Глава 12. Там, где кончаются леса

В начале войны всегда холоднее, чем по календарю. Снег у Конохи сошёл, травы начали пробиваться, но воздух остался прозрачным, как стекло, и ломким. В такие дни слышно дальше — до тех мест, где заканчиваются леса и начинаются чужие карты. Собрание пяти. Никогда и нигде это не выглядело так торжественно, как в легендах. Просто четыре павильона и один шатёр, натянутые на склоне, где не дуло. Казекаге — слишком молодой, чтобы у него не болели плечи от чужого песка; Цучикаге — слишком старый, чтобы не любить смешки там, где надо говорить «грустно»; Мизукаге — гладила пальцем край стола, как будто это успокаивало воду внутри; Раикаге — дышал шире всех. Вместо Хокаге стоял Сарутоби — с посохом, который стал частью его позвоночника. За его плечом — Шикаку Нара с привычной кривой улыбкой человека, который умеет складывать числа в людей и людей — в числа. — Если сбросить протокол, — сказал Шикаку лениво, — они уже собрали достаточно, чтобы заявиться «в гости». Их «маска» — не ками, но шустрый. Планы — не на один день. Нам нужна не красивая карта — рабочая. — Рабочая — это когда кто‑то останется жив, — буркнул Раикаге. — Где ваши «герои»? — Они — здесь, — вмешался Сарутоби. — И — там. Гай — в передовой группе, как «молот»; «место» Рин — в мобильном госпитале; Учиха Обито — руководит «дыхательными связками» и держит склад печатей. Наруто — под присмотром. И — вне поля боя, пока мы не решим, как его сила нам поможет, а не убьёт. — Парня надо отвести, — негромко сказал Цучикаге. — Такой «узел» на виду — нежить начнёт водиться. — Мы его отводим, — кивнул Сарутоби. — Не остров‑черепаха, но вполне «черепашье» решение. Отработанная пещера у горы, барьеры, «уши» Абураме и ритм дыхания от Рин. Плюс — Б, — он чуть улыбнулся, — который обещал учить его «весёлым программам». — Я люблю весёлые программы, — иронично заметил Шикаку. В этом разговоре не было никаких новых формул. Новым было — согласие. Редкое, как синяя птица. В Конохе в это же время у «места» Рин было людно, но не шумно. Её «дышать вместе» стало не ритуалом — тактикой. В каждом взводе назначали «сердце» — человека, который держит ритм. Обито, Гай, Генма и даже Хьюга из тех, кто не любили «сближения», приходили и учились под неё: «вдох» — под «разбег», «выдох» — под «схлестнулись», «пауза» — чтобы кинуть печать. — «Шторы» — теперь не только для глаз, — объяснял Обито, рисуя палочкой по песку. — Мы закрываем «лишнее» на страх. Открываем — на команду. Гай, стоя на руках и болтая ногами, заявлял: — Юность любит дисциплину! Особенно — дисциплину сердца! Абураме принесли тонкие флаконы — прозрачные, как ледяные шишки. Внутри — почти не пахнущая смесь. — «Хвоя и железо», — констатировала Рин, щурясь. — Наш. Маркер. — По вашей просьбе, — коротко кивнул один из них. — «Запах» с сарая и склада — стабилизирован, разведён и нанизан на носителей. Капля — на воротник, ещё одна — на ладонь. Белые — будут «звончать». Своих — не тронет. При контакте с «белыми» — даёт «горечь». Вы почувствуете. Те, кого «подменят» — выдадут себя. Проверку устроили тут же. Жук на ладони Рин не отреагировал. На руке Генмы привкус стал тоньше. На образце белёсой ткани в колбе — маркер расцвёл, как матовая звезда. Рин невольно улыбнулась: — Благодарю. Это сэкономит… — она сунула пальцы в волосы, — всё. На рассвете выдвинулись колонны. У меняющихся листьев — чужие знаки. Мобильный госпиталь распахивался там, где вчера — пусто. Рин провела пальцами по столам, мысленно рассортировав: «сюда — кровь», «сюда — черепа», «здесь — дыхание». Её голос стал тихим и твёрдым. Она не повышала его — он поднимал людей. — Мы на узком месте, — сообщила Яманака, прикладывая палец к виску. — Чужое идёт из трёх направлений. «Белые» — снизу — через корни. Главное — не дать им забраться в «наши». Маркер — на всех. — Не «на всех», — поправила Рин. — На молодых — дважды. Они хуже слушают. — Это неправда! — возмутился мимо проходящий Наруто и тут же подскользнулся на чистом, потому что его тут быть не должно было. — Ой… то есть… я — тут случайно! Рядом возник Б, как курьер с басней: — А‑ё, молодой, тебе сюда нельзя! Здесь инициативу вяжут, смотри — нельзя! — Я уже ухожу, — Наруто заулыбался Рин и Обито виновато‑счастливо. — Просто хотел сказать… я… смогу. Потом. Когда надо. По‑взрослому. — Мы знаем, — сказал Обито. И, шумно выдохнув, добавил: — Иди. Подыши с Б. Он тебя научит «рифмовать» с хвостом. — Рифма — это ритм, чувак, — Б подмигнул обоим и увёл парня прочь, на ходу сочиняя: — «Мы… пойдём… туда… где… камень как… мечта!». То, что было дальше, было не героичнее, чем всегда. Утро началось с того, что лес ожил не своими голосами. Из‑под корней полезли белые — как фасоль, прямо из земли. Они не были страшны — страшен был масштаб. Их было много и не было лица. Они «учили» чужие движения — плохо, с ошибками. Но там, где «ошибка» умирала, на её место — лезла следующая. Маркер работал — тихо, надёжно. У запястий, где касались «белые», на секунду появлялась «горечь» — как от сосны. Это не отбивало удар, но давало «привет»: «этот — не свой». В взводах, где «сердце» держалось, «белые» вязли — как в вязком тесте. — Смена! — Рин подавала голос почти неважно — её всё равно слышали. — «Дышим» — «шина» — «в жару — не кипятим». Гай ворвался «молотом» в пролом, который открыл Цучикаге. Его нога слова не знала — знала «ускорение». Он смеялся — не потому, что весело — потому, что иначе бы начался плохой смех. Он «ставил точку» в тех местах, где «белые» тянулись слишком высоко. На правой щеке у него была тонкая трещина крови, он её не замечал. Где‑то в третьем кармане леса «маска» смотрел на это издалека. Его пальцы лежали на коре, как у человека, который когда‑то любил древесину. Он не руководил «белыми» в мелочах — пусть этот механизм умирал в свои сроки. Он ждал «узлов». Он нашёл один — «мобильное место» — и другой — «сердце» в одной из связок — и двинулся туда. Это было не ламповое героическое «врывание», а хирургия. — Правое плечо, — предупредила Яманака. — «Пустота» сдвигается. — Держи ритм, — сказал Обито. — Гай, правое — прикрой. — Юность прикрывает правая, левая — успеет! — отозвался тот и уже был там. Рин в это время считывала «синие» — кислород — на губах у двух. Один — мальчишка, второй — женщина, лет сорока, саги про «детей‑в‑лесу» у неё бы тоже получались. Она работала руками и голосом одновременно: — «Вдох» — «раз — два» — «выдох» — и держим. Глаза на мне. Молодец, — сказала мальчику. — Да, ты плачешь — отлично. Значит, живой. Плачь. На опушке движение было другое — как если бы кто‑то тянул корни наружу. «Маска» вышел туда, где было много чистого воздуха. Он не любил грязь. Он любил поверхности. На нём теперь, кроме шарингана, стояли другие глаза — пустые, концентрические. Он не использовал их — в грубом. Он использовал их, как ножницы — тихо — режа «расстояние». Он пришёл к «сердцу» одной из связок так, что тот не успел «снять шторы». Одно движение — и «сердце» молкнуло. Вокруг на секунду случился «шум». Для «маски» это была дыра. Он шагнул в неё. — Там! — крикнул Аоба, запоздало. — Пустота! Обито кинулся туда не потому, что это было «правильно», потому, что он не мог иначе. Он увидел — трещину в воздухе — не красивую, не опалесцирующую — простую, как криво натянутая калька. И в этой трещине — силуэт. Он не стал играть в «поймай меня». Он кинул кунай — и в тот же момент рывком дёрнул за верёвку, которую заблаговременно накинул на край столба — как учил Минато: «импровизируй вокруг заранее натянутых ниток». Трещину «закусило». «Маску» втянуло обратно, как если бы цунами передумало. Они врезались друг в друга уже на земле. Не красиво — не кинематографично. Пыль, кора, кровь. «Маска» ударил его под ребра — точно. Обито почувствовал металл в своих зубах. Он ответил «в ногу» — не ломая — сажая. Они катились по земле, ломая тонкие корешки. У Рин на секунду перед глазами встал «мешок» — и тут же ушёл. Она уже не жила там. — Маска, — сказал Обито, хрипя. — Мы не «берём тебя». Мы… — он сжал зубы, — мы забираем тебя к себе. — Это — одно и то же, — ответил «маска» и дернулся — уходить. Не получилось. Обито успел — как в сарае — дать ему «свободный» выход — в стороны — и «закрыть» вверх. «Маска» сдвинул печати — новые — чужие — воздух вокруг них стал тяжёлым — как зал с «давлением». Угол зрения на секунду «сложился», как лист. Обито провалился в «белое» — вывалился обратно — вместе с «маской». Они оба задыхались — не от нехватки кислорода — от переполненности мира. — Довольно, — сказала Рин. Она не кричала. Она пришла — впритык. Она поставила ладони — не на них — на землю. И выровняла воздух вокруг. Так умеют только медики, которые много лет держали людей на этой тонкой нитке. — Дышим, — сказала она. — Оба. — Ты — не указывай, — бросил «маска». Но — вдохнул. И — выдохнул — одновременно с ними. И это было важнее угроз. — Ты забрал наши «сердца», — сказала Рин спокойно. — Верни. — Они — не ваши, — упрямо отозвался «маска». — Вы хотите, чтобы всё было «как раньше». Не будет. — Мы знаем, — сказала Рин. — И мы не хотим «как раньше». Мы хотим «сейчас». Где ты — и мы — одновременно. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было слишком много слоёв. Под маской было тепло — не человеческое — но было. Он отвёл взгляд первым. — Уходи, — сказал он — Обито. — Иначе — я сделаю то, что делаю хорошо. — Ты делаешь хорошо много чего, — ответил тот. — Но в «домой» — хуже нас. Мы умеем лучше. Гай в этот момент всё‑таки появилась. Он влетел в поле их напряжения, как кувалда в витрину, и не потому, что оно было «правильно», а потому, что иначе его бы разорвало. Его удар был не смертоносен — он поставил между ними «чужую» стену — своего тела — и шиноби «маска» не стал ломать Гая пополам. Он отступил — на долю шага. И этого хватило, чтобы в их «узле» ослабло. — Ты вечно не вовремя, — выдохнул Обито. — Юность не знает времени! — расплылся в улыбке Гай и покраснел от того, что сказал глупость. — Уйдём, — тихо приказала Рин. — Мы сделали всё, что могли на эту секунду. Дальше — не мы. Это было самое трудное — уйти. Обито сделал шаг назад так медленно, как будто уходил с края собственного окна. «Маска» не догонял. Он стоял, уткнувшись пальцами в кору дерева, прозрачно «дышал» чужой техникой и, кажется, ненавидел и её, и себя, и эти их «шторы». Потом — исчез — не как бог — как механизм. Без звука. Вставка. Лес по краю Я слышал — как корни подо мной разговаривают. Это не звук — просто знание: лес любит упрямых. Они упрямые. Я сбил пару «сердец» — так проще ломать. Они — поставили другое — сильнее, потому что там — она. Я сделал, что должен был — показал дырку, в которую можно тянуть. Не вытянул — потому что пришёл этот зелёный идиот, и потому, что она сказала «дышите». И я — послушал. Это — лишнее. Но я — послушал. Им достаётся каждую секунду. И всё равно — они смеются. Знаю — потому что слышал его фразу про «дом». Слышал — её «теперь — мы». Это — больно. И — лечит. Я бы хотел, чтобы кто‑то говорил так со мной. Они — говорят. Я пока — не умею отвечать. Скоро — «статуя». Это — грязно. Я буду делать грязь — для их «чистоты». Я знаю, как это звучит. Я устал. Конец вставки После этого стыка война пошла вширь. «Белые» шли плоско — много — одинаково. С ними научились — справляться. «Пути» Пэйна — те, что не вернулись — заменились другими, совсем чужими — кукольными. Они били «техникой», как обухом. От них было плохо в голове. Но там, где «сердца» держали ритм, и где маркер «хвоя и железо» ставил свои тихие отметки, линии не «сыпались», а «текли». Это не героизм — просто работа. В госпитале «место» Рин работало на пределе. Она шила, распускала «панические» узлы, отправляла назад тех, кому «можно», держала обратно — тех, кто «ещё нет». Среди её — были те, кому на лбу стояло «остаться», и те, кому «ещё один шаг». Она уставала так, как устают люди, живущие уже пару лет в этом фокусе — до прозрачности, до того «звенящего» состояния, когда любое «смешно» может либо «спасти», либо «добить». В один из вечеров — не очень «вечер», просто умерла жара — к её двери подошёл Наруто. Без Б. Без улыбки. Сел на край, как как печь, в которой ещё держится тепло, и сказал: — Я… скоро пойду. Б говорит — я уже… нормально. Только… я боюсь. Что… если я… — он замялся, — не верну. Кого‑то. Кого надо. — Ты уже вернул, — ответила Рин. — И — это не делает тебя богом. Это делает тебя человеком. А люди — не возвращают «всех». Они — присутствуют. Тебе можно бояться. Но — не одному. — Обито… — начал Наруто. — Он боится вместе с тобой, — кивнула она. — И смеётся — тоже вместе. Это — его талант. Он улыбнулся, как мальчик, которому подарили нож с тупым лезвием — «научись резать картошку, а потом пойдёшь в лес». Встал. Пошёл. На пороге обернулся: — Спасибо. Я… — не договорил. И это — было достаточно. Обито пришёл позже. Он сел в углу, глядя на щели в деревянной перегородке. И сказал: — Он… готов. И я — почти. И — мы близко. Я — чувствую — он… — он поймал глазами Рин, — рядом. И он… злится. На себя. На нас. На то, что «дом» — слово, которое лезет из горла. — Злость — это тоже дыхание, — сказала она. — Мы держим его. Он кивнул. Взял у неё кружку. На стене чуть колыхнулась зелёная шторка. За ней — был мир, который всё ещё стоял. Снаружи, на границе леса, где деревья кончаются, и начинается низкая трава, колыхался статичный, серый силуэт — статуя без лица, которая любила вынимать из земли «хвостатых». «Маска» стоял у её ног. Его руки в этот момент дрожали — от силы — не от страха. Он не любил этот инструмент. Он работал им хорошо. Вдалеке, на другой кромке, за колючей линией, люди Рин строили свой барьер — из дыхания, из чайников, из терпения. Это выглядело смешно — против такой махины. И — истинно. Война набирала хрип. На этот хрип им предстояло ответить — не громче — точнее. Они уже знали, что их «узел» — не «убить» и не «простить». «Вернуть». И — удержать. Впереди их ждали шаги, от которых ломает голень. И — встреча на пустыре, где не будет ни одного лишнего дерева — только три человека и слово «дом». Там будет больно — и будет легко. Потому что там — будет воздух. А воздух — это всё, что надо, чтобы человек сказал своё имя. Даже если до этого он много лет был «никто».