Глава 5. После пожара — ростки

Коноха пахла сгоревшими балками, лепёшками на жаре и ладаном. В углах улиц висели белые флажки траура, и чай на похоронах лили не в маленькие чашечки, а в миски — чтобы хватало всем. У Памятного камня места становилось всё меньше. Сегодня добавляли два имени, от которых у любого, кто умел складывать в голове мир, перехватывало дыхание. Имя Минато высекали при общем молчании — не потому, что никто не хотел говорить, а потому, что никакие слова рядом с этим именем не держались, как стёкла на горячей печи. Кушина — рядом — будто улыбалась даже буквой «ку». Сарутоби стоял, опираясь на посох, старше своих лет на десяток; в его руке тлела сигарета, которую он так и не докурил. Обито и Рин стояли среди своих, и ощущение «своих» сегодня спасало. — Мы не сможем сказать Наруто, — сказал Сарутоби позже, в кабинете, где пахло табаком и старыми свитками. — Пока нет. Слишком много глаз смотрит не туда. Он будет расти… — старик поискал слово и выбрал честное, — трудно. Но мы будем. И вы — если… — он посмотрел на них поверх очков, — если сможете. — Сможем, — ответила Рин, не сомневаясь ни на секунду. — Я возьму его на медосмотры. Регулярно. Я… — она на миг запнулась, — я буду рядом, насколько позволят правила. — Правила… — в уголке губ Сарутоби мелькнула смутная улыбка. — Вы знаете, что с правилами делают, когда рядом дети. В пределах приличий. Он отпил чай, морщась от горечи. — И… ещё. — Он перевёл взгляд на Обито. — Ты понимаешь, что будут спрашивать тебя. Уже спрашивают. Мы… — он тихо вздохнул, — не можем закрыть глаза на то, что нападавший обладал шаринганом. Я не верю, что это был кто‑то из ваших. Но политике всё равно, во что мы верим. Будь осторожен. И — крепче держись за тех, кто рядом. — Да, Хокаге‑сама, — сказал Обито. Он чувствовал внутри ту знакомую пружину: не ярость, нет — странный холод, который появляется, когда кто‑то берёт твой дом в руки, как чужую вещь. Спустя неделю на окраине района Учиха лампы горели допоздна — клан собрался. Воздух был густ, как ватник: мужчины сдержанно говорили, женщины держали детей за руки, старики морщили лбы. Фугаку стоял ровно, как шпага, и его голос резал гладко: — Нас обвиняют. Нас… подозревают. Мы будем держаться вместе. Нашей задачей было и остаётся — порядок. Но порядок — не значит молчание, когда нас отодвигают к реке. — Они хотят переселить нас ближе к стене, — глухо произнёс кто‑то. — «В организованных целях». — Мы — справимся, — тихо сказала Микото, держа на руках малыша с чёрными, пытающимися всё понять глазами. — Не будем давать повода. И будем смотреть, кого берут. И за кем следят. Глаза Микото встретились с глазами Обито. В этих глазах не было вопроса, только признание: «Сможешь стоять?» Он кивнул. В углу, где детвора толкалась, маленький Итачи смотрел на взрослых так серьёзно, что хотелось накрыть ему голову одеялом. Рядом смешно сопел пузатый мальчик — Шисуи принес шоколадку и делил её, не попадая по кускам. Обито присел, ткнул Итачи в лоб. — Тебе рано так серьёзно, — сказал он. — Твоя работа — бегать. И смеяться. — Если я буду бегать, меня не услышат, — отрезал Итачи. И побежал — так быстро, что не всякий джонин поймал бы взглядом. Обито рассмеялся. Хорошо. Значит — всё не так плохо. Дни потянулись вязко — как угольный карандаш по бумагам с жалобами. Клан Учиха «обживал» периметр; полиция работала как часы, что злило Данзо, но его злость пока не переходила в «приказы». Его люди иногда появлялись в тени на углу улиц, иногда — у двери дома Обито, иногда — в коридоре госпиталя, где Рин, проходя, оставляла на столике у двери пустую чашку, словно знак: «я вижу». — Не стоит смеяться с тигром, — сказал однажды Данзо Рин, остановив её на лестнице госпиталя. — Он — не понимает юмора. — У тигра плохое чувство юмора, когда рядом — дети, — ответила Рин. — А у меня — хорошая память. Она прошла, не оборачиваясь. Шаги её были ровными, как у человека, у которого под сердцем есть камень — но камень правильный, тот, на который ставят чайник. Их жизнь, странным образом, наполнилась маленькими делами, которые удерживали мир на месте. По утрам поляна номер Три — Минато уже не приходил, но его термос стоял на нижней полке шкафа у Сарутоби — как будто кто‑то однажды попросит. Тренировку вёл теперь Какаси? Нет. Его не было. Вёл Гай — чутко, смешно, слегка переигрывая, но очень честно. Он старался не говорить «Какаши», но иногда забывался: — Кака… то есть… Обито! Сто раз! С пружинистым коленом! Юность любит резинку! — Резинку любит твой хвостик, — бурчал Обито, но делал. Рин, смеясь, кидала ему полотенце. Гай раздавал их, словно медали. Днём — госпиталь. Рин двигалась между койками без суеты; её руки стали узнаваемыми — в городе говорили «если повезло попасть к этой — вытянет». Она выписывала маленькие назначенья с аккуратными рисунками — чтобы бабушки в окраинных кварталах понимали, что заваривать. Она чувствовала, что это — не «большая победа», но это было её — победа руки, отшивающей джутовую мешковину на чистый шов. Обито, когда не был на заданиях, помогал в Академии — неформально. Шумная стая будущих гениев и будущих «наших честных ремесленников» ловила его каждый день. Среди них был мальчишка — слишком громкий, с глазами, как летние одуванчики — Наруто. Его под присмотр оставлял Ирука — уже тогда аккуратный, как записная книжка. Наруто вечно срывался из строя, вбегал в кадр, сбивал на бегу ведро. И каждый раз Обито неизменно ловил его за шкирку — на лету — и ставил обратно на землю, как котёнка. — Ай! — возмущался Наруто, но успевал улыбнуться. — Я просто хотел посмотреть, как это… бом‑бум! — Бом‑бум — это пока не твоя работа, — отвечал Обито. — Твоя — спать вовремя. — Спать скучно. — Жить без сна — ещё скучнее, — вставляла Рин, если проходила мимо с корзинкой трав. — Давай, за мной — я научу тебя завязывать узлы. Настоящие. Наруто нахохливался, но шёл. И через пять минут Рин ловила себя на том, что объясняет ему сюжетный узел так, что половина чуунинов позавидовала бы ясности. Иногда они приходили в «Ичираку» — не вместе, «как‑бы‑случайно»: Рин — «по пути из госпиталя», Обито — «после патруля», Наруто — «по дороге домой». Теучи делал вид, что не замечает тонких нитей благотворительности: иногда чья‑то «черепашья монета» оказывалась под миской мальчишки. Наруто делал «ммм» так громко, что недалеко сидящие торговцы тканями переставали ругаться. — Он будет громким, — улыбалась Рин, глядя на то, как Наруто рисует палочками в воздухе. — Но хороший. — Он будет нашим, — говорил Обито, и в этом «нашим» не было ни капли собственности — одно только «мы рядом». Вставка. Дождь Меня послали в Дождливую страну. Улица, где дождь идёт боком, как будто кто‑то разлил его, и он стекает с угла. Бумажные цветы на проводах, вездесущие лужи, запах железной крыши. Женщина — из бумаги — волосы, как мокрые перья. Она стоит, скрестив руки, и смотрит на меня так, будто я принес на руках чью‑то голову. — Я — Мадара, — говорю я голосом, который не мой. И в этот голос приходится вкручивать историю — такую, чтобы она лежала на языке у того, кто долго молчал. — Мадара — не ходит по улицам, — отвечает она сухо. — Он — идея. И миф. Ты — человек в маске. — И это — удобнее, — я наклоняю голову. Я не прошу верить. Я — предлагаю. Война — это горная река. Её можно направлять. Я даю плотины. Она молчит, потому что у неё — свой убитый мужчина, и всякий, кто говорит «мир», задирает ей внутренности. Я оставляю слова «проект», «дзюцу», «сила», — как камни на дне. Я ухожу — не через стену — через дождь. Он слизывает меня, как пасту. Позже я вижу — они движутся. Парень с глазами, которые можно перепутать с пустотой, становится богом своей деревни. Он любит боль, потому что только она слушает его. Я — доволен? Нет. Я — ставлю галочки. Это не то же самое. Конец вставки Через год после Ночи лиса впервые заговорили о том, что в прибрежной полосе Тумана кто‑то «вырезал» лабораторию — тихо, аккуратно, без лишнего шума. Шуршало на рынках, как пальцы по мешку с рисом: «Кири лишился…», «Кери‑нинов нашли в болоте…», «кто‑то умеет входить в корни мангровых деревьев…». Рин услышала эти разговоры. У неё на секунду, прямо в коридоре госпиталя, перехватило дыхание. Потому что слух — был не про насилие. Он был — про то, что кто‑то не дал чему‑то случиться. — Ты слышала? — спросил Обито вечером у Рин на лавке у дома. Они пил чай. — Про Туман. — Слышала, — она кивнула. — И — не знаю, радоваться ли. — Это — работа кого‑то, кто ненавидит такие места, — сказал Обито. — И — умеет. Я… — он на секунду прикрыл глаза, — когда мы у Кири‑людей тогда, в той пещере… — он не произносил имя Какаши — не потому, что боялся, а потому, что оно всегда было между ними, — ты помнишь запах? Белёсый? — Помню, — Рин положила ладонь на крышку чашки. — Пахло как‑то… неправильно. — Сегодня я услышал такой же запах — у забора, от которого тянуло к реке. Он был старый. Но был. — Он прищурился. — Кто‑то ходит по нашему городу через стены. — Это не кири‑нины, — сказала Рин. — И не Корень, — сказал он. Они посидели ещё. Ветер переворачивал страницу на положенной рядом книге Рин — учебнике по травам, в который она вписывала свои замечания. На полях рядом с «кавасаки‑листьями» она аккуратно вывела: «хороши для тех, кто не может уснуть без тепла — варить с молоком». Обито улыбнулся: «хороши — варить с молоком» — будто это рецепт от войны. Данзо не оставил попыток. Он приходил не к Обито — к тем, кто рядом. У входа в госпиталь Рин пару раз ловила на себе взгляд девушки из Корня — по‑детски худой, с глазами — из‑под маски — слишком спокойными. Она не подходила. Она просто смотрела. На третий раз Рин подошла сама. — Привет, — сказала она. — Меня зовут Рин. Я — медик. Если тебе нужна помощь — медицинская — подходи без формы. В форме — не подходи. Так будет честнее. Девушка моргнула. Это было первое её человеческое движение. Рин прошла мимо. Иногда помогать — значит не давать зайти. Осень снова пришла в Коноху. В «Ичираку» на полку поставили тыквы, и Наруто пытался каждый день унести одну — «для дома», «для игры», «для этого вашего супа» — и каждый день Теучи, смеясь, перекладывал тыкву обратно на полку, а взамен незаметно сунул мальчишке кусок сладкой булки «чтобы не портить аппетит». Рин пришила Наруто лисёнка из оранжевой ткани — неправильного, с длинными ушами, который смешно падал на нос. Обито как‑то вечером шёл мимо и увидел, как Наруто, засунув этого лисёнка за пазуху, скачет по лужам и кричит «я ниндзя!» — так громко, что вороны переносили гнёзда ближе к лесу. — Смешной, — сказал Обито, когда они снова сидели на их лавке с чаем. — Наш, — ответила Рин. И добавила, глядя на чашку: — Я боюсь привязаться слишком близко. — Это не эвтаназия, — напомнил он, улыбаясь краешком губ. — Мы же не будем отрезать сердце, если оно начнёт чувствовать. — Я знаю, — вздохнула Рин. — Просто… иногда мир показывает свои зубы, и мне хочется спрятать всех в шкаф. — Я пришлю тебе смету на шкаф, — сказал он. Она засмеялась, как ребёнок, которому обещали надувной шар. Вставка. Шов Меня иногда оставляют одного. Не на долго — они знают, что я умею думать. Но на столько, чтобы проверить, не помню ли я, как дышать без подсказки. Я помню. Я — ставлю пару швов там, где они не дотягиваются. То вырезаю из Тумана то, что может отравить нам одну из линий. То — оставлю записку в том месте, где парочка с глазами дождя найдут смысл для слова «мир». То — ничего. Просто — стою у корня дерева, и мне кажется, что в районе, где живут те двое, от одного дома пахнет супом из моркови, а от другого — мятой. Я не могу туда. Я — не имею права. И — не могу. И — не имею. Иногда мне показывают женщину, у которой на ладони — чужая рука. И мальчика, который учится смеяться так, как будто у него нет тени. И человека с белой бровью, который снова надел плащ, хотя хотел бы — лежать на лавке и смотреть, как вишня пытается цвести не в сезон. — Скоро — следующий узел, — шепчет старик. — Там — будет твой настоящий экзамен. Я киваю. И шью. Нитка — тонкая, как волос. Узел — маленький. Но от него — держится край ткани. Конец вставки — Ты думаешь, — спросил однажды Рин, когда они возвращались с позднего дежурства, — у него есть шанс? У Наруто. Настоящий. Не «мы будем рядом», а «мир не сломается там, где обычно ломается». — Думаю, — ответил Обито, не удивляясь вопросу. — Потому что… — он поискал правильное слово, — у нас есть привычка возвращаться. Даже если… — он кивнул в сторону камня. — Даже если, — повторила Рин. Она остановилась и посмотрела на небо. Там, над крышами, облака легли вдоль, как слои пирога. Ей показалось, что где‑то среди них почти можно увидеть тонкую черту, как шрам — от старого разреза. Она сбросила это чувство, как жука с плеча. — У нас — есть работа. Они пришли к камню. Ночью вокруг него было пусто. Бамбук шептал. Рин положила на камень маленького лисёнка — второго, такого же неправильного. — Если бы ты был, — сказала она, — ты бы сказал, что это — глупость. А потом — забрал бы себе и сказал, что тебе нравится его нос. Обито покосился на камень, улыбнулся. — И спрятал бы книжку под плащ, — добавил он. — Скажи правду. Ветер чуть качнул листья. Им показалось — или нет — будто в этом мягком шорохе есть знакомое: «фыр». На следующий день Сарутоби вызвал Рин. — У тебя — повышенный допуск, — сказал он тихо. — Ты — ведущий медик нового отделения. Там будет… — он подбирал слово, — тонкая работа. Психологическая. Мы не можем закрывать глаза на последствия. Ты умеешь держать руку на нерве — не больно. Нам это нужно. Рин кивнула. Она понимала, что это — не про красивые бинты. Это — про тех, кто после «Ночи» остался. Про женщин, которых ломает от звука падающего дерева. Про детей, которые вздрагивают, когда бьют по столу. Про мужчин, которые молчат слишком долго и слишком громко. Она согласилась не ради галочки. Ради такого же шрама у себя внутри, который любит, когда на него кладут ладонь. Сарутоби потом задержал Обито в дверях. — Тебе дадут команду, — сказал он. — Чуть позже. Это будет не классическая тройка. Это будет… смешанная. И — один из них — очень громкий. Готов? — Я привык, — улыбнулся Обито. — Я слышал хуже. — И ещё, — Хокаге посмотрел в окно, где на ветру сушились белые полотна. — Корень будет пытаться. И не только к тебе. Держи ваших. Если что — приходи и говори вслух. Ты умеешь. — Да, — сказал Обито. Он уже научился не кивать автоматически. Он говорил медленнее и тверже. Это было заметно даже самому ему. Жизнь, как это ни удивительно, нашла новый ритм. Утром — чай, тренировка, шторы. Днём — госпиталь, патрули, конвой. Вечером — лавка, бамбук, камень. Ночью — иногда плохие сны, но реже — потому что они проверяли друг у друга «шторы», как дети проверяют друг у друга пуговицу: «держится?». Смеялись над глупостями, вроде того, как у Гая порвалась зелёная перчатка на мизинце, и он объявил это «признаком стремительного роста». Соревновались, кто быстрее допьёт чай, не обжигаясь. Учили Наруто делать вид, что он ходит по стене — пока без чакры. И иногда — совсем иногда — позволяли себе забывать, что где‑то под землёй дышит что‑то, что умеет ходить через стены. А под землёй мальчик с маской сидел на корточках у белёсой стены и слушал — не звуки — ветры. Он слышал, как по одному из ветров бегают маленькие лёгкие шаги — ска‑ска‑ска, это Наруто, вероятно, сорвался со ступенек. Он — не улыбался. Но внутри — что‑то чуть меньше болело. И это было опасное ощущение. Потому что боль — удерживает на месте. А без боли — можно сделать шаг туда, где ждут. И он — сделал. В сторону Тумана. В сторону следующего узла. Только перед тем, как уйти, он на секунду приложил пальцы к рыхлой стене и подумал — не словами — чем‑то, что было ещё в нём от того мальчика под камнем: «Держитесь. Я… попробую не перейти черту». И ушёл. В белое. В то, что вместо дождя. В то, что оставляло на коже запах, который Рин называла «неправильным».