Часть 1

      Большой зловещий диск луны завис ровно посредине необъятно чёрного небосвода. Его свет мягко касался самых высоких пиков, укрытых снегом, скользил по каменным выступам и спускался к темнеющим где-то в низинах долинам и ущельям.       Терраса с маленькой изящной беседкой висела, казалось, прямо над обрывом. Вид с неё открывался замечательный — все ближайшие окрестности этой части мира представали перед глазами во всём своём величии. Взгляд упирался в опоясывающие мир по краю горы, утопавшие в лунном сиянии, которые тянулись по обе стороны от их крошечного приюта и исчезали в тумане вдали, раскинув свои плечи в объятии, сковывающем плоть земли. Небо над ними казалось настолько низким, что его можно было коснуться руками, окунуть пальцы в холодную бездонную черноту, зачерпнуть её ладонью и рассмотреть получше. Земля же, напротив, была очень далека и скрывалась в густой ночной дымке.       Мир… был прекрасен. В нём всё было идеально. Каждая его часть была на своём месте, на том самом месте, которое предназначено каждой пылинке и каждой песчинке судьбой. Их первое, их главное, их самое прекрасное творение дышало прохладным ветром в лицо Эрисс. Она наслаждалась этим мгновением, чувствуя, как касается этот ветер её кожи, ласкает волосы и играет краями её одежд. Момент долгожданного вынужденного спокойствия… чтобы мир мог выдохнуть. Такого чуждого, такого неестественного спокойствия, которого давно не бывало в этих краях.       — Так хорошо… — подтверждая эту мысль, и опровергая её тут же, выдохнул Энирр у неё за спиной. — Согласись, хорошо, когда тихо.       Ночь была тиха настолько, что любой шорох оглушительно разносился по округе. Тишина была чужда духу богини и противна ей. Её воля стремилась разрушить, уничтожить это состояние мира, чтобы подтолкнуть его вперёд. Таким её творение не нравилось ей, казалось несовершенным. Эрисс была не согласна с братом.       — Ску-учно, — протянула она неестественным тоскливым голосом, в котором не угадывалось ни капли искренности. — Скучно, когда ничего не происходит. Слишком пусто. Слишком… кажется, что чего-то не хватает, понимаешь? Чего-то такого, без чего мне тяжело дышать, без чего этот мир… неполноценен.       Она говорила отрывистыми резкими фразами, активно размахивая руками и расхаживая туда-сюда, и бросала сердитые взгляды на брата, не замечая в нём ни единого намёка на понимание. Весь его вид говорил о несогласии. Энирр молча смотрел на её позёрство, её поведение было настолько преувеличенным, что она казалась ему похожей на бездарную актрису бродячего цирка. Её глаза сверкали только ей одной понятным вдохновением, то, о чём она говорила, вызывало в ней так много чувств, что она совершенно не находила нужным их сдерживать. Её было слишком много, он чувствовал, как ему становится тесно в этой беседке на краю света. Тесно и душно, несмотря на отчётливый холодок, касавшийся кожи. Находиться рядом с Эрисс всегда было для него крайне утомительно. Но без сестры он был словно без рук. Даже тогда, когда был с ней не согласен, она по-прежнему была его половиной, его продолжением, его незаменимой противоположностью.       — Успокойся и сядь, — сказал Энирр, удивившись несвойственной ему грубости, и тем самым прервав бесплодный поток её отчаянных восклицаний. Эрисс круто развернулась на месте, злобно уставившись на него, и замолчала на полуслове. Но её выражение почти сразу смягчилось, она молча опустилась за стол напротив него. Они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. — Тебе в самом деле настолько плохо оттого, что ничего не происходит? Чего тебе не хватает? Крови? Смертей? Разрушения?       Эрисс посмотрела на него так, словно он на порядок уступал ей интеллектом, и посмеялась.       — Мне не хватает воли к борьбе за жизнь. Они все… слишком расслабились. Покой изнеживает, они забывают, что такое боль, они теряют цену жизни… Их души тускнеют, с каждым прожитым ими днём они становятся всё уродливее. Стабильность требует движения, требует жертв, иначе… мир застынет в бесконечном постоянстве, которое его поглотит, — она говорила чуть тише, вкрадчиво и задумчиво. В конце она шипела с такой презрительной ненавистью, с таким превосходством, что Энирру хотелось её остановить, но отчего-то он промолчал. В словах сестры ему на мгновение увиделась единственно верная истина, заложенная в саму основу их существования, но это ощущение тут же спало, и он с отвращением отверг её. Эрисс права была только в том, что мир должен был идти вперёд, чтобы существовать. Всё остальное, сказанное ею — жестокий, страшный вздор, с которым он никогда не сумел бы примириться. Их взгляды на то, каким должен быть этот путь, слишком разнились. Методы сестры он никогда не принимал. Её кровожадность была противна ему, и когда он не мог сдержаться, снова начиналось безумие. И тогда… тогда мир двигался дальше, переступая через себя, пока какая-нибудь сила не останавливала его, не прекращала его кровавый шаг, вынуждая снова замереть в ожидании.       — Довольно, прекрати, — Энирр с лёгким раздражением потирал виски, чувствуя накатывавшую усталость от всего услышанного, но сестра всё никак не соглашалась замолчать. Её болтовня выводила его из себя. Энирр уныло посмотрел на свою давно опустевшую чашу и отпил вина прямо из бутылки, а после молча протянул ей. Эрисс наконец умолкла и в пару глотков допила оставшееся. На её лице расплылась довольная ухмылка.       — Умеешь ты иногда радовать, — насмешливо сказала она, подперев щеку ладонью и уставившись на него так, как будто она ожидала, что брат выдаст что-нибудь ещё, что её развлечёт.       — Кому, как не мне, знать, что больше, чем убивать, ты любишь только пить, — Энирр безразлично пожал плечами, выдерживая её игривый взгляд на себе.       — Я люблю кое-что ещё, — она бесстыдно хихикнула и бросила на него вызывающий взгляд. Было ясно, что она просто пытается его задеть, и она явно наслаждалась своим поведением и тем, какой эффект оно производило на брата.       — Прости, забыл, — сдержанно ответил он с лёгкой насильно натянутой улыбкой, изо всех сил стараясь игнорировать её бесстыжие выходки. Говорить о сомнительных сексуальных предпочтениях сестры Энирру хотелось в самую последнюю очередь; он знал, как она любит заводить такие разговоры, а потому не давай ей никакого повода продолжать, показывая свою незаинтересованность. Больше всего Эрисс не любила, когда её игнорируют, потому она быстро переключалась на другую тему и уводила нить разговора в другую сторону, чтобы не терять ни единой крупицы внимания к себе. Она не терпела незаинтересованности.       — Добротное вино, между прочим, — с ехидной улыбкой она пробежалась острыми ногтями по пустой стеклянной бутылке, как бы намекая на то, что она с радостью продолжила бы банкет, а та отозвалась тихим звоном. Энирр вздохнул и вытащил ещё одну. В глазах Эрисс снова разгоралось удовлетворение. — О, как это мило с твоей стороны, дорогой братец.       Энирр молча протянул вино ей. Больше он сам пить не хотел. В отличие от сестры, которую никогда не заботили никакие другие дела, кроме собственного удовольствия, на нём лежала ответственность за мир, чьё благополучие он должен был поддерживать. Пока она беспечно пила, любуясь пейзажем края света, он думал о том, как предотвратить катастрофу. Он понимал, что эта тихая ночь закончится, а его сумасшедшая сестра не откажется от своих убеждений. Энирр не мог её изменить, даже если бы очень постарался. И с рассветом они снова станут врагами. С рассветом мир станет на шаг ближе к очередной войне, которая утопит его в крови. И пока он будет оплакивать всю его боль, Эрисс будет питаться ею, смеясь над его страданием. Она не умела по-другому, это — её суть и её божественная воля, воля к разрушению, которую он не мог преодолеть. Она была равна его собственной воле, ни на долю больше или меньше. Они уравновешивали друг друга, чтобы физический мир мог существовать дальше перед ликом Хранителя Постоянства, поддерживаемый их общей волей.       — Знаешь, — после продолжительного молчания снова заговорила Эрисс, и в её голосе ощущалась какая-то необъяснимая тоска — чувство, которое она, казалось, вообще не умела испытывать, — иногда мне кажется, что я ненавижу тебя меньше, чем обычно, — она самодовольно улыбнулась и допила остатки вина, как можно более показательно запрокинув голову, чтобы самые последние капли точно выскользнули из бутылки ей в рот, а после небрежно вытерла губы рукавом и, как следует замахнувшись, бросила пустую бутылку прочь с обрыва, над которым они находились. — А потом я трезвею и понимаю, что мне показалось, — когда улетевшая вдаль бутылка исчезла в ночи, добавила она и посмеялась. Лукавые искорки плясали в глубинах её чёрных глаз.              Энирр не знал, что должен на это ответить. Едва ли сестра вообще нуждалась в том, чтобы он отвечал. Она, как и всегда, просто наслаждалась собой и пыталась добиться от него хоть сколько-нибудь интересной для неё реакции. Но он сохранял самообладание, зная, что это, должно быть, раздражает её больше всего.       — Я хотел утром отправиться в нижний город Пустой Горы, — проигнорировав её весьма язвительное и полное яда замечание, Энирр сменил тему. На лице Эрисс отразилась обида, однако она явно была заинтересована этим вступлением. — Я чувствую там что-то, что требует моего вмешательства. Хочешь тоже взглянуть?       Эрисс прищурилась, в раздумьях постукивая кончиками ногтей по столу, и спросила:       — Что же ты чувствуешь?       — Что-то, чего не должно быть в мире. То, чего они не должны видеть… для их же блага, — Энирр напряжённо посмотрел на неё, ожидая ответа. Хмельное веселье никуда не делось, но она стала чуть серьёзнее.       — Думаю, стоит посмотреть, — наконец заключила Эрисс после продолжительного молчания. Её взгляд застыл на лице брата, требуя подробностей. — Думаешь, это могут быть проделки ррвайрров ? Я недавно получила несколько новостей об их активности, чтоб им провалиться.       Энирр покачал головой. Он явно был очень озадачен этим вопросом, и он явно волновал его больше других. Брат не имел свойства беспокоиться по пустякам, а значит дело всё-таки было серьёзное. Значит, оно касалось мира в целом. А если дело касалось мира, она тоже не могла оставаться в стороне. Иначе этот мир грозил ускользнуть из её рук, а этого Эрисс допустить не могла.       — Я думаю, это всё-таки что-то другое, и эти демоны тут не при чём. Они ощущаются иначе… здесь что-то такое, с чем мир ещё не имел дела. И мы должны это выяснить раньше, чем это выяснят они.       — В таком случае, я в деле. Не могу же я упустить такую прекрасную возможность развеяться, — Эрисс усмехнулась, растянув губы в опасной ухмылке. Она краем глаза заметила, как брат закатил глаза, пока он не отвернулся.       — Если это будет угрожать миру… — явно сражаясь с самим собой и своими моральными установками, ответил Энирр, — я позволю тебе это уничтожить. Сколько бы жертв это ни потребовало.       Эрисс тут же расцвела, услышав столь заманчивое предложение.       Она проводила брата искрящимся весельем взглядом, когда тот поднялся и отошёл к краю, собираясь с мыслями. Его фигура на фоне чёрной ночи выглядела ужасно одинокой. Огонёк маленького фонарика, что горел всё это время слабым светом, дрогнул и погас, когда поднялся ветер. Печаль и замешательство создателя набирали силы. Погода портилась.       Она поднялась тоже и последовала за ним. Бесстыдно обняла его за плечи сзади, уложив голову подбородком ему на плечо, и проворковала самым приторным голосом, на который только была способна, то и дело хихикая:       — Иногда я тебя так люблю… даже ты умеешь иногда не быть занудой, братец. И в такие моменты я тебя обожаю.       На последнем слове Эрисс сделала намеренный акцент и протянула его слишком долго, отчего оно стало звучать слишком пошло и неестественно. Энирр раздражённо дёрнул плечом, пытаясь её оттолкнуть, но она только сильнее за него уцепилась, продолжая смеяться над ним. Его праведное возмущение всегда её веселило.       Луна осуждающе смотрела на них с небес, а Эрисс только смеялась ей в лицо, продолжая шёпотом нахваливать брата, которого так и не выпустила из цепких объятий; все её слова были исполнены ядовитой лжи. Тот смирился и перестал сопротивляться, зная, что это для неё лишь дополнительное развлечение. Вскоре ей это наскучило, она отстранилась и стала рядом, опираясь на ограждение, за которым начиналась бездна с видом на мир. Они оба молчали. Ночь продолжала катиться дальше, озаряя горы и долины светом луны, плывущей к далёкому горизонту, чтобы поскорее скрыться на той стороне, где ночью спит солнце. Им больше нечего было обсудить.       — Я тебе сообщу, когда что-нибудь выясню, — наконец, тихо выдохнул Энирр, продолжая всматриваться в далёкие просторы мира, в котором наизусть знал каждый изгиб и каждую впадину. — Если пожелаешь, сможешь присоединиться.       Он мельком коснулся её руки в почти невесомом жесте, закрепляя своё обещание самым понятным для них языком, а после ушёл. Обернувшись назад, к выходу из маленькой висящей над обрывом беседки, Эрисс увидела только черноту ночи.       Впереди намечалось что-то необыкновенное. Миру уже был вынесен приговор.