Плохие дети, хороших родителей

Раннее утро. Воздух ещё свежий, будто город только проснулся и сделал глубокий вдох. Сквозь широкие окна кафе мягко пробивается первый солнечный свет, окрашивая зал в золотистые оттенки. Я люблю это время суток – когда прохлада ночи ещё не уступила место дневному теплу, а лёгкий туман лениво стелется по улицам, как нерастаявший снег. За стойкой я, как всегда, первым делом проверяю кофемашину, но взгляд невольно цепляется за возню у окна. Бандиты снова в деле. Две пушистые морды с заговорщицким видом смотрели на что-то забытое в обивке диванчика. Оставленная кем-то обёртка от конфеты. Они уверенно пытаются её достать, хотя очевидно, что ни вкуса, ни пользы в ней нет. Просто азарт. Я вздыхаю и подхожу ближе. – «Ну и зачем вам это?» – спрашиваю вполголоса, но, конечно, ответа не жду. Один из бандитов – роскошный рыжий лентяй Марк – уверенный в своей правоте и важности, поднимает на меня глаза, мол, «Ты не понимаешь, человек». Второй, маленький серый Филлип, делает вид, что вообще не при чём, но лапа всё ещё тянется к фантику. Мне остаётся только покачать головой, убрать ненужную добычу и взамен потрепать пушистых сорванцов между ушей. Они кинули на меня недовольный взгляд, но точно не обиделись. В конце концов, день только начинается Шайен мирно дремлет у холодильника с напитками, свернувшись клубком на своей лежанке. Её совершенно не беспокоит ни шум кофемашины, ни Гойцех, который то и дело снуёт туда-сюда, открывая и закрывая маленькую дверцу. Спокойствие этой кошки неподвластно суете – она отдыхает после важных кошачьих дел, и весь мир может подождать. Гойцех – совсем другой. Белоснежный длинношерстный бродяжка, хозяин своей жизни. Я нашёл его ещё котёнком – крошечным, беспомощным, оставленным родителями по неизвестной мне причине. Сколько себя помню, он всегда был нелюдим. Любил исчезнуть при первом удобном случае, выскользнуть за дверь, раствориться в переулках, будто в городе у него свои, одному ему ведомые дела. А потом, как ни в чём не бывало, возвращался – степенный, гордый, с лёгким запашком. Он никогда не объяснял, где пропадал. Да я и не спрашивал. Уильям, как и полагается, занимал своё рабочее место – гордо восседал у кассы, встречая гостей своим непроницаемым кошачьим взглядом. Он явно считал себя главным администратором кафе. Я наконец-то отучил его накрывать лапой чековый аппарат – слишком уж часто он устраивал мини-саботажи, заставляя ленту безнадёжно зажёвываться. Теперь аппарат работал без происшествий, но Уильям всё равно иногда поглядывал на него с явным намёком: «Зря, конечно, ты мне это запретил». Из небольших колонок под потолком раздавался ненавязчивый, чуть скрипящий джаз. Он не перетягивал на себя внимание, а просто был, и сопровождал посетителей в их размышлениях, в неторопливых разговорах, в историях, которыми они жили на страницах читаемых книг. Утром в кафе редко заглядывали постоянные гости. Они приходили вечером, после рабочего дня, или забегали на обеденный перерыв – на чашку кофе, короткую передышку, пару слов. Сейчас же в зале было немного людей. Кто-то беседовал, кто-то играл с котятами. Казалось, это было время лёгкости, когда мысли не тянули вниз, а просто плавали в воздухе, свободные и ненавязчивые. Кроме одного человека. В самой дальней части зала за столиком уже долго сидел парень. Он был один, но явно не в одиночестве – с ним были его мысли, и, судя по всему, они не давали ему покоя. Перед ним стояла чашка капучино, если я правильно помню, уже третья. Рядом – нетронутый синнабон, золотистая булочка с корицей, карамелью и усыпанная арахисом. Аромат сладости мягко смешивался с запахом кофе, но он не притягивал его внимания. Парень выглядел потерянным. В помятой серой рубашке, с усталым взглядом, который, казалось, был направлен не на что-то конкретное, а просто в пустоту. Не сказал бы, что он был старше меня, но в его глазах читалось что-то гораздо более зрелое, чем могли бы дать годы. Я заметил, как к нему направился Гойцех. Не торопливо, но уверенно – словно принял какое-то важное для себя решение. Он забрался на диванчик рядом с парнем, аккуратно свернулся в позу, которую я для себя называю «хлебушек»: лапы спрятаны, шерсть слегка топорщится, взгляд направлен куда-то вглубь зала, в никуда. Это было странно. Гойцех не из тех, кто просто так позволяет себе такую близость. Он всегда держался особняком – независимый, сдержанный, почти отчуждённый. И уж точно не из тех, кто будет сидеть рядом, будто так и надо. — Прошу прощения, можно мне два молочных коктейля? Тонкий голосок отвлёк меня от наблюдений. Я и не заметил, как к стойке подошла маленькая девочка. В руках она держала плюшевого жирафа, его мягкие рожки слегка покачивались, став внезапной целью для маленьких бандитов. Кошачьи уши тут же настороженно дёрнулись, зрачки расширились, – их внимание полностью переключилось на новую «добычу». Похоже, даже Уильям не сразу понял, откуда взялся этот неожиданный посетитель. Он слегка дёрнул ухом, так же как и я не заметив ее появления. — Да, конечно, принцесса, — я улыбнулся, наклоняясь чуть ближе. — С каким вкусом хочешь? У нас есть клубничный, ванильный, шоколадный… — А банановый есть? — спросила она с надеждой. Я едва заметно вздохнул. — Прости, банановый закончился… Она нахмурилась, но только на секунду, а потом бодро ответила: — Блин, жаль. Тогда шоколадный, пожалуйста! Она протянула мне свою маленькую ладошку, зажатую в кулачок. Внутри позвякивали мелкие монетки. — Без проблем. Но для тебя – бесплатно, милая. Я мягко отодвинул её руку, даже не думая брать деньги. — Как только будет готов, я тебя позову. Глаза девочки тут же загорелись. — Спасибо большое! И прежде чем я успел сказать что-то ещё, она развернулась и убежала, унося с собой своего жирафа – и вместе с ним объект оживлённого интереса маленьких бандитов. Шоколадный коктейль — это просто: сто пятьдесят грамм шоколадного мороженого, столько же молока и по желанию пять-десять грамм сиропа. Всё взбить в блендере до мягкой, воздушной текстуры. Если слишком холодный — слегка подогреть. Я принялся за работу, чувствуя на себе пристальный взгляд Уильяма. Он не шелохнулся даже тогда, когда блендер загремел, нарушая утреннюю тишину. Только бросил на меня свой привычный, чуть снисходительный взгляд, а затем едва заметно дёрнул ухом. Люблю готовить коктейли. Наверное, потому что их заказывают редко. В основном гости выбирают кофе, чай, соки, газировку. А коктейль — это маленькое исключение из правил, редкое удовольствие, которому я всегда рад. В этом небольшом процессе есть что-то особенное: зачерпнуть мороженое из холодного контейнера, переложить его в шейкер, добавить молоко, взбивать все это дело в блендере, наблюдать, как всё превращается в лёгкую пену… А потом — остатки мороженого обязательно слизать с ложки. И, конечно, всё тщательно промыть. Позади меня чувствовался всё тот же немигающий взгляд. Уильям не сказал ни слова. Он и не должен был. Его выражение лица говорило само за себя. Я перевёл на него глаза и вдруг понял. Чёрт. Я забыл положить трубочки. Исправил это в секунду, и теперь всё было готово. — Два шоколадных коктейля! Заберите, пожалуйста! — крикнул я в никуда, зная, что девочка с жирафом уже направляется к бару. — Спасибо! — сказала она с улыбкой, осторожно подхватывая коктейли обеими руками. Она направилась обратно в игровую, шагала медленно, не желая пролить даже каплю. Я вернул свое внимание в зал. Всё было спокойно. Тихие разговоры, кошачье мурчание, приглушённая музыка. И только один человек выпадал из этой картины. Парень, которого я заметил раньше. Гойцех всё ещё сидел рядом с ним, зажмурившись, будто дремал, но при этом не отходил. Это было… странно. Учитывая его характер, я не припоминал случая, когда он вот так просто сидел с кем-то. Без выгоды, без необходимости — просто рядом. Похоже, они нашли в друг друге что-то общее. Парень всё так же молча смотрел перед собой. В его взгляде сквозило что-то отстранённое, даже потерянное. Перед ним на столе всё так же стоял синнабон, но теперь он смотрел на него так, будто в булочке таилось что-то, что ему не нравилось. Я решил узнать в чем дело и подойти к нему. Зал продолжал жить — тихое позвякивание чашек, мягкий шелест перелистываемых страниц, редкое мяуконье, доносящееся то откуда-то снизу, то с подоконников. Шаг за шагом я осторожно пробирался сквозь этот уютный хаос, следя, чтобы не наступить на чей-нибудь хвост. Шайен дремала, свернувшись калачиком, совершенно не обращая внимания на окружение. Роберт, растянувшийся на подоконнике, разлёгся так, будто город за окном существовал только для его наблюдений. Миновав их, я направился в дальнюю часть зала, туда, где сидел парень. — Здравствуйте, — я заговорил мягко, чтобы не спугнуть его размышления. — Я заметил, что вы не притронулись к булочке. Что-то не так? Хотите, я заменю её? Парень вздрогнул едва заметно, словно я выдернул его из глубокого сна. — Оу… Нет-нет, просто… размышляю, — его голос был немного рассеянным, будто он ещё не до конца вернулся в этот мир. На лице появилась слабая, почти извиняющаяся улыбка. Я обратил внимание, как его пальцы слегка дрогнули, когда он заговорил. Потом он снова уставился на синнабон, словно булочка должна была дать ответы на вопросы, которые его мучили. — У вас бывало такое чувство… — его голос был тихим, задумчивым. — Когда вы сделали что-то неправильное… но не знаете, что именно? Гойцех приоткрыл один глаз, поводил ушами, но не сдвинулся с места. Я склонил голову чуть набок, задумавшись на секунду. — Думаю, я испытываю это чувство постоянно, — признался я с лёгкой улыбкой. — Но сильно сомневаюсь, что оно похоже на то, что испытываете вы. Я бросил взгляд на булочку перед ним. — Особенно если судить по тому, как вы смотрите на этот синнабон. — Точно… Так называется эта булочка с корицей… — В его голосе звучала растерянность, будто он не просто говорил вслух, а пытался осознать что-то важное. — Моя сестрёнка была просто без ума от неё. Его пальцы чуть крепче сжали край чашки. Он всё так же смотрел перед собой, но теперь в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто рассеянность. Я почувствовал лёгкое напряжение. — Прошу прощения, примите мои соболезнования… — осторожно сказал я, вдруг испытывая сильное чувство вины. Может, мне не стоило заводить этот разговор? Может, лучше было просто оставить его в покое? Но прежде чем я успел сказать что-то ещё, он резко поднял на меня взгляд. — Нет-нет! Она не умерла! — быстро отрезал он, почти с испугом в голосе. Затем опустил плечи, выдохнул. — Просто… так сложились обстоятельства, что теперь, в этой жизни мы вряд ли когда-либо встретимся. Я кивнул, давая знать, что понял его. — Она вышла замуж за иностранца? — предположил я, решив продолжить разговор. В этот момент я присел напротив, продолжая его слушать. Он тихо усмехнулся, но в этом не было веселья. — Хах… Не знаю… — Голос его стал чуть глуше, словно слова давались тяжело. — Я давно её не видел. Последний раз мне было двадцать. Я взглянул на него внимательнее. Он выглядел молодо, но глаза… Они принадлежали человеку, который многое пережил. Я выдержал небольшую паузу, затем мягко предложил: — Если хотите, можете рассказать. Может, это и не решит его проблем, но иногда просто выговориться — уже шаг к тому, чтобы стало легче. — Хм-м… Если вкратце… — Парень задумчиво провёл пальцем по ободку чашки, будто собираясь с мыслями. — Наше детство было… трудным. Гойцех едва заметно дёрнул ухом. Приоткрыл глаза, взглянул сначала на меня, потом на парня, но даже не подумал менять позу. Всё так же лежал, поджав лапы под морду, словно сфинкс. — Сначала всё было хорошо, — продолжил парень после небольшой паузы. Его голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось что-то выученное, словно он уже рассказывал эту историю сам себе тысячу раз. — Но потом… В какой-то момент всё стало настолько плохо, что наша семья просто не могла существовать так, как хотели мы с Эрикой. Он взял чашку, сделал медленный глоток капучино. Кажется, напиток уже успел остыть. Гойцех не вздрогнул, когда его аккуратно коснулись пальцы. Парень мягко провёл рукой по его пушистой шерсти, словно проверяя, настоящий ли он. — Знаешь, — сказал я, наблюдая за ними. — Он обычно не даёт себя трогать. Парень не ответил сразу. Просто продолжал поглаживать кота, а потом тихо усмехнулся. — Да? Выглядит повидавшим жизнь, — сказал он, не отрывая взгляда от Гойцеха. И от этого почему-то стало чуть тише. — Вы думаете, это произошло по вашей вине? — спросил я, внимательно наблюдая за ним. Гойцех, который обычно держался сдержанно, вдруг тихо и почти незаметно прижался головой к его ноге. Это движение было таким естественным, что парень сначала даже не обратил на него внимания. — Я… не знаю, что думать, — наконец выдохнул он. Голос его был ровным, но в этой ровности проскальзывало что-то выгоревшее, будто он давно устал от этих мыслей. — Всё было не очень, — продолжил он после паузы. Пальцы его снова нервно коснулись чашки — Мама с отцом развелись. Поднялся вопрос о нашем будущем. Я молча кивнул, давая понять, что слушаю. — У мамы не было денег, чтобы содержать нас, — продолжил он. — Она… она была алкоголичкой. Я знаю, что она пыталась, правда пыталась… Но опека всё равно отказалась оставить нас с ней. Сказали, что она не справится. Гойцех громко вздохнул, словно улавливая настроение рассказчика. — А отец… — Голос его стал чуть тише, но в этой тишине. — Отец и вовсе решил, что это мы, были причиной всех бед, что случились в их семье. Что мы, плохие дети. С этими словами он медленно выдохнул, словно выпустил из себя что-то, что долго держал внутри. А в зале, тем временем, будто стало немного тише. — Это ужасно… — тихо сказал я, не зная, что добавить. — Надеюсь, сейчас всё в порядке? В этот момент я заметил, как ко мне неспешно двинулась Шайен. Она не торопилась, её неспешно перемещаясь по залу и уклоняясь от рук, которые хотели ее коснуться и погладить. Одним лёгким прыжком оказалась у меня на коленях, устроилась поудобнее и принялась мягко проминать лапками мои ноги. Парень наблюдал за этим с каким-то рассеянным удивлением, но вскоре отвёл взгляд и тихо продолжил: — Даже не знаю… — Голос его звучал глухо, будто он говорил не со мной, а сам с собой. — После всего мы угодили в детдом. Он слегка ссутулился, опуская плечи. — Я взял на себя роль родителей, — продолжил он, глядя куда-то в сторону, будто возвращаясь мыслями в те времена. — Каждый день я старался сделать её жизнь лучше, чтобы никогда не видеть её слёз или грусти. Шайен тихо замурчала, в попытках сделать атмосферу менее тяжёлой. — Но определённо… — Он выдохнул, посмотрел в чашку, а затем перевёл на меня взгляд. — С этой задачей я справлялся плохо. Я встретился с ним глазами. Его улыбка была слабой, неуверенной, будто приклеенной из вежливости. Глаза, хоть и молодые, однако света в них не было, выглядели они, уставшими, измотаными. В кафе продолжал играть едва слышный джаз, смешиваясь с приглушёнными голосами посетителей. В дальнем углу кто-то играл в телефоне, за соседним столиком пара тихо переговаривалась, а в центре мальчик пытался объяснить, какой именно вкус мороженого он хочет. Всё было так же, как и несколько минут назад. Но именно сейчас, в этом моменте, казалось, что мир вокруг стал на оттенок тише. — Когда мы были в приюте, я всегда старался покупать ей сладости, — продолжил он, чуть сгорбившись над чашкой. Его голос звучал ровно, но слишком уж тщательно выверено, как у человека, который привык держать себя в руках. Шайен лениво потянулась у меня на коленях, потом и свернулась клубком, мурлыкая едва слышно — словно напоминая, что она у меня на коленях. — Больше всего ей нравилась булочка с корицей. — Он коротко кивнул на синнабон перед собой. — До сегодняшнего дня я даже не знал, что она так называется. В кафе кто-то из котят, видимо, спрыгнул с дивана — мягкий стук лап по полу едва слышно растворился в общем шуме. Парень сделал глубокий вдох, собираясь с силами. — Вы знаете, какое это счастье… — Голос его едва заметно дрогнул. — Видеть, как твой единственный близкий человек улыбается. Человек, за которого ты несёшь ответственность. Когда всё… очевидно плохо. Его пальцы чуть сжались на краю стола. Гойцех по-прежнему лежал рядом, неподвижно, угрюмо молча. Его шерсть чуть дрогнула от слабого сквозняка. Слова здесь были лишними. — Даже когда я стал совершеннолетним, я продолжал приходить в приют. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Каждый день приносил ей эту булочку. Он снова посмотрел на синнабон перед собой, но на этот раз в его взгляде не было той прежней тяжести. Скорее… тёплая, почти ностальгическая грусть. Я отметил, как тихо скрипнул пол рядом с баром — кто-то медленно подошёл к стойке, но кажется что-то забыл или передумал и развернулся обратно. Музыка сменилась на другую, продолжая мягко трещать из колонок под потолком, растворяясь в общем фоне кафе. — Но… — Парень замолчал на мгновение, взглянул на Гойцеха и чуть посветлел лицом, будто в нём проблеснула какая-то тихая, но важная мысль. — Когда Эрике исполнилось пятнадцать, её забрали новые родители. Гойцех медленно моргнул. Всё так же неподвижный, он словно понимал парня. Парень выдохнул, снова посмотрел на синнабон и чуть улыбнулся — искренне, но с грустью. — Я лишь надеюсь… — Его голос стал тише. — Что она счастлива. Что где-то там она всё так же без ума от этих булочек. Он провёл пальцем по ободку чашки, задумчиво. — Что её новые родители ни в чём ей не отказывали… Где-то в дальнем углу зазвенела ложечка — кто-то размешивал сахар в кофе. — Сейчас ей двадцать, — продолжил он, и в его голосе появилось что-то, похожее на мечту. — И я не надеюсь… Но очень хочу, что когда-нибудь мы вот так сядем вместе… и просто будем говорить обо всём, что придёт ей в голову. Я молчал. Гойцех тоже. Только музыка продолжала звучать в тёплом полумраке кафе, пока парень смотрел на синнабон и думал о своей сестре. Эта история меня глубоко тронула. Я смотрел на парня, на его слегка ссутуленные плечи, на пальцы, всё ещё сжимающие край чашки. Он не просил о помощи, но в его голосе было что-то такое, что заставляло хотеть её предложить. Я прокашлялся и, обдумав слова, осторожно спросил: — Вы можете оставить свой номер телефона? Парень поднял на меня удивлённый взгляд. — Зачем? Вопрос прозвучал не резко, скорее с недоверием, но и с толикой любопытства. — Я оставлю его на входе. Повешу табличку, что вы всё ещё её ищете… Он усмехнулся, но без насмешки. Скорее с каким-то грустным скептицизмом. — Думаете, во всём мире она когда-нибудь посетит именно это место? Я пожал плечами, глядя на него прямо. — Думаю, что это точно не будет лишним. Он молчал, глядя на меня. Потом перевёл взгляд на Гойцеха, мирно лежавшего рядом, и вдруг слабо выдохнул, словно внутри него что-то чуть смягчилось. Я вытащил свою личную ручку из внутреннего кармана — ту, которой делаю все свои заметки, чтобы ничего не забыть, — и протянул её ему. Парень посмотрел на неё, потом на меня. А затем аккуратно взял ручку, покрутив её в пальцах, будто взвешивая решение. В кафе всё было по-прежнему: музыка, приглушённые разговоры, запах кофейных зерен, чая и свежей выпечки. Но в этот момент мне показалось, что мир вокруг остановился, ожидая, что он сделает дальше. Он замер. Не знаю, что было у него в голове в этот момент, но что-то в нём изменилось — словно с плеч убрали пусть крошечную, но всё же часть тяжести. Взгляд, ещё минуту назад затянутый тревогой, стал чуть светлее. Медленно, будто колеблясь, он взял со стола салфетку. Секунду просто держал её в руках, а затем резко, почти судорожно начал писать. Почерк был резкий, неровный, буквы местами сливались, будто он спешил, пока не передумал. Когда он закончил, то чуть протащил её через стол, как будто передавал что-то важное, но не был уверен, что должен. Я молча взял её, чувствуя тонкие складки бумаги кончиками пальцев. — Знаете… Это действительно «Приятная компания»… — негромко произнёс он, поднимаясь из-за стола. Он провёл рукой по волосам, потом неряшливо почесал Гойцеха за ухом. Тот не стал уворачиваться, наоборот, чуть прижал уши к голове и замурлыкал — негромко, но искренне. Парень улыбнулся уголком губ, почти незаметно. — Всех благ вам в жизни, незнакомец. Он направился к выходу, не торопясь, но и не оборачиваясь. Я провёл взглядом его спину, затем опустил глаза на салфетку. “Не было дня, когда я прекращал поиски. Письмо от брата.” Чуть ниже — номер телефона. Я вздохнул и сжал салфетку в пальцах. Эта записка должна висеть там, где её могли бы увидеть. Прямо под табличкой «От себя».