Глава 16: Концовка

Дом в солнечных бликах выглядел совершенно новым, будто только что вынырнул из неясных грёз: краска на фасаде ложилась ровными мазками — нежно-голубая, как отражение весеннего неба, с едва заметным искрящимся отливом. Стены больше не облущивались, не царапали ладони оторванными хлопьями краски; теперь они были гладкими, как лицо ребёнка. Окна отсвечивали жёлтым светом, и если приглядеться, можно было увидеть, как в стекле колеблются призрачные цветы, отражая клумбу перед домом. Цветы там были взаправду, высаженные в ряд, — мать высаживала их, как только проснулись первые жуки после зимы, выбирала самые яркие, самые насыщенные, чтобы раскрасить всё вокруг. Мальчик стоял, прижавшись лопатками к стене в подъезде, — холодная плитка под ногами уже не казалась ему враждебной. Пахло краской и свежестью, словно кто-то тщательно отмыл каждый угол от пыли и теней. Подъезд теперь не напоминал ту мрачную пещеру, в которой ранее прятались старые воспоминания. Отец был внизу, у входной двери, занимался чем-то своим: то ли закручивал болты на новой почтовой скриньке, то ли подкрашивал лестничные перила — он вечно возился с банками, инструментами, кистями. За последнее время он переделал здесь столько всего, что и не сосчитать. Каждый прожитый день раскрашивался обновленными красками. Отец иногда ворчал, что сил уже нет, но всё равно улыбался. Мальчик слышал их разговоры: неполные, рваные фразы, но в них была радость, которую он считывал без слов. Он уже не боялся этого чувства. Раньше радость, общее веселье, казались ему каким-то чужеродным языком — как пение диковинных птиц. Но теперь… теперь он наблюдал, как они укрывают дом лёгкой пеленой счастья, и в глубине него поднималось что-то смутное и нестрашное. — Яхве! — позвала мама, заглядывая в подъезд. — Ты же знаешь, скоро выезжаем. Помоги отцу, а? Имя прозвучало мягким касанием. Прежде оно звучало, как приговор: короткое, острое, будто его выдолбили откуда-то из камня. Теперь мама произносила его так, будто катала на языке леденец: «Ях-вe». Мальчик помедлил, обводя взглядом стены. Теперь же он стал как река, которая наконец-то нашла выход в море. Он оттолкнулся от стены и спустился вниз. Отец колдовал над полкой для новых растений: старался аккуратно привинтить её к стене, чтобы не качалась. Казалось, каждое его движение превращалось в ритуал — завинтить шуруп, протянуть уровень, покачать головой, снова завинтить. Поднял голову, увидел мальчика. — Яхве, — сказал он, потягиваясь, — скоро уезжаем, осталось пару ящиков выгрузить в кладовку. Справишься? — Конечно, — ответил мальчик, и это слово прозвучало для него непривычно легко, как когда впервые пробуешь говорить на другом языке. Отец отложил инструмент, стёр рукавом каплю пота и улыбнулся сыну. В этот момент солнце, проникавшее сквозь стеклянную дверь, зашло на его лицо, осветив морщины, и мальчик заметил: отец выглядит счастливым и молодым — пусть вокруг глаз и просвечивают морщинки, а у висков пробивается седина. Как будто это тоже часть нового ремонта — обновлённый отец. — Знаешь, — сказал он негромко, — мне назначили еще командировку после отпуска, могу тебе привезти новых бабочек для коллекции. Если хочешь. В Африке… там такие бабочки, ты не представляешь: крылья как крыло птицы в размахе. Мальчик вспомнил, как раньше собирал насекомых. Впивался в них глазами и загонял булавки в крылья, словно хотел прочувствовать на ощупь, как работает сама жизнь и как легко её лишить. Тогда эти бабочки были для него символом власти над чем-то хрупким. Теперь он глядел на отца, на его лицо, в котором отражалась искренняя готовность «добыть» сыну хоть что угодно, и медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо. — Мне это больше не нужно. Отец прикусил губу, будто хотел ещё что-то спросить, но промолчал. В его взгляде мелькнула искра понимания, может, облегчения. Мальчик отвёл глаза в сторону: к истёртой ступеньке, от которой давно стерлась краска. На секунду ему захотелось прикасаться к чему-то по-настоящему, к чему-то, что не надо ломать или коллекционировать. Он вздохнул, почувствовал, как лёгкая прохлада от бетонных стен смешивается с пыльным светом, и этот свет даже не раздражал. На улице мама уже закрывала багажник: чемоданы были уложены, и оставалась одна спортивная сумка с летней одеждой. Тёмный запах лаванды вырывался из приоткрытой молнии — мама любила запихивать душистые мешочки с травами, чтобы вещи не пахли застоявшимся чемоданом. — Яхве, — в голосе мамы звучало привычное нетерпение, перемешанное с нежностью, — давай быстрее, у нас ведь паром. Он на миг замер в дверях подъезда. Чужие шаги, знакомый запах краски, отец, щёлкающий ключами. Мать с клочьями упаковочной бумаги в руках, которые напоминают обрывки старых воспоминаний, летящих куда-то в пустоту. Раньше такие минуты вызывали у него раздражение и скуку, но теперь… теперь он вдруг ощутил тепло в груди. Не любовь, не эйфорию — просто спокойное тепло, как когда вечером возвращаешься домой, и уже нет повода опасаться чужих теней в закутках. — Иду, — отозвался он, сжимая зубами улыбку, которую не умел показывать открыто. Мальчик вышел из подъезда, и солнце ударило в глаза золотым бликом, высветив перед собой двор: цветы на клумбе поднимали головы, тянулись к небесам. Странная, почти неживая красота их лепестков вдруг показалась ему чем-то обнадёживающим. Возможно, они когда-нибудь вырастут ещё выше, станет ли он когда-нибудь тому рад? Автомобиль тихо урчал. Отец уже занял место за рулём, раскладывал карту дорог, будто планировал сложнейший маршрут. Мать хлопотала на заднем сиденье, поправляя какие-то вещи. Яхве забрался рядом, рядом с материнской сумкой, чувствуя, как в нос ударил знакомый запах её духов, перемешанных с ароматом лаванды. Мать повернулась к нему через спинку кресла. — Смотри, всё ли на месте, чтобы мы ничего не забыли. Она произносила это без прежней нервозности, тихо и ласково. Он кивнул, проверил, как лежат вещи, щупая ткань. Внутри было странное ощущение: так же, как в подъезде, всё новое и свежее. — Все готовы? — спросил отец, заводя мотор. — В путь? Мальчик мельком взглянул в окно, на дом. На его светлый, радостно выкрашенный фасад, на полузакрытую дверь в подъезд, через которую всё ещё пахло цветами. И подумал, что если взглянуть не слишком внимательно, можно решить, будто этот дом был радостным всегда. Что в нём не пряталось ничего тёмного — ни на стенах, ни в сердцах. Колёса чуть вздрогнули, и машина плавно выкатилась со двора. По радио тихо играл неузнаваемый мотив — нежный, почти неразличимый сквозь шум улицы. Яхве смотрел, как город медленно проплывает за стеклом: знакомый угол, где когда-то валялись кучи кирпичей, теперь зарос сиренью; скамья, обшарпанная раньше, теперь покрыта свежей краской. Пока они выезжали из города, он вдруг ощутил, что мир, в общем-то, остался прежним — те же люди, те же дороги, всё так же шумит транспорт, мелькают вывески, торопятся пешеходы. Но в глубине чувствовалось: что-то незримо переместилось. Быть может, это была перестановка внутри него самого, а может, и на улицах тоже зажглись какие-то новые огни. Он закрыл глаза, уронив голову на спинку сиденья. Приятная дремота коснулась его сознания. За несколько минут, пока город оставался позади, он почти задремал, но услышал краем уха слова матери: — Яхве? — Да? — Ты не хочешь музыку погромче? — Можно… Музыка стала чуть громче, и в ней звучали чужие голоса — незнакомые, но успокаивающие, как разговор случайных людей, который вдруг делает тебе хорошо. Мальчик кивнул сам себе, приоткрыл окно и вдохнул жаркий ветер: никаких запахов старого дома, только тепло весны, дорога, солнце. Сзади отец бормотал о том, где будут останавливаться на ночлег, в каких отелях, и что там обещают «превосходные виды». Мама лениво подтверждала. Мальчик смотрел в окно и замечал, как небо меняет цвет от выцветшего синего к глубокому сиреневому. Мир оставался большим и непонятным. Но теперь это не пугало. Он сам теперь становился каким-то новым, непонятным, но лёгким и неопасным. И мир менялся: пусть чуть-чуть, но всё же менялся — как если на незнакомом чердаке вдруг приберут мусор, проветрят окна, и свет зайдёт внутрь. Машина ускорилась на трассе, обгоняя медленные грузовики. Из колонок доносилась музыка, ритм которой совпадал с биением сердца. Мальчик улыбнулся сам себе. Кто-то мог бы назвать это счастьем. И может, это и было оно. Мир оставался прежним, но что-то в нём уже изменилось.