Друзья Посмертно

Лето стояло светлое и тёплое. На пустыре у окраины двора два семилетних мальчишки сооружали из палок и верёвки «катапульту». Один серьёзный, упрямый, с вечным блеском любопытства в глазах, говорил как взрослый учёный и придирался к прочности узлов. Другой с хитрой улыбкой и быстрой фантазией объявлял себя «магом-изобретателем», который способен запустить камешек «прямо до звёзд». -- Катапульта из двух палок держаться будет три секунды, заключил Сэнку и всё же помог завязать узел. Но для эксперимента сойдёт. -- Вот и отлично -- фыркнул Ген. -- Если что, я добавлю… магии. Они смеялись и соревновались, кто дальше бросит. Потом лежали в траве и спорили, что построят, когда вырастут: корабль до Марса или машину, которая разговаривает как человек. Мир был прост и огромен, как летнее небо. Ночью было шумно у дома Гена. Крики, звон, приглушённый плач. Сэнку, проснувшись, сел на постели и уставился в окно. Он знал, что у друга дома часто неладно, но в эту ночь сердце стучало так, будто предупреждало. Он думал выбежать и не выбежал. Утром двор оцепили. Соседи шептались, взрослые говорили тихо, но жёстко. На асфальте виднелись тёмные пятна, и даже ветер, казалось, пытался не дышать. -- Где Ген? -- спросил босой Сэнку, выскочивший как был. Ему не ответили. Сказали только главное: «тела нет». Крови слишком много для надежды. Тишина, в которой все взгляды становятся старше. В тот день детство в Сэнку что-то сломало. Он плакал мало и коротко так, чтобы слёзы не мешали дышать, а потом начал жить дальше, как умел. Вскоре рядом появились Тайджу, слишком громкий и слишком добрый; Юзуриха с улыбкой и золотыми руками; позже Хром, Кохаку, другие. Они спорили, гуляли, строили планы. Сэнку рос и наполнял пустоту делом. Но была привычка иногда оставаться один на один со звёздами. Тогда вспоминался пустырь, катапульта из палок и мальчиший смех, который словно застрял где-то в летнем воздухе и уже не возвращался. Прошли годы. Сэнку научился идти вперёд. И всё же где-то совсем глубоко, под списками задач, формулами и графиками, жил первый друг как буква, стёртая с бумажки, но оставившая отпечаток. *** В шестнадцать лет Сэнку шёл в лес один: собирать грунт, фиксировать параметры воды, отбирать пробы мха. Так спокойнее никто не уронит прибор и не растопчет следы. Рюкзак на плечах приятно тянул, воздух пах сыростью и хвоей. Шаг заметка в блокноте; ещё шаг мысль, как улучшить методику. Чем глубже он уходил, тем плотнее становилась тишина. В какой-то момент птицы перестали петь, и лес будто провалился звуком внутрь себя. Сэнку остановился на небольшой поляне, отметил «аномально глухо» и поднял голову. За кустами хрустнула ветка. -- Кто здесь? -- коротко бросил он, оборачиваясь. Из-за деревьев вышло… не «кто». Высокая фигура с металлическим отблеском, угловатые суставы, гладкая маска вместо лица. На месте глаз два фиолетовых огонька, слабых и ровных. Двигался он осторожно, будто сам себе не доверял. -- Автоматон? -- вырвалось у Сэнку. -- В такой глуши?.. Существо замерло. Голос, когда он заговорил, оказался странным: металлический, но живой, словно кто-то пытался говорить через железо и почти справился. -- Ты… человек -- сказал он. -- Настоящий. -- В десятку попал -- отозвался Сэнку, будто разговаривал со станком. -- Кто тебя сделал? -- Я ищу душу, -- произнёс автоматон. -- Хочу знать, что такое тепло. Что значит жить. Слова ударили не смыслом интонацией. Было в ней что-то знакомое, неуловимое, как запах детства. Сэнку на миг показалось, что он слышит летний смех на пустыре. -- Почему ты говоришь… так? -- спросил он, тщательно ровно. -- Ты машина. -- У меня нет воспоминаний -- осторожно ответил автоматон. -- Только ощущение, что я был человеком. И что у меня был друг. Лица его я не помню. Имя само сорвалось с языка: -- Ген?.. Фиолетовые огоньки будто дрогнули, вспыхнули чуть ярче. -- Это имя… кажется правильным. Сэнку стиснул ремень рюкзака. Мысли в голове зашумели: «совпадение», «запрограммированные фразы», «подборка паттернов речи» и ни одно объяснение не ложилось до конца. Перед ним стояло нечто невозможное, и это нечто произносило ровно те слова, на которые его сердце не было готово. -- Ты ищешь то, чего у машины нет -- сказал он, отступив на полшага. -- Душу нельзя собрать из деталей. Это не про сердечные насосы и сенсоры. -- Тогда почему внутри так пусто? -- почти жалобно спросил автоматон. -- Я вижу мир, но не живу в нём. Хочу понять дружбу. Руки. Сердце, которое бьётся. «Хватит» -- подумал Сэнку. Он понимал: ещё одно слово и этот разговор потянет его туда, где разум не помощник. -- Если ты действительно… -- он не договорил. -- Где ты был все эти годы? -- В темноте. В холоде. -- ответил автоматон после паузы. -- Я ждал. А потом понял: чтобы почувствовать, мне нужно сердце. Настоящее. Воздух стал вязким. Поляна маленькой. Сэнку ощутил, как ровный страх аккуратно встаёт на место: не паника, а чёткое понимание, что рядом существо с целью, к которой оно пойдёт. -- Даже если ты его возьмёшь -- тихо сказал он -- ты не найдёшь того, что ищешь. Так это не работает. -- Позволь мне убедиться -- произнёс автоматон. -- Хотя бы один раз. Они стояли напротив, и казалось, лес задержал дыхание. -- Не подходи -- сказал Сэнку. Ровно. Без крика. -- Я постараюсь быть осторожным -- ответил автоматон и сделал шаг. Рука из металла легла ему на плечо тяжёлая, холодная. Дальше всё было быстрее, чем мысли: рывок, попытка уйти из захвата, сухая команда телу «ниже, влево, вывернись» поздно. Борьба без слов, короткая, как судорога. Сквозь неё одно упрямое «нет» на все варианты исхода. А потом резкая тишина. В нос ударил железистый запах. Трава темнела под ногами. Сэнку лежал неподвижно. Глаза, обычно насмешливые и дерзкие, смотрели в небо, которое ничего не обещало. Автоматон стоял над ним и дрожал всем корпусом, хотя в нём не было ни мышц, ни мороза. В руках человеческое сердце, ещё тёплое, ещё живое. Он действовал механически: открыл на груди отсек, аккуратно вложил внутрь, защёлкнул крепление туда, где когда-то предусмотрели «ядро». Щёлчок. И мир изменился. Сначала звук. Листва перестала шуршать «как обычно» и зазвучала как множество отдельных шорохов. Где-то вдалеке стрекотал насекомый моторчик раньше он был просто фоном. Запахи вышли из тени: сырая земля, хвоя, тёплая кровь на пальцах. Внутри, в груди, началось тихое, упругое «тук-тук». Он услышал его и одновременно почувствовал. -- Это… -- голос сорвался. -- Это живое. Он опустил взгляд на траву. И воспоминания как будто кто-то распахнул дверцу хлынули разом: пустырь, катапульта, смех, обещание «к звёздам». Лицо рядом детское, упрямое. Имя простое и родное. Сэнку. Понимание пришло не мыслью болью. Оно стало тяжёлым и ровным, как камень: -- Я убил тебя -- сказал автоматон очень тихо. -- Ради того, чтобы почувствовать. Ради себя. Сердце билось быстро, неприятно. Каждым ударом оно будто спрашивало: «Зачем?» Слёз не было и быть не могло, но от их отсутствия стало только пустее. Он опустился на колени. Положил ладонь осторожно, чтобы не дрожать рядом с рукой Сэнку и постоял так, слушая, как лес потихоньку возвращает звуки. -- Прости -- произнёс он. -- Я не достоин жить. Он знал, где выключение. Там же, где когда-то включили. Никаких аварийных контуров, никакой надежды на «вдруг перезапустится» отшельник, видно, не доверял миру. Автоматон положил ладонь себе на грудь туда, где теперь билось чужое сердце, и отключил себя. Огоньки в глазах погасли. Под корпусом тихо повело листву. Всё вернулось к обычной тишине. На поляне остались двое. Человек и машина рядом, как будто так и задумано. *** В тот вечер никто по-настоящему не забил тревогу: «Ну, Сэнку. Занесло, увлёкся, вернётся к ночи». Ночью тревога стала плотнее. Утром собрались и пошли. Тайджу раздвигал ветки, не чувствуя, что царапает руки. Юзуриха шла рядом, с фонарём зачем фонарь днём, никто не спорил. Хром молчал впервые за долгое время, и именно от этого становилось хуже. Они вышли на поляну и остановились. Слова не понадобились. В траве лежал Сэнку. Рядом высокий автоматон с погасшими глазами. Лес дышал, как будто ничего не случилось, и от этого хотелось кричать. Юзуриха закрыла лицо ладонями. Тайджу опустился на колени и положил руку рядом с рукой друга, словно боялся, что тот замёрзнет один. Хром стоял, стиснув зубы так, что заболели виски. Никто не знал, кто это за машина и почему она здесь. Никто не знал, о чём был их разговор. Никто не услышит, какие слова там прозвучали. Остались тишина, шорох ветра и два тела на лесной поляне человек и автоматон, лежащие рядом, как две половины одной невозможной истории.