Глава первая.

      На следующее утро «Астрея» встретила Дэниэла тишиной, которая казалась слишком плотной для обычного медицинского учреждения. Выйдя из кабинета профессора Синнера, он на мгновение замер, блуждая взглядом по развилке коридоров. Это место было похоже на лабиринт, где каждое ответвление имело свой характер: направо уходил залитый светом путь для персонала, налево — тонущий в полумраке коридор для пациентов. Туда ему предстояло войти чуть позже. Вместе с Анной.       Но прежде — стойка регистрации.       Профессор Синнер сегодня превзошел сам себя в искусстве язвительности. Казалось, за ночь он накопил новый запас иронии, которым теперь щедро осыпал нового интерна. Слушая его издёвки, Дэниэл невольно задавался вопросом: остаётся ли в этом человеке место для таланта врача, или всё его нутро вытеснила эта скользящая на грани фола вежливость?       У стойки его ждала перемена декораций: вчерашнюю блондинку сменила брюнетка. Она вскинула голову, и её взгляд — цепкий, оценивающий — тут же прошелся по Дэниэлу, как сканер. Видимо, результат теста её удовлетворил, потому что на губах, густо накрашенных бордовой помадой, расцвела та самая улыбка, за которой обычно следует предложение познакомиться поближе.       — Привет. Ты новенький, да?       Дэниэл коротко кивнул и облокотился на стойку, нарочито изучая какой-то листок с графиком. Его равнодушие было не просто щитом — оно было его естественным состоянием. Ему не было некомфортно; ему просто хотелось, чтобы его незаинтересованность считали правильно и быстро.       В свои двадцать четыре он обладал той редкой, почти пугающей красотой, которая в этих стенах смотрелась чужеродно. Бледная кожа, тонкие, аристократичные черты лица и безупречно сидящая черная шелковая рубашка создавали образ, который окружающие часто называли «грациозным». Дэниэл это слово ненавидел. В нём слышалось что-то мягкое и жеманное, а он чувствовал себя натянутой струной.       Он поправил низкий хвост, в который были стянуты его прямые черные волосы. Сокурсники когда-то пытались над этим шутить, но быстро умолкали, встретившись с его взглядом. Глаза Дэниэла были его главной загадкой — матово-зелёные, лишённые привычного живого блеска, они напоминали толщу морской воды в эпицентре шторма. Холодные. Непроницаемые. Поглощающие.       — Интерн, — сухо ответил он.       — Интерн? — девушка удивленно приоткрыла рот, забыв про соблазнительную позу. — Но профессор Синнер не берёт интернов. Он всегда ворчит, что на недоучек у него нет ни нервов, ни лишнего времени. Он же всех людей идиотами называет, а студентов — идиотами в квадрате.       Дэниэл наконец перевел на неё взгляд, и уголок его губ едва заметно дёрнулся.       — У него очень правильная позиция, — парень кивнул, и в его голосе не было обиды, только сухое признание факта.       Ну же, закончи эту пустую болтовню и дай мне спросить, где найти старшего врача.       ​— Только не говори, что ты такой же нарцисс, — Мими фыркнула, и на секунду на её лице промелькнуло разочарование, которое, впрочем, тут же испарилось, не выдержав конкуренции с его внешностью. Она поправила волосы, вновь включая режим неотразимой угрозы. — Меня, кстати, Мими зовут. А ты?..       ​— Дэниэл Феймс.       ​Он произнёс фамилию так, словно выстроил между ними стеклянную стену. Вежливая, заученная улыбка коснулась его губ, но глаза остались прежними — штормовыми и безучастными. Ему было плевать, насколько фальшиво это выглядит; в его мире искренность была непозволительной роскошью. ​       — Профессор Синнер упомянул, что дежурная медсестра должна знать, где найти доктора Анну. Сегодня дежурите Вы, мисс?.. ​       — Просто Мими, — она насупилась, и в её взгляде промелькнула почти детская обида. Для завершения образа оскорблённой невинности ей не хватало только топнуть ногой. — В нашей больнице по фамилии называют только профессора. Не поверю, что он не предупредил.       ​Дэниэл невольно вспомнил сегодняшний разговор. Синнер, не отрываясь от «Мёртвых душ» Гоголя, тогда обронил с вкрадчивой усмешкой: «Мы все здесь большая семья, мистер Феймс. Общая боль сближает лучше любого родства... если, конечно, вы не сломаетесь в первые пару дней».       ​— Видимо, раз меня он зовёт исключительно по фамилии, в вашу семью меня принимать не спешат, — пробормотал Дэниэл скорее себе под нос, но Мими тут же расцвела. ​В её логической цепочке, если мужчина тратит на тебя слова — значит, он уже наполовину покорён.       Она действительно была эффектной: каскад смоляных волос, ангельские голубые глаза и стратегически расстёгнутые пуговицы халата, открывающие вид на весьма внушительное декольте. Мими была воплощением комфортной, понятной сексуальности. Она была из тех девушек, что любят драму, легко находят общий язык (во всех смыслах) и прячут за ярким фасадом предсказуемую ранимость. ​       И именно это убивало Дэниэла. ​       Его не привлекала банальность, упакованная в красивую обёртку. Ему было скучно разгадывать загадки, ответ на которые был написан в первом же абзаце. Мими была открытой книгой в мягком переплете, а он привык иметь дело с зашифрованными рукописями, которые сжигают после прочтения. ​      — Профессор Синнер только присматривается к тебе. Но, зная его скверный нрав, он может называть тебя мистером просто из чистого упрямства, — Мими принялась деловито перекладывать тяжёлые папки. Истории болезни ложились друг на друга с глухим, сухим стуком, образуя стопки, логику которых понимала только она. — Но на твоём месте, я бы не стала указывать ему на это, если хочешь, чтобы твоя жизнь в этих стенах оставалась хотя бы отдаленно спокойной. Он… сложный человек. И если тебе в какой-то момент покажется, что ты его переиграл, поймал за хвост или разгадал — поверь, ты ошибаешься. Тебе даже креститься не надо, чтобы в этом убедиться. Потому что Бога здесь нет. ​       Её голос в этот момент звучал удивительно легко, почти беззаботно, словно она говорила о погоде за окном, а не о вещах экзистенциального порядка. Но когда она на секунду замерла и подняла на Дэниэла прямой, немигающий взгляд, вся её кокетливость испарилась. Она говорила абсолютно серьёзно. Без дешёвых театральных эффектов, без тени улыбки. ​       Дэниэлу на мгновение пришла мысль, что Мими — этот яркий, пахнущий сладкими духами фасад — на самом деле гораздо глубже и опаснее, чем кажется. Но он тут же отбросил эту догадку с привычным высокомерием. В его мире люди были простыми механизмами: нажми на нужную кнопку — получишь предсказуемую реакцию. А Мими… она была всего лишь человеком.       ​— Раз вы тут все настолько близки, что считаете себя семьей, — Дэниэл позволил себе едва заметную, скептическую усмешку, — теперь я окончательно понимаю, почему профессор не счёл нужным называть мне фамилию этой Анны. Видимо, официоз — это только для таких чужаков, как я. ​       Мими коротко хихикнула, прикрыв изящной ладошкой рот, словно он только что сморозил милую глупость. ​       — Только упаси тебя Господь, Дэниэл, назвать её просто Аней.       ​«Интересно. Секунду назад она утверждала, что Бога здесь нет, а теперь поминает Его всуе», — отметил про себя Дэн. Эта непоследовательность в чужих словах всегда его забавляла.       ​Внезапно тишину коридора разрезал резкий звук уведомления. Пальцы медсестры, украшенные, пожалуй, слишком длинным и агрессивным маникюром для стерильной психиатрической клиники, молниеносно выхватили телефон из ящика. Глаза Мими задвигались по экрану, считывая строки, после чего она медленно подняла голову. На её губах заиграла лукавая, почти торжествующая улыбка.       ​— Анна скоро будет здесь. И предупреждаю сразу: она очень рассержена.       ​Она отложила телефон и с прежним спокойствием вернулась к своим белым журналам в твердых обложках. Никакого страха или хотя бы тени беспокойства перед гневом старшего врача она не испытывала. Скорее — предвкушение.       ​— И в чём причина её гнева? — сухо осведомился Дэниэл. ​       — В том, что всё это время она ждала тебя в ординаторской. А ты, как видишь, не пришёл, — Мими легко пожала плечами, и грива её черных волос рассыпалась по плечам. ​       Дэниэл почувствовал, как внутри закипает холодное раздражение. Он прищурился, глядя на то, как ловко эта девушка перебирает бумаги. ​       — И ты, конечно же, знала, что она ждёт меня именно там? ​       — Может быть, — ослепительно, почти невинно улыбнулась Мими, глядя ему прямо в глаза.       ​Она подставила его. Хладнокровно и расчётливо. Это была её маленькая, изящная месть за его барьер, за его фамилию вместо имени и за то, что он посмел не заметить её очарования. «Типичная сучка», — пронеслось в голове у Дэниэла, но где-то на периферии сознания он признал: она хитра и, чёрт возьми, по-своему умна.       ​Теперь ему оставалось только ждать. Ждать женщину, чей авторитет признавал даже Малек Синнер. В памяти услужливо всплыл голос профессора, который буквально минут двадцать назад, откинувшись на спинку массивного кресла, наблюдал за ним с насмешливым добродушием: ​«Феймс, крайне не рекомендую вам злить Анну. Дело даже не в её статусе старшего врача, хотя она имеет полное право превратить вашу стажировку в каторгу. Дело в том, что она — женщина. И она будет заставлять вас работать до седьмого пота просто потому, что ей доставит эстетическое удовольствие наблюдать за вашими жалкими попытками соответствовать её стандартам».       Тягучую, липкую тишину коридора, в которой ещё висел аромат сладких духов Мими и ядовитый осадок их разговора, внезапно разрезал новый звук. Равномерный, сухой и пугающе точный стук каблуков. Дэниэл невольно повернул голову.       ​В конце длинного, залитого мертвенным светом пролёта появилась тонкая фигура. Она двигалась не просто уверенно — в её походке чувствовалась железная дисциплина. С каждым выверенным шагом её волнистые каштановые волосы на мгновение замирали в воздухе, словно в невесомости, а затем тяжёлым водопадом опадали на хрупкие, затянутые в идеально белый халат плечи. Статная, строгая и доведённая до предела.       ​Она была чертовски зла. И эта ярость не была вульгарной или шумной; она ощущалась как натянутая тетива, готовая лопнуть в любой момент.       ​— А вот и она... — едва слышно, одними губами прошептала Мими.       ​Её бравада мгновенно испарилась. Девушка уткнулась в истории болезни с таким усердием, будто от правильности их раскладки зависела судьба человечества. Мими знала правила этой игры: когда Анна в таком настроении, лучше слиться с интерьером.       ​Девушка подошла к стойке вплотную. Остановившись, она окинула Дэниэла сложным, многослойным взглядом, который он тут же принялся препарировать со своей привычной дотошностью. В этом взгляде кипел коктейль из раздражения, тягостной необходимости соблюдать приличия с незнакомцем и откровенного, ледяного безразличия к его персоне. Где-то на дне её зрачков Дэниэл считал глухую досаду — она явно не горела желанием подменять Синнера в роли няньки для недоучки, но умело прятала это за маской профессионализма.       ​Они с профессором действительно были из одного теста. Два полюса холода, два хирурга человеческих душ, которые держали свои эмоции в стальной узде. Но была и разница: если Синнер наслаждался игрой и иронией, то Анна шутить не собиралась вовсе. Для неё этот интерн был лишь досадной помехой в графике.       ​— Мистер Феймс, — начала она. Голос её был ровным, но в нём отчетливо слышался лязг металла.       ​Она поправила очки в строгой чёрной оправе. Анна была высокой — она определенно возвышалась над миниатюрной Мими, но всё же была ниже Дэниэла. Ей пришлось слегка приподнять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, но эта разница в росте нисколько её не смущала. Напротив, создавалось впечатление, что это она смотрит на него сверху вниз, полностью контролируя каждый дециметр пространства вокруг себя.       ​— Перед тем, как я покажу Вам больницу, могу ли я поинтересоваться... Чем Вы занимались все те пятнадцать минут, которые я потратила на ожидание в пустой ординаторской?       ​Снова это отчужденное «Вы». Феймс мысленно хмыкнул. Кажется, двери в семью, о которой так сладко пел Синнер, для него были заперты на все засовы и опечатаны.       ​Мими рядом едва слышно пискнула, пытаясь подавить неуместную улыбку. Поняв, что ещё секунда — и она рассмеётся прямо в лицо разъяренному старшему врачу, медсестра поспешно сгребла стопку журналов в охапку и, прижав их к груди как щит, позорно бежала за дверь сестринской.       ​Дэниэл остался один на один с этим ледяным штормом в очках. Ему неожиданно пришло в голову, что он не хочет подставлять Мими. Не из благородства, нет — скорее из брезгливости к её мелким интригам. Стать частью её подковерных игр казалось ему ниже своего достоинства, поэтому он ответил максимально сухо: ​       — Задержался у стойки. Не уследил за временем.       ​Анна смерила его взглядом, в котором читалось явное недоверие.       ​— Если Вы и впредь планируете тратить рабочие часы на флирт с персоналом, мистер Феймс, то наше сотрудничество закончится быстрее, чем Вам оформят пропуск. Пойдёмте. Я покажу Вам «Астрею».       ​Она развернулась, не дожидаясь ответа. ​       Флиртовать? Дэниэл почувствовал, как внутри шевельнулось нечто похожее на глухое недоумение. Он не умел флиртовать. Более того, сама мысль о том, чтобы пускать в ход чары ради расположения Мими, казалась ему абсурдной. Но он, по своему обыкновению, предпочел промолчать. Оправдания — это удел слабых, а он пришёл сюда не для того, чтобы объяснять структуру своего безразличия.       ​Он просто последовал за Анной, глядя в её прямую, как струна, спину. Игра началась, и первый раунд он явно проиграл по очкам.       Анна шла чуть впереди, и Дэниэл невольно зафиксировал ритм её движений. Белый халат, расстёгнутый на несколько пуговиц, лишь едва намечал контуры её стройной фигуры, но не скрывал главного — глухого черного платья с высоким воротом под ним. Каждый её шаг заставлял тонкую ткань платья натягиваться, небрежно опутывая ноги, что создавало странный, почти гипнотический контраст между стерильностью врачебной формы и строгой элегантностью личного выбора. Её тонкие пальцы с аккуратными, короткими и совершенно естественными ногтями уверенно сжимали планшет, словно это был не гаджет, а личное оружие.       ​Но больше всего его зацепил взгляд. За стёклами очков, в этой оправе, которая должна была придавать ей вид сухой отличницы, скрывались электрические голубые глаза. В них была жизнь — пугающая, яркая, совершенно не вписывающаяся в образ железной леди, который она так старательно транслировала миру.       ​По коридору они двигались в вязком молчании, прерываемом лишь сухими, выверенными комментариями Анны. Она завела его в прачечную, где Дэниэл получил свой халат — ослепительно белый, пахнущий озоном и новой жизнью, в которую он ещё не успел врасти. Мимо изредка проходил персонал, и Дэниэл замечал, как при виде коллег взгляд Анны на мгновение оттаивал, теплел, становясь почти человеческим. Но стоило им остаться наедине, как голубые глаза вновь затягивались привычной коркой льда, превращая её в безупречный медицинский автомат.       ​— Почему больница практически пустая? — голос Дэниэла прозвучал неожиданно резко в этом царстве тишины.       ​До этого Анна ровным, почти монотонным голосом лекции объясняла устройство «Астреи»: четыре этажа, строгая иерархия безумия, где самые тяжелые случаи заперты на последнем ярусе и выходят на свет только под конвоем санитаров.       ​— Сейчас время обхода. Почти все сидят по палатам, — Анна остановилась на лестничном пролете, едва коснувшись перил кончиками пальцев. Дождавшись, когда интерн поравняется с ней, она продолжила восхождение. — Но сеансы подходят к концу. Скоро вы сможете познакомиться с дежурными врачами. Именно с ними вам предстоит провести большую часть интернатуры.       ​— В каком смысле? — Дэниэл ускорил шаг, сокращая дистанцию.       ​— График смен, — Анна слегка пожала плечами, не оборачиваясь. — Условия труда в «Астрее» отличаются от государственных клиник. Мы не работаем полную неделю, разбивая дежурства между коллегами так, чтобы на одного пациента приходилось минимум два врача. У нас ценят ресурс персонала.       ​— Ясно, — коротко отозвался Дэн. ​Он окончательно перестал имитировать заинтересованность или любые другие социально одобряемые эмоции. Какой смысл тратить энергию на маски, если эта женщина с первого взгляда заявила, что знает его диагноз? Напротив него стоял человек, столь же скупой на чувства, как и он сам. Он не собирался очаровывать Анну. Ему не нужно было казаться кем-то другим — в этом стерильном мире искренность была бы слишком шумной, а ложь — слишком прозрачной.       ​— В таком случае, приглашаю вас в ординаторскую, до которой вы так прискорбно не дошли, — в её голосе проскользнула едва уловимая тень иронии. — Второй этаж, коридор справа. И постарайтесь больше не теряться.       Ординаторская встретила их специфическим гулом — смесью клацанья клавиатур, шелеста бумаги и того самого напряжения, которое возникает в комнате, полной людей, чей интеллект работает на запредельных скоростях. В помещении находились трое, и каждый из них представлял собой отдельный островок сосредоточенности. ​       За массивным столом у окна мужчина средних лет методично вбивал данные в компьютер, то и дело сверяясь с раскрытой историей болезни. Напротив него, за другим столом, девушка с той же бесстрастной точностью выполняла аналогичную работу. Казалось, они были частью одного отлаженного механизма. Третий — молодой парень — вольготно расположился на диване, полностью погруженный в чтение. Обложка книги гласила: «Расстройства шизофренического спектра».       Когда Дэниэл и Анна переступили порог, завеса тишины даже не дрогнула; обитатели этой комнаты словно выстроили вокруг себя невидимые стены, игнорируя внешний мир.       ​— Доброе утро, — голос Анны прозвучал ровно, как удар камертона. ​Стена рухнула мгновенно. Троица среагировала почти синхронно. Те двое, что были заняты заполнением баз данных, синхронно кивнули, бросив в сторону пришедших дежурные приветствия, и тут же нырнули обратно в свои отчеты. А вот парень на диване отложил «Шизофренический спектр» на колени — явно до лучших времен — и с выражением крайней досады уставился на вошедших.       ​— Послушайте, это ординаторская или внезапно открывшийся филиал проходного двора? — он поправил очки в строгой прямоугольной оправе, его взгляд был пропитан неприкрытым скепсисом. — Анна, у тебя же обход. Насколько я помню, ты из палаты Лэйн обычно не выбираешься так быстро. ​             Только в этот момент он окончательно сфокусировал взгляд и осознал, что Анна пришла с хвостом в виде нового лица.       ​— Та-ак... А это у нас кто? Еще один боец в наш многострадальный ряд смертников? Или очередной бездельник, решивший просто посидеть за охренительную зарплату, подражая нашему Давиду? — парень говорил абсолютно беспечно, словно Дэниэл был предметом мебели. — Кого нам еще не хватает для полного комплекта? Штатного психолога, чтобы выслушивать наше нытьё? Личного тренера по йоге, чтобы мы завязывались в узлы от стресса? ​       В ответ на этот поток сарказма мужчина за столом бросил на него укоризненный, тяжёлый взгляд, а девушка раздраженно закатила глаза, всем видом показывая, как ей надоел этот неумолкающий фон. Анна же лишь медленно, почти устало выдохнула. ​       — Напомни мне убить тебя, когда я закончу с делами. Мне не нужны лишние свидетели. ​       Дэниэл замер. Это была шутка? Он посмотрел Анне в глаза, пытаясь найти там хотя бы тень иронии, но наткнулся на ледяную решимость. Её взгляд не обещал каламбуров — он обещал парню в очках очень долгую и болезненную трёпку. ​       — Интерном? — изумление парня было настолько искренним, что он едва не выронил книгу.       ​Ритм в комнате сломался окончательно. Мужчина и девушка тоже замерли. Если мужчине хватило простого поворота головы, то девушке, сидевшей спиной к двери, пришлось отодвинуть стул с резким скрежетом и развернуться всем корпусом. Её длинные светлые волосы, собранные в тугой конский хвост, плавно качнулись в такт этому движению. В её позе читалось напряженное любопытство.       ​— Подожди... — парень перевёл взгляд с Анны на Дэниэла и обратно. — Ты ведь сейчас не шутишь? Интерн? Здесь, в «Астрее»?       ​Дэниэл чувствовал себя экспонатом в кунсткамере. «Вообще-то, я всё еще здесь», — пронеслось у него в голове. Было странное ощущение, что его кандидатуру обсуждают так, словно его присутствие — это досадная статистическая погрешность, а не живой человек, стоящий прямо перед ними.       ​— Так решил профессор Синнер, — Анна произнесла это тем самым тоном, который не терпит возражений. Было очевидно, что она не собирается тратить силы на бессмысленные споры с парнем или что-то ему доказывать. Её слово здесь было законом, подкрепленным волей самого Синнера. — Знакомьтесь, мистер Феймс: это Ноа, он медбрат. ​       Анна коротко кивнула в сторону дивана. Ноа, не меняя своей расслабленной позы, шутливо выставил два пальца в жесте «Виктория», салютуя новому бойцу. Его беспечность в этих стенах казалась почти вызывающей. ​       Взгляд Анны, а следом за ним и её ладонь, переместились к мужчине, сидевшему у стены.       — Это Микаэль, он врач. Как и Анхея, — под конец она указала на девушку.       ​Анхея лишь коротко кивнула интерну, но её взгляд тут же переметнулся на Анну. В этом взгляде читался немой, напряжённый вопрос, целая буря невысказанных сомнений, которые она, впрочем, решила оставить при себе. Анхея явно не была из тех, кто затевает скандалы на пустом месте, предпочитая держать строй. Анна ответила ей таким же едва заметным кивком — безмолвным обещанием объяснить всё позже, когда лишние уши покинут комнату.       ​Они все понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. И Дэниэл, стоя посреди этой комнаты, ещё острее ощутил себя чужеродным элементом. Он был деталью от другого механизма, случайно заброшенной в их странный, герметичный мир, огороженный от реальности высокими стенами «Астреи».       ​Внезапно Микаэль поднялся со своего места. С вежливой, хотя и немного скованной улыбкой, он шагнул навстречу и протянул Дэниэлу руку. Это был жест настоящего гостеприимства, лишённый той колючей настороженности, которой веяло от остальных.       ​Дэниэл ответил на рукопожатие, кожей чувствуя на себе пристальный, почти рентгеновский взгляд Анны. Он буквально физически ощущал, как она ждёт от него подвоха — ждёт, что он в последний момент отшатнется, откажется от прикосновения незнакомца, проявит свою особенность. Но Дэниэл не оправдал её ожиданий. Он не просто пожал протянутую ладонь, но и выдавил ответную улыбку, маскируя внутренний дискомфорт.       ​— Приятно познакомиться, — произнес Микаэль. Его голос был спокойным и глубоким. — Если профессор Синнер посчитал, что Вы справитесь, то мне остается только пожелать Вам удачи.       ​Врач мгновенно подхватил заданный Анной тон, обращаясь к Дэниэлу подчеркнуто официально, на «Вы». Его голубо-серые глаза смотрели без той ледяной корки, что была у Анны, хотя в них и читалась определённая профессиональная отстраненность. Дэниэл невольно отметил сходство: платиновые волосы Микаэля, спускавшиеся чуть ниже плеч, были собраны в такой же низкий хвост, как и у него самого.       ​— Искренне надеюсь, что у Вас всё получится, — добавил Микаэль. — А теперь прошу меня простить — мне нужно закончить историю болезни в электронном виде.       ​Он снова опустился в кресло, мгновенно вычеркивая интерна из своей реальности. Анхея к этому моменту уже давно вернулась к монитору, превратившись в неподвижный силуэт.       ​Анна задержалась у выхода, вполголоса переговариваясь с Ноа. Они обсуждали протокол лечения какого-то пациента, и Ноа умудрялся вкручивать свои саркастичные комментарии в каждое предложение, словно у него был неисчерпаемый запас язвительных ответов на все случаи жизни.       ​Дэниэл почувствовал, как на него накатывает тяжёлая, липкая волна усталости. Ему было не по себе. Слишком много чужих пространств, слишком много контактов за одно утро: навязчивое внимание Мими, колючая энергия Ноа, физическое прикосновение Микаэля и, наконец, это давящее, холодное присутствие Анны.       ​В этот момент ему больше всего понравилась Анхея. Просто потому, что она молчала.       ​— Мы должны придумать ему прозвище! — Ноа окончательно забросил свою книгу о шизофрениках на диван и подался вперед, предвкушающе ухмыляясь. В его глазах зажегся тот самый азартный огонек, который обычно предвещает окружающим массу проблем.       ​— Ноа, нет, — Анна нахмурилась, и её голос стал еще на пару тонов холоднее. — Оставь эту свою дурацкую привычку клеймить новеньких. Или ты горишь желанием навестить сегодня мистера Милсона? Уверена, он будет в восторге от твоей компании.       ​— Что? Да он же заболтает меня до смерти! — Ноа возмущенно фыркнул, и его лицо исказилось в комичной гримасе ужаса. — Помилуйте, Анна, таких болтливых пациентов, как Милсон, больше не существует в природе. Это не человек, это бесконечный поток сознания без единой запятой!       ​— Зато он самый безобидный из всех, кто сейчас находится под нашим наблюдением, — заметила Анхея. Она так и не повернулась к ним, продолжая гипнотизировать монитор компьютера, но её резкий, слегка приказной голос легко перекрыл нытьё медбрата. ​       — Но это вовсе не значит, что я мечтаю провести с ним остаток дня! — Ноа закатил глаза с таким видом, будто его только что приговорили к каторге.       ​— В таком случае — сиди и молча занимайся своими делами, — Анхея одним лёгким, отточенным движением закинула свой светлый хвост за спину, чтобы волосы не мешали работе. В этом жесте было столько окончательности, что спор сам собой заглох. ​       — Иначе ты прекрасно знаешь, что тебя ждёт, — прохладно добавила Анна, ставя в разговоре жирную точку.       ​Они вышли из ординаторской под едва слышное ворчание Ноа, который продолжал что-то бурчать им вслед, но Дэниэл даже не пытался вслушиваться. Ему было всё равно. Он чувствовал себя так, словно из него выкачали весь воздух. Заряд его социальной батарейки не просто мигал красным — он окончательно иссяк, оставив после себя лишь глухое раздражение и потребность в тишине.       ​Анна шла впереди, и равномерный, безжалостный стук её каблуков по кафелю начал всерьёз действовать Дэниэлу на нервы. Этот звук вбивался в мозг, как метроном, отсчитывающий секунды его добровольного заключения в этих стенах. ​       — Микаэль и Анхея — далеко не единственные врачи, с которыми Вам предстоит делить эти коридоры, — Анна продолжала свою экскурсию, не сбавляя темпа. Её походка была безупречной, лишённой малейших признаков усталости. — Помимо меня, в нашу основную группу входят Рафаил, Дино и Фенцио. Запомните эти имена, Феймс, Вам придется с ними считаться.       ​Дэниэл шёл следом, рассматривая тонкую полоску чёрного платья, мелькавшую в разрезе её халата. ​       — Младший персонал постоянно ротируется, — чеканила Анна, сворачивая в новое крыло. — Но у нас есть две константы — старшие медсёстры, Мисселина и Моника. Мисселина — это память и опыт «Астреи», она здесь дольше, чем многие из нас. Моника же пришла совсем недавно, но её амбиции и хватка заслуживают внимания. ​       Она на мгновение остановилась и обернулась к нему. В свете люминесцентных ламп её электрические глаза казались почти прозрачными.       ​— Постарайтесь не конфликтовать со старшими сестрами. Иногда они решают здесь больше, чем главврач.       ​— Ясно, — отозвался Дэниэл.       ​Его собственный голос показался ему слишком плоским в этой гулкой тишине. Чтобы хоть как-то заполнить вакуум, он задал вопрос, который в мире нормальных людей считался бы вежливым проявлением интереса: ​       — А Вы? Давно здесь? ​       — Три года, — Анна хмыкнула, и в этом звуке было больше горечи, чем иронии. — Профессор Синнер взял меня в штат сразу после ординатуры. Можно сказать… он меня спас. ​       — Спас? — Дэниэл слегка повернул голову. Слово «спасение» в стенах психиатрической клиники звучало как оксюморон.       ​— Понимаете… — Анна внезапно осеклась. По тому, как она резко поправила очки, стало ясно: она уже пожалела о своей минутной откровенности. — Сюда приходят те, кому больше некуда идти.       ​Девушка отвела взгляд, уставившись в конец бесконечного коридора. Её осанка при этом стала ещё более гордой, почти вызывающей, а голос оброс новой порцией ледяных шипов. ​       — Именно поэтому я не уверена, что Вы здесь задержитесь. Пройти интернатуру для галочки — это одно. Но стать частью «Астреи»… Это под силу не каждому, мистер Феймс. Мой Вам совет: бегите отсюда. Бегите со всех ног, как только получите заветную подпись в обходном листе.       ​Дэниэл заметил, как она попыталась спрятать лицо за каскадом своих темных волос. Ей было тошно от собственной слабости. Она, железная леди «Астреи», сорвалась и вывалила часть своей личной драмы перед человеком, которого видит первый час.       ​Но Дэниэл не чувствовал неловкости. Напротив, его отстраненность стала для Анны своего рода безопасной гаванью. Он не сопереживал ей в обычном смысле — он просто сканировал её состояние, не вынося приговоров и не пытаясь лезть в душу. В его присутствии не нужно было держать лицо, потому что ему было всё равно на её социальные маски. И эта его холодная, абсолютная непредвзятость подействовала на Анну сильнее любого утешения. ​       — Я не собираюсь оставаться здесь навсегда, — спокойно ответил Дэниэл. Он не стал изображать сочувствие. Вместо этого он поймал её взгляд — прямой и жесткий. — Мне нужна только практика. Поэтому я воспользуюсь Вашим советом ровно через год. Считайте, что мы в одной лодке, просто у нас разные пункты назначения.       ​Он не улыбался складками у век. Он лишь едва заметно приподнял уголок губ — скупой жест признания её правоты. Это не была поддержка друга; это было молчаливое соглашение двух людей, запертых в одном кошмаре. ​       Анна ответила ему едва заметной улыбкой — одними губами. Холод её электрических глаз никуда не исчез, но на смену ярости пришла настороженная, почти уважительная вежливость.       ​Она снова пошла вперед. Каблуки застучали медленнее, вкрадчивее, и этот ритм, лишённый прежней агрессии, раздражал Дэниэла ещё сильнее. Теперь этот звук казался ему слишком… личным.       — Мне нужно выпить кофе, — Дэниэл выдавил эти слова сквозь сомкнутые челюсти.       ​Голос прозвучал сипло и как будто где-то далеко. Напряжение в груди перестало быть просто чувством — оно превратилось в раскалённый стальной обруч, который стягивался с каждым его вдохом. Воздух в коридорах «Астреи» внезапно стал слишком густым, липким, мёртвым. Ему физически необходимо было за что-то ухватиться, найти точку опоры в этом хаосе звуков и запахов. Кофе. Ему нужен был этот горький, обжигающий ритуал, чтобы не дать сознанию окончательно рассыпаться на куски.       ​Анна вскинула руку, глядя на фитнес-браслет. Для Дэниэла это движение было слишком резким — он почти увидел шлейф, который её рука оставила в воздухе.       ​— Одна из Ваших привычек? — спросила она.       ​Участливость в её голосе ударила по нервам сильнее, чем если бы она на него закричала. В этот момент он почувствовал себя препарируемой лягушкой под микроскопом. Она не просто спрашивала — она анализировала его пульс, его расширенные зрачки, его прерывистое дыхание. Анна мгновенно выстроила между ними стену «врач — пациент», и от этого чувства беспомощности Дэниэлу захотелось содрать с себя этот новый, пахнущий крахмалом халат.       ​— Почти, — хрипло бросил он. Перед глазами поплыли темные пятна. — Мне тяжело. Слишком... много всего. Кофе восстановит равновесие.       ​— Мы можем вернуться в ординаторскую, там есть чайник и растворимый кофе.       ​Ординаторская. Гул голосов Ноа и Анхеи. Запах дешёвых зёрен. Скрежет ложки о кружку. Нет. Только не это. Его мозг взвыл от одной мысли о возвращении в тот шумный кокон.       ​— Хорошо. А что Вас ещё успокаивает? — Анна замерла. ​       Её каблуки наконец-то замолчали, издав последний, бьющий прямо в темя «клац». Дэниэл стоял, низко опустив голову, и его зрение, сузившееся до размеров замочной скважины, сфокусировалось на единственном неподвижном объекте. На её ногах.       ​Мир вокруг перестал существовать. Остались только они — стройные, обтянутые тонкой кожей, пугающе совершенные. Он видел каждую пору, каждую микроскопическую венку на её щиколотках. Эта гипердетальность причиняла почти физическую боль. Ему казалось, что если он коснётся этой гладкой кожи, он либо сгорит, либо наконец обретёт покой. Это была агония эстета: видеть божественную геометрию коленей и задыхаться от невозможности спрятаться в этой тишине. ​       «Как они выглядят без туфель? — пульсировало в висках вместе с кровью. — Там должна быть тишина. Мягкость. Никакого шума».       ​Анна сделала шаг.       ​УДАР. Звук набойки о кафель прошил его череп насквозь, как раскалённая игла. Дэниэл вздрогнул, его пальцы судорожно сжались в карманах. Каждый её шаг теперь ощущался как удар молотом по обнажённым нервам. Пространство коридора начало сжиматься, стены поползли на него, отражая и множа этот проклятый стук. ​      Его тошнило от этого звука. Тошнило от запаха стерильности. Тошнило от собственного бессилия.       ​«Что меня успокаивает? Твоё исчезновение. Отсутствие этого ритма, который выжигает мне мозг. Меня успокоит только отсутствие твоих туфель», — кричало всё внутри него, пока лицо оставалось застывшей маской.       ​— Ничего, — выдохнул он, едва сдерживая рвотный позыв от очередной звуковой волны. — Ничего больше. Где... выход? Мне нужно выйти.       ​Он почти физически чувствовал, как его социальная кожа лопается, обнажая сырое, кровоточащее мясо. Ему нужно было наружу. Туда, где никто не будет спрашивать его о чувствах своим участливым, невыносимым голосом.              Злость проникала в каждую клетку его тела, как едкая кислота. Она не просто была эмоцией — она зудела под самой кожей, заставляя кровь вскипать и гудеть в ушах. Мысли Дэниэла превратились в стаю испуганных птиц, мечущихся внутри черепной коробки; он пытался поймать хоть одну, сфокусироваться, заземлиться, но они ускользали, оставляя после себя лишь осязаемый хаос. Он переоценил себя. Он думал, что броня из безразличия выдержит «Астрею», но клиника методично вскрывала его, слой за слоем.       ​Дэниэл резко остановился, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и буквально впечатался спиной в холодную стену. Шершавая поверхность камня через ткань халата была единственным, что сейчас казалось реальным.       ​— Мистер Феймс, — голос Анны прозвучал слишком мягко, почти интимно, разрезая пелену его предобморочного состояния. — Что Вас ещё успокаивает? ​       Дэниэл судорожно сглотнул, чувствуя во рту металлический привкус. Сквозь плотно сжатые зубы, едва сдерживая рвущийся наружу рык или стон, он бросил:       ​— Сигареты. Единственное изобретение людей, которое я действительно люблю.       ​Это было признание в слабости, брошенное ей как вызов. Если Анна и удивилась его зависимости, то её лицо осталось безупречной маской. Впрочем, он и не смотрел на него. Его взгляд, лишённый воли, снова сполз вниз.       ​Её ноги. Они были воплощением порядка в этом безумном мире. Стройные, затянутые в тонкую паутину колготок, с сияющей, как атлас, кожей. Они были чертовски привлекательными, почти гипнотическими в своей статичности, но именно они — точнее, то, во что они были обуты, — выводили его из себя. Каждый изгиб её щиколотки напоминал ему о том, какую боль причиняет ему звук её шагов. Он ненавидел эту красоту за то, что она была неразрывно связана с пыткой.       ​— Сигареты при Вас? — голос Анны оставался ровным, лишённым осуждения.       ​— Нет, — выдохнул он, борясь с желанием закрыть уши руками. — Я оставил их в пальто. В раздевалке.       ​— Мы можем дойти вместе, — неожиданно предложила девушка.       ​Дэниэл заставил себя поднять взгляд. В её глазах не было ни капли того беспокойства, которое обычно проявляют люди при виде чужого срыва. Она держала дистанцию — холодную, хирургическую дистанцию, которая сейчас была ему необходима больше, чем воздух. Анна не пыталась его спасать прикосновениями или сочувствием. Она просто предлагала маршрут.       ​— Нет, — прохладно отрезал Дэниэл, отталкиваясь от стены. Его зрачки были расширены, а пальцы мелко дрожали. — Не стоит. Мы уже всё посмотрели? ​       Он не хотел, чтобы она шла рядом. Не хотел снова слышать этот ритм, пока они будут спускаться по лестнице. Сейчас её близость была для него радиацией — невидимой, но убивающей его способность соображать. ​      — Да. Знакомство с пациентами можно оставить на завтра, — Анна уже развернулась, собираясь уйти, но внезапно замерла. ​      Она передумала. Для Дэниэла это движение было подобно сбою в отлаженном механизме. Она повернулась к нему, и в этот миг расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Его зрение, обостренное до предела, непроизвольно впилось в её лицо, разбирая его на мельчайшие составляющие, точно он изучал карту незнакомого материка.       ​Он видел тонкую, почти прозрачную сеточку мимических морщинок в уголках её глаз — свидетельство не улыбок, а постоянного прищура от яркого света или глубоких раздумий. Маленькая, едва заметная складка залегла между бровей, застыв там как клеймо вечной сосредоточенности. Дэниэл заворожённо следил за тем, как едва заметно дрогнул уголок её губ, прежде чем она заговорила. На её коже, идеальной при обычном свете, сейчас проступили поры, крошечная родинка возле самого уха и тонкая линия шрама, почти скрытая под волосами.       ​Это была пугающая, избыточная детальность. Каждое движение её мимических мышц отдавалось в его сознании тихим скрипом. Он видел, как на её виске пульсирует тонкая синяя жилка — единственный признак того, что эта ледяная женщина тоже живая, тоже устала, тоже чувствует.       ​— У Вас будет задание, — произнесла она, и этот голос вырвал его из созерцания её микромира. — Помните, в ординаторской говорили про мистера Милсона?       ​— Пациент, который много говорит, — эхом отозвался Дэниэл, заставляя себя сфокусироваться на смысле слов, а не на том, как свет люминесцентных ламп дробится в её зрачках.       ​— Верно. Я запрошу копию его истории болезни. Ваша задача — пересмотреть план его лечения, если это действительно нужно. До завтра жду выполнения задания.       ​Анна вежливо улыбнулась. Эта улыбка не затронула её глаз, оставшись лишь натяжением мышц вокруг губ — Дэниэл видел это сокращение волокон слишком отчётливо, чтобы поверить в искренность жеста.       ​— На сегодня Вы свободны. И, ещё одно. Не курите возле главного входа. Вам следует обойти Астрею с другой стороны. Я скажу, чтобы охрана открыла для Вас ворота. Главное, покажите лицо камере, когда будете уходить.       ​Девушка отвернулась и прошла мимо него. Он отказался от её помощи, она — выполнила свой долг. Между ними снова выросла стена, холодная и непроницаемая. Они ничем не были обязаны друг другу, кроме этого странного, вынужденного партнёрства. ​       Но Дэниэл продолжал стоять, не в силах шевельнуться. Он снова смотрел вниз. Ноги Анны в движении казались ещё более совершенными и ещё более опасными. Стук её каблуков при каждом шаге теперь не просто раздражал — он врезался прямо в обнажённую кору мозга, выбивая из него остатки мыслей. Клац. Клац. Клац. Каждый удар — как точка в его сегодняшнем приговоре. ​       Когда эхо её шагов наконец стихло, он рывком выпрямился, словно сбрасывая оцепенение. Воздух в коридоре всё еще пах её духами — чем-то колючим и холодным.       ​Развернувшись, Дэниэл пошёл в противоположную сторону, к раздевалке. Ему нужно было смыть с сетчатки образ её лица и выжечь из лёгких этот день первой сигаретой.       Когда Дэниэл наконец покинул здание и вышел на открытое пространство, пошёл снег.       ​Сигаретный дым лениво переплетался с первыми, нерешительными снежинками, которые именно сегодня решили впервые в этом году коснуться земли. Белые невесомые крупинки падали на грязный, ещё тёплый асфальт и тут же таяли, превращаясь в некрасивые тёмные пятна. Дэниэл чувствовал, как внутри него колышется глухое, тяжёлое раздражение. На дворе было лишь начало ноября — слишком рано для зимы, слишком поздно для того, чтобы что-то исправлять. Глупое время для первого снега. Таким же глупым и бессмысленным казался весь сегодняшний день.       ​Он уже почти слышал голос профессора Синнера, репетируя его будущую выволочку. Тот наверняка не упустит случая пустить в ход свой ядовитый сарказм: «О, мистер Феймс, Вы произвели на меня столь обнадеживающее впечатление, а на следующий же день облажались. Видимо, я ошибся, полагая, что ваш аутизм — это лишь особенность, а не стена, мешающая Вам жить».       ​Дэниэл знал: Анна не станет его покрывать. В её мире не было места для сочувствия к чужим сбоям. Она методично доложит, что у мистера Феймса случилась декомпенсация — паническая атака, спровоцированная обычным человеческим контактом. И она будет права: он попросту сбежал, как только она дала ему формальное разрешение уйти.       ​Даже Мими, чью обиду он чувствовал кожей, смотрела ему вслед с плохо скрываемым испугом, когда он стремительно прошёл мимо стойки регистрации. Её растерянное «Всё хорошо?» до сих пор звенело в ушах, раздражая своей неуместностью. Он проигнорировал её — снова. Где-то на периферии сознания Дэниэл понимал: если завтра он не выдаст ей хотя бы эрзац человеческой реакции, медсестра торжественно зачислит его в свой обширный клан мудаков и сделает его пребывание в клинике невыносимым. ​       Дэниэл тяжело вздохнул, глядя на тлеющий огонек сигареты. ​       Как же это утомительно — постоянно учитывать существование других людей. ​      Сигаретный дым успокаивал, почти опьянял, возвращая ему контроль над реальностью. Дэниэлу нравилось в этом процессе всё: то, как белая гильза сигареты смотрелась в его тонких, мертвенно-бледных пальцах; то, как прозрачно-серая лента дыма тянулась вверх, растворяясь в воздухе. Ему нравился этот горьковатый, въедливый запах — он вытеснял из лёгких стерильный дух больницы и запах дорогих духов Анны. Сигареты были его истинным лекарством. Кофе лишь временно заменял их, но только этот горький дым дарил ему редкие минуты подлинного, ледяного спокойствия.       ​Он докурил почти до самого фильтра, чувствуя, как жар подбирается к пальцам. Щелчок — и окурок исчез в урне.       ​Раздражение постепенно оседало на дно, как ил в стоячей воде. Мир вокруг снова становился плоским и понятным. Первая глава «Астреи» была окончена, и, несмотря на агонию в коридорах, Дэниэл знал: завтра он вернётся. Не потому, что он сильный. А потому, что у него просто нет другого пути.       Дэниэл стоял неподвижно, зажав между указательным и средним пальцами сигарету — вторую или третью подряд, он сбился со счета. Она казалась последним бастионом, удерживающим его в этом мире. Пальцы, мертвенно-бледные на фоне темного сукна плаща, едва заметно дрожали, но не от холода, а от затихающего внутри резонанса. ​       Снег всё падал — безмолвный, равнодушный, методично стирающий границы между реальностью города и выжженной землёй больничного двора. В этом была какая-то фундаментальная, почти физическая неправильность: девственно-чистая белизна, бережно укрывающая место, где разум людей превращался в лохмотья, а личности рассыпались в пыль. Небо словно пыталось наложить стерильную повязку на гниющую рану «Астреи».       ​Первый снег в ноябре всегда кажется досадной ошибкой природы, допуском в расчётах. Но сегодня Дэниэл видел в нём злую иронию. Этот снег был живым воплощением самой «Астреи» — такой же холодный, такой же ослепляющий и такой же лживый в своём стремлении скрыть под собой вековую грязь.       ​Перед глазами, точно проявленный на старой плёнке, возник образ Малека Синнера. Дэниэл кожей чувствовал его взгляд — взгляд человека, который уже высчитал момент его окончательного слома. Профессор не был похож на преследователя. Он был похож на паука, который не тратит силы на погоню, а просто замирает в центре своей паутины, наблюдая, как жертва послушно запутывается в липких нитях его божественного замысла.       ​Следом всплыла Анна. Её присутствие всё еще пульсировало в висках навязчивым эхом. Её каблуки, вбивающие беспощадный ритм в его сознание, разрушающие его личную тишину. В памяти всплыло её лицо — та самая детальная карта из тонких линий и едва уловимых теней, которую он сканировал в коридоре. Она не была случайным человеком. Она была арматурой этого места, его ледяным стальным стержнем. Сердцем, которое качало по венам «Астреи» холод вместо крови. ​       Дэниэл выпустил последнюю, длинную струю дыма. Полупрозрачная серая лента смешалась с падающими хлопьями, на мгновение став единым целым с этим безумным небом, и окончательно растворилась.       ​Этот день должен был его уничтожить. Он должен был развернуться и бежать, стирать из памяти запахи медикаментов и старой бумаги, звуки набоек и колючие взгляды. Но снег, тающий на его ресницах обжигающей влагой, приносил странное, почти болезненное отрезвление. Дэн вдруг понял: он не просто очередной интерн, пришедший за печатью в дипломе. Он — системный сбой в этом идеально отлаженном механизме. Песчинка, попавшая в шестерни, которая либо будет стерта в порошок, либо остановит всю машину.       ​И он останется. До конца. ​       Ему не нужно было сочувствие Мими — этот дешёвый пластырь на открытый перелом. Ему не нужны были советы Анны — этот фальшивый компас в лесу, где деревья умеют ходить. Ему нужна была правда. Та самая голая, неприглядная правда, которая пряталась за стерильными стенами и белоснежными халатами.       ​Снег валил всё гуще, скрывая чёрный зрачок камеры над воротами, поглощая очертания корпусов и превращая мир в сплошной, гудящий белый шум. Больница медленно тонула в этой мгле, становясь призраком.       ​Дэниэл бросил окурок в урну. Резким, сухим движением он застегнул пальто до самого подбородка, пряча лицо от ветра. В этом ноябре зима началась слишком рано, не дав времени на подготовку. Но он принял этот вызов. Чтобы лечить сломанные души, нужно сначала самому стать таким же холодным и беспощадным, как этот первый снег, медленно умирающий на асфальте.       ​Он развернулся и пошёл прочь, в сторону города, не оборачиваясь ни на секунду. За его спиной «Астрея» окончательно растворилась в белом мареве, точно её никогда и не существовало — лишь морок, лишь кошмар, который обязательно вернётся завтра.