. Две неровные полосы, напоминающие отпечаток огромного слюнявого рта, возникли и исчезли быстрее, чем появилось более правдоподобное впечатление. Патрик протер глаза. В молчании устремив взгляд на окно, точно актер времен немого кинематографа, он видел лишь бледный призрак своего отражения. Никаких причин для паники. Полиция не нагрянула, никому не было дела до того, что двое взрослых мужчин делают ночью в неработающем ломбарде. — Ты не закрыл входную дверь! — рявкнул Иван, подняв голову. Все это время он копошился с дверью хранилища. Патрик опомнился. Когда он посмотрел на улицу через порог, ему показалось, что тамошний мир стал куда мрачнее, чем раньше. Потолок беззвездного неба прижимался к земле, дерево и кирпич заволокло темное марево. Наступила глубокая ночь. Закрыв дверь, он перекрыл доступ освежающему ветерку; комната превратилась в снимок, сделанный древней фотокамерой: статичный и монохромный. Успешный миллионер все продолжал бороться с замком. Запасные отмычки вместе с обломившимися копиями ключей копились у его ног, фонарик был крепко стиснут в зубах. Патрик оглянулся в сторону стойки. За грязным пластиковым стеклом открывался размытый от коричневых пятен вид на регистрационную будку. Старенький компьютерный монитор, бумага, папки и вращающееся кресло офисного планктона: ничего необычного. И тут впервые до Патрика дошел запах этой комнаты, — вернее, отсутствие такового. Несмотря на паршивое обоняние, на которое жаловались все его девушки (характерная неспособность отличить одни простецкие духи от других), он был уверен, что проблема совсем не в восприятии вкуса. Стерильный воздух, переферические галлюцинации, — неужели он теряет рассудок? Удушливая жара, ставшая к тому времени невыносимой, не помешала ему почувствовать дрожь. Он явно болен, — напряжение, оцепившее его со вчерашнего дня, когда Иван поставил свой ультиматум, стремительно прорвалось наружу. Пора остановиться; у него вообще еще была такая возможность? Все зашло слишком далеко. Поднявшаяся волна жалости к себе, как никогда огромная, грозила захлестнуть его с головой. Да — он был неудачником. Но не бесцельным бездельником. Он работал и изо всех сил, пытался удержаться на плаву. Мир не забронировал для него столик в своем ресторане карьер, — ну и пусть! Неужели это достаточная причина для того, чтобы страшная карма привела его в это место? Чем он таким провинился? У него даже не хватало духу на преступление, — Иван, по крайней мере, сознательно решил переступить через закон. Оставаясь на самом дне, он все равно продолжал отчаянно хвататься за какие-то принципы, и от этого Патрику хотелось смеяться: собственная жизнь выглядела бессмысленной. Но когда уверенность пошатнулась, Патрик вспомнил о своем обещании и о том, какую награду сулила ему ночная вылазка. Он сможет начать все сначала. Выбравшись из болота долгов, сковывающего его существование, словно позвоночная грыжа, он, наконец, перестанет зависеть от властолюбивых психопатов вроде Ивана. И одна мысль об этом освобождении принесла Патрику невиданное блаженство. Окрыленный надеждой он шумно выдохнул. И вдруг часть комнаты перед его глазами озарил белый свет. Все произошло быстро, без всякого звукового сопровождения. Потрескивающее свечение, из-за которого мебель ощетинилась колеблющимися тенями, лилось откуда-то слева. Хорек повернул голову... и подскочил. Инструменты выпали из его рук, оглушительно бряцнув о мерцающий пол. Патрик — до того момента неподвижный, как статуя, — напуганный резким звуком, инстинктивно отшатнулся назад, налетев на пластиковый край подоконника. Это не бред? Не проделки сознания? Он обратился в сторону мигающего огонька — уставился на ни с того ни с сего включившийся монитор. Белый шум — простой дефект техники. Но Патрик почему-то не мог отвести взгляд. Весь экран покрыло хаотичное изображение, мириады суетившихся точек тусклых цветов. И все таки там... Это что — глаз? Патрик несколько раз быстро моргнул, видение никуда не пропало. На короткий миг он поверил, что действительно видит в бесконечном нагромождении шума силуэт гигантского глаза. Плохо различимое пятно — скорее дорисованное воображением, чем определенное зрением, — резко дергалось, перетекая вдоль пикселей, сохраняя свою округлую форму. То влево. То вправо. Это уже отдавало полнейшим абсурдом. В какой-то момент, пока Патрик наблюдал за видением, в его разуме предстала картинка, кошмарная и ясная: абсолютная темнота, ураган жгучего ветра... и неразборчивый шепот, иглами вонзившийся в стенки черепа. Патрик пискнул, как сжатая резиновая игрушка. Его затошнило. Внезапное осознание собственной уязвимости прошлось по телу разрядом ледяной молнии. Кто наблюдает за ним? Что вообще... Но вот изображение на экране стянулось в одну белую точку, и он погас, оставив их с Иваном в потемках. Галлюцинации прекратились. Словно и не было ничего странного. — Что это за херня?! — крикнул Патрик, переведя взгляд на Ивана. В свете фонарика его острое лицо выглядело столь бледным, что позавидовал бы и скелет. Кадык ходил вверх и вниз. Губы шевелились, не издавая ни звука. Неужели он тоже что-то увидел? — Какого хрена? — повторил Патрик. — От-откуда я знаю, — Иван произносил слова с трудом, точно каждый звук вызывал у него приступ боли, — Генератор. Короткое замыкание. Скачок электричества. Что угодно, мать его. Патрик покачал головой. Паника уже прошла, стало проще пересмотреть факты. Может, действительно был виноват генератор? Правда, это не показалось ему хоть сколько-то убедительным. — Я чокнусь здесь. Его замечание осталось подвешенным в воздухе. Совладав с трясущимися руками, Иван вставил в замок очередную изогнутую отмычку, надавил на ручку — мгновение и дверь распахнулась. —- Наконец-то, — выдохнул он, растирая ребром ладони ручейки пота, стекающие по вискам. Патрик не мог отделаться от ощущения, что дверь открыли изнутри. Он даже не услышал как щелкнул замок — скорее почувствовал. Хранилище было погружено во тьму. Только в дальнем конце что-то поблескивало, скрываясь за мутным стеклом. Не склад — какая-то клаустрофобная галерея, переступать порог коей решительно не хотелось. Однако Хорек, простояв в сомнениях от силы секунд пять, шустро проскочил внутрь и направился вперед, вспарывая фонариком окружающую черноту. Патрика разобрало любопытство: за чем же таким ценным они вообще сюда заявились? Загадка заполонила все его мысли, раздражая, словно расчесанный прыщ. Пора взять себя в руки. Нелепость: ему нужно только помочь Ивану с транспортировкой, но тело все равно напряжено, как натянутая струна. Все из-за этого окна и этого чертового монитора, — пришлось даже напомнить себе, что глазастых экранов не существует(вот так открытие!). Спокойствие. Просто — спокойствие. — Дерьмо, — сказал Патрик вслух и усмехнулся, вспомнив, что точно также выразился Иван. Вооружившись надеждой, мечтой и практической целью в едином флаконе — чем не мысленный амулет? — Патрик протиснулся в дверной проем. Как и в фойе, в хранилище было жарко и душно. Одна тоска, никакого уюта. Таким, наверное, и должен быть ломбард: люди приходили сюда, чтобы оставить в небытии частичку своего прошлого. Совсем древнего прошлого, если учесть, что Патрик видел вокруг. Выставка скорее ассоциировалась с затейливыми музейными экспонатами, чем предметами быта. Все стены были завешаны шторами, под ногами плиточный пол, а на белых подставках, расставленных в шахматном порядке, под стеклянными куполами покоились старинные вещи. Патрик подошел ближе к одному образцу, — за отсветом фонарных лучей виднелась грубо выполненная статуэтка. Четыре отростка из овального тельца — должно быть, руки и ноги, — нарисованные краской глаза, кривой рот — ученическая работа. Сложно представить, что такое барахло выкупили и подыскивали подходящую коллекцию. Какой-то умник наверняка рассказал сказку о греческом, персидском или африканском происхождении, и о том, как его предок заботливо хранил эту вещь у себя всю свою жизнь, — рыбка клюнула, пора подсекать. По углам стояли шкафы и витрины, заставленные курительными трубками, неработающими железными часами, деревянными игрушечными машинками и даже осколками ваз. Кому могло понадобиться все это содержать? В этих штуках не было ничего ценного. Брошенные в угоду материального благополучия их хозяев, чем ещё они могли бы похвастаться, кроме историй, — зачастую вымышленных, — как своим последним достоинством. Простой мусор, смиренно ожидающий, пока не появится тот, кому он будет служить. Патрик оглянулся посмотреть, чем там так занят Иван. Хорек вырезал дыру в защитном стекле, непрерывно останавливаясь, чтобы протереть носовым платком шею и лоб. Его перчатки были сброшены, валялись на полу — подарок полиции, лишенный красного бантика. Он что, вообще не думает головой? Покончив с кропотливой работой, Ваня вытащил кусок стекла и просунул в открывшееся отверстие руку. Его пальцы коснулись чего-то блестящего. Чего-то такого, что полностью завладело вниманием Патрика. Оно лежало ребром на пурпурной подушке, закрепленное в вертикальном положении пластиковыми держателями. Поверхность переливалась как чистый лед под лучом солнца. Фонтан ослепительной красоты, слишком совершенный, чтобы быть правдой. Так могло выглядеть только сокровище из мифов, — всех привлекающее и никому не принадлежащее. Помимо своей воли Патрик испытал настоящую жалость. Мысль о том, что им предстоит унести в рюкзаке, а затем продать какому-то незнакомцу подобную драгоценность, начала грызть ему мозг. Это был бы ужасный поступок, насилие над красотой... За спиной хлопнула дверь. Та, через которую они вошли внутрь. Но Патрик был настолько околдован тайной монеты из белого золота, которую Иван уже держал у груди, что не сразу обратил на это внимание. Впервые в жизни в нем пробудилось желание обладать. Всей душой он был уверен, что заполучив эту монету, ему больше никогда не захочется ничего другого. Собственный всхлип привел Патрика в чувство. Щеки увлажнились солеными дорожками слез. Смущенный собственной сентиментальностью, он оглянулся вокруг. Но что это? Что происходит? Влажные глаза уловили стремительное движение, промельк странных красок, рассекающих тьму. Встревоженный, Патрик поднял фонарик повыше, — свет не оставил на занавесках никакого пятна, будто поглощенный черный дырой. Где чертовы стены? От страха у Патрика перехватило дыхание. В горле что-то заклокотало. Предвестие истеричного крика. Патрик развернулся на одной пятке... и вздрогнул. Дверь. Ее нигде не было. Непостижимо, но совершенно точно. Патрик сглотнул. Фонарик выпал из скользких трясущихся пальцев. От страшной жары возникло ощущение, будто он тает, как масло на сковородке. Хаотичные безумные мысли звенели роем насекомых, бьющихся о стекло. Вокруг одна тьма. Она притягивала взгляд. И если постараться, то можно было в ней кое-что рассмотреть. Присутствие. Словно смотришь в иллюминатор подводной лодки и замечаешь в бездне забытых вод какую-то размытую форму. Что-то размером с целую гору, приближавшуюся из глубин. Он задрожал. Голова плыла от вида кошмара. Кровь запульсировала в основании черепа, и Патрика потянуло вперед — прямиком в пустоту. Что будет с ним, если он сорвется и упадет? Ужас — хуже, много хуже любой боли — охватил Патрика, придав сил. Он стал упираться, — от страха все движения были медленными и неуклюжими, — напрягал ступни, пытаясь затормозить, оттолкнуться назад. Его качало, как будто он шел по дрейфующему плоту, — дезориентированный, борющийся с тошнотой. Впереди пролегал последний ряд плитки. Перед забвением. Нет, нет — Господи, только не это! Патрик закричал, громко и оглушительно. От крика шум в голове стих, и та перестала кружиться. Вернув равновесие, он попятился, отодвинувшись подальше от края, — насколько смогли его донести неверные ноги, — упал, и в следующий миг замерли его руки, замерло дыхание, все замерло: кажется, даже сердце. На куполообразном стекле, прикрывавшем какую-то рухлядь, он заметил пятно, подсвеченное фонарика. Потребовалась лишь секунда, чтобы увидеть множество тонких пальцев, мерно погружавшихся в серую дымку, напоминающую чахлую кожу. Бледная плоть расползалась от прикосновений. Тогда пальцы стягивали её, прижимая края, уплотняя податливый материал, — процесс возобновлялся, будто вечная пытка, потерявшая какой-либо смысл. На стекле следующей подставки Патрик встретил нечто вроде человеческого позвоночника в просвечивающей оболочке из желтого мяса. Скелет дергался, силясь выползти из кровавой темницы. Еще один экспонат — остекленевшая пара глаз, с корнями выдранных из чьих-то глазниц; черные точки мертвых зрачков уставились прямо на Патрика; по круглому контуру, в каком-то до ужаса выверенном порядке, из белков торчали булавки. Их было много. Кошмаров, запечатленных в стекле. Лица с содранными губами, мясо перекрученное на костях, легкие заштопанные толстыми нитями, дряхлые ноги переломанные в десяти различных местах. Патрик безмолвно наблюдал представшую панораму, — трепетный ужас вытеснил все его немногие представления о реальности. На простой страх уже не было сил. Вдруг в его голове что-то сдвинулось. Последняя судорога мысли. Все детали и ощущения, которые разум до сих пор отказывался анализировать, нахлынули разом. Зеркальные поверхности в доме Ивана. Окно в регистрационной. Глаз в мониторе. А вместе с осознанием пришел звук, который Патрик уже слышал раньше, но не смог определить. Голоса. Они звучали со всех сторон, слабые и потресканные, как бормотание сквозь кусок плотной ваты или голос с поврежденной пластинки. Их разносил поднявшийся жгучий ветер, лишенный всякого запаха. В его порывах звучали, — и ничто не могло заставить их замолкнуть, — на разных ладах всего два слова: кровь и награда. Кровь и награда. — Ничего удивительного, если подумать, — прозвучал за спиной голос Ивана. Все это время он оставался безучастным. Измученный испугом Патрик забыл о нем — призраке из жизни, оставшейся в прошлом. Он оглянулся, почти чувствуя, как в шее скрипят позвонки. Напарник улыбался. В одной руке он все еще держал золотую монету, а другой сжимал пистолет с фонариком на стволе. — Нам ведь всем что-то нужно, — беззаботно продолжил Иван, лелея глазами прижатую к груди драгоценность, — за каждое действие приходится чем-то платить. Всю жизнь мы расплачиваемся — от нас лишь зависит перед кем именно. — Он перевел взгляд на Патрика. Его глаза сияли завораживающим безумием. — Старик ничего этого не понимал. Десятки лет он хранил у себя эту монету, но умер, так и не предложив своих услуг. А вот я сразу во всем разобрался. Разве не очевидно? Получи — и отдай. Это закон. — Нет, — воскликнул Патрик. Или прошептал. Он не мог себя контролировать. — Я уже подписался. И получил все, о чем не мог и мечтать. Десять лет жизни, достойной человека, — лицо Вани стало похоже на ухмыляющийся череп, — а теперь мне пора вернуть свой должок. Все ответы застряли у Патрика в горле грудами битых осколков. Иван начал медленно подходить к нему, вскинув вверх пистолет. — Мне предстоит прикончить тебя. Здесь. Кровь за награду. Даже мне приходится перед кем-то отчитываться. Никто из нас по-настоящему не свободен — никто, кроме Хозяина этого места. Вот оно что. Несмотря на опасность и страх, Патрик вдруг с потрясающей ясностью осознал положение. Он почувствовал силы. В мире, где было место только темноте, кошмару и боли, вспыхнул интуитивно знакомый огонь. Примитивная алчность, борьба двух людей. Простой вопрос выживания в неравных условиях: у противника есть оружие, у тебя нет. Вырвавшийся из глубин разума гнев вызвал прилив адреналина, обострившего чувства и напрягшего мышцы. Патрик посмотрел в крохотные глазки Иван. — Нет. Улыбка Хорька стала абсурдно широкой. Ему нравилось неподчинение, нравилось видеть бессильное исступление червей копошащихся в земле у его ног. — Это удел всех вещей — служить и быть проданной, — сказал он, — право выбора дается только достойным. Возрадуйся: ты его не имеешь. Без всякого предупреждения Хорек выстрелил. Патрик дернулся, словно разжавшаяся пружина, и перекатился за толстую ножку подставки. Пуля попала в бедро. Стиснув зубы, ему удалось сдержать крик. Нужно заставить Хорька подойти ближе и обезоружить его. Патрик сам удивился своему мужеству: он перестал чего-либо бояться. Он весь обратился во слух. Шансов было мало, чертовски мало — но он будет действовать! Шаги раздавались все ближе. Еще один выстрел пробил дерево в нескольких сантиметрах от лица Патрика, пуля улетела в бесконечную пустоту. Дух захватило от близости смерти — или чего-то похуже. Кувырок, за ним еще один — надежда на темноту, она стала другом в нелегкой борьбе, — и Патрик прижался к очередной стойке. Прозвучал выстрел — на этот раз дальше. Патрик осмелился выглянуть из укрытия: Хорек потерял его, шарил совершенно в другой стороне. Вот он, нужный момент. Удар со спины. Вперед! Патрик резко вскочил, точно подпрыгнул, — и всё его тело тут же пронзил импульс острейшей боли. Из бедра хлынула кровь. Взгляд смазался, потекли слезы. Черт, черт, черт! На этот раз сдержать вопль не удалось. Он вырвался, вместо со всем воздухом, хранившимся в легких. Грудь стала тяжелой. Разум сжался в кулак. Это конец. И тут Патрика кинуло в сторону. Либо его ноги двигались сами, либо вместе с ними двигался пол. Хорек повернулся на крик, но не успел ничего предпринять: его ноги перекрестились в сложном танцевальном маневре, еще один миг и тело бросило в бок. Пол комнаты резко просел. Патрик понял это, когда зацепился руками за край подставки, словно тонущий моряк за обломок кораблекрушения. В лицо били вихри жгучего воздуха. Со шкафов падали вещи, плитка и стекла трещали, разрываясь в хрупких местах. Не думая о том, что делает и почему, Патрик разлепил липкие от высохших слез веки и посмотрел на то, во что ему предстоит погрузиться, если он ослабит хватку и перестанет сопротивляться. Почему он еще жив? Патрик не знал, но подумал, что скоро все кончится. То, что ожидало его в пустоте, наполнило каждую его клетку благоговейным ужасом. Все пространство, весь горизонт заполнили призрачные конечности, бесчисленные руки и ноги слитые комком в протяженный бессмысленный пейзаж. Они шевелились, теряли и обретали форму, сражались, разрывали друг друга, затем мирились и помогали восстановиться. Под всем этим чудовищным подвижным гобеленом, что-то непрерывно дрожало... вечная жизнь под беззвездными небесами. Если бы он задержал взгляд еще на секунду, то его больное сердце наверняка бы разорвалось. Патрик не способен был выдать ничего, кроме бессвязного стона. Мысли рассыпались, как рассохшийся под солнцем песок, — и это уже была милость. Из последних сил повернув голову, Патрик увидел Ивана. Хорьку повезло меньше — он едва держался, одной рукой схватившись за край стойки. Пистолет лежал рядом с ним, подсвечивая лицо — белое, как посмертная маска. В море тьмы их глаза встретились. Убийца и жертва, одинаково напуганные перед ликом истинного кошмара. Затем Иван не выдержал и сорвался. Его рев заглушил вой ветра, заглушил дребезг стекла, — он заглушил все. Патрик не собирался смотреть вслед за полетом. Достаточно было того, что он слышал и представлял. Десятки рук рвали кожу Ивана, с хрустом выкручивали конечности из суставов. Десятки ног пинали его, вбивая в толщу серого тела, из которого выходили, как уродливые сорняки из земли. Патрика затошнило. Он вжал голову в плечи и зажмурил глаза. Внезапно тело сделалось невесомым. Он тоже упал? Грудь наполнилась плотным воздухом. Он захлебнулся. Не мог закричать. В разуме пронеслась жуткая карусель. Кто-то показывал ему образы. Круг за кругом. Руки и ноги. Тела слитые вместе. Бесчисленные жертвы Мамона, Хозяина тьмы. Кровь и награда. Потом желудок Патрика, наконец, вывернуло наизнанку, и сознание растворилось в океане теней. ***Когда Патрик пришел в себя уже было утро. В глаза бил игривый солнечный свет. Шторы хранилища оказались раздернуты, явив множество окон во двор. Вся утварь была на местах — ничего не поломано, все стекла целы, а монета... Патрик покосился на подставку, ожидая озариться сиянием, но на подушке лежал всего лишь потертый и ржавый кусочек металла. Края загнулись, по центру пробегала уродливая глубокая трещина. Опомнившись, Патрик пулей выбежал во двор и, не колеблясь, упал на колени. Вся одежда была разорвана, покрыта пятнам рвоты. В джинсах зияла рваная дырка, её края почернели от крови. Но он был жив. Жив! И он победил. В воздухе витал вкус земли и дыма. Патрик вознес молитву богам — всем кого знал. С этого дня он истово уверовал в сверхъестественное. Во все религиозные обряды. В свет и тьму. Затем Патрик встал и побрел прочь: дрожа и улыбаясь как полоумный. Случайные прохожие косились на него с подозрением, но он не обращал внимание на людей. Пусть показывают на него пальцем. Пусть расступаются в шеренги, как перед чумным прокаженным. Мамы, ведущие своих бездарных детей в школы. Мужчины, спешащие на скучную, не приносившую удовольствий работу. Что было с них взять? Их поведение лишь забавляло. Пусть думают что хотят. Это его уже не заботило. Кто они перед ним? Перед единственным победителем. По пути к сквозной арке, Патрик остановился и посмотрел вверх. Небо показалось ему серым и каким-то неправильным. Ему недоставало... сияния. Кто-то загудел рядом с ним — лысый водила с нелепыми усами объехал его сбоку, чуть не врезавшись в кривой столб. Патрику стало жаль, что этого не случилось. Было бы весело. Вдруг он что-то вспомнил и, улыбаясь, оглянулся через плечо. Логотип «Золотко» переливался, как тысяча солнц. Цвет жизни, лишенной всякого сожаления. Никогда еще он не видел чего-то прекраснее. Чего-то желаннее. Патрик развернулся к ломбарду всем телом, полный решимости взять то, что ему полагалось по праву. В конце концов — он же обещал себе исправить свое материальное положение. А долг — долг непременно нужно вернуть.