tuning fork of emptiness.

Треск и шипение патефона стали саундтреком к новому кошмару Чюпепа. Не кошмару ужаса, а кошмару надежды. Пластинка Леночки, спрятанная под грудой пустых коробок от катушек в подсобке, жгла его сознание сильнее любого стертого воспоминания. Он слушал ее каждую ночь. Вернее, пытался слушать. Стоило детскому смеху пробиться сквозь помехи времени, как в висках начинала пульсировать тупая боль. Сначала слабая, как отзвук далекого гула. Потом сильнее. На третий день, когда голос Леночки запел про радугу, боль ударила, как нож в затылок. Он сглотнул крик, вцепившись пальцами в пыльный пол. Слезы текли не от умиления, а от физической пытки. Украденная радость оборачивалась лезвием. Именно в этот момент дверь подсобки бесшумно открылась. На пороге стоял Он'. Не косяк, не стена – ледник, движущийся беззвучно. Его взгляд скользнул по коробкам, мимо Чюпепа, корчащегося на полу, и остановился на патефоне, игла которого все еще царапала дорожку детской песенки. Тишина. Гуще, чем в сейфе с катушками. Шипение патефона казалось оглушительным. — Интересный выбор фонового шума, — произнес Он' наконец. Голос был ровным, как линия горизонта на мертвой планете. Ни укора, ни удивления. Констатация факта. — Хотя и неэффективный для концентрации. Особенно учитывая... побочные эффекты. Чюпеп замер. Страх сковал его сильнее боли. Он знал. Всегда знал. Холодный пот смешался со слезами на лице. — Я... — начал он, голос сорвался в хрип. — Я просто... Проверял работоспособность. Для антуража. Он' медленно вошел в подсобку. Его тень накрыла Чюпепа и патефон. Он наклонился, его пальцы – длинные, точные – выключили патефон. Детский голос оборвался на полуслове. В подсобке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чюпепа и собственным шумом в его ушах. — "Работоспособность", — Он' повторил слово, как будто пробуя его на вкус. Он взял пластинку Леночки. Небрежно, как брал фотографию старика. Рассмотрел царапины, надпись на конверте. — Бесполезный хлам. Шум. — Он положил пластинку обратно на патефон, но не включил. Его взгляд вернулся к Чюпепу. — И он тебе вредит. Физически. Это недопустимо. Чюпеп попытался подняться, опираясь на ящик. Ноги подкашивались, голова раскалывалась. — Пройдет, — пробормотал он. — Просто... привыкнуть надо. — Привыкать к боли глупо, — отрезал Он'. Он сделал шаг ближе. Чюпеп почувствовал запах старой бумаги и озона, исходящий от него. — Особенно когда ее можно устранить. Ты стал ценным активом, Чюпеп. Твоя способность находить... уязвимых клиентов возросла после того случая со стариком. Нестабильность, однако, снижает твою эффективность. И ставит под угрозу бизнес. Он' достал из кармана своего потертого бархатного пиджака не катушку. Не пластинку. А небольшой, холодный на вид металлический приборчик, похожий на гибрид шприца и камертона. На конце – тончайшая игла. — Это камертон, — объяснил Он' бесстрастно, как будто читал техническую инструкцию. — Но не для настройки инструментов. Для настройки памяти. Он не стирает. Он... приглушает. Создает буфер между тобой и внешними раздражителями, которые вызывают диссонанс. Такими, как этот, — он кивнул на пластинку, — бесполезный шум. Чюпеп отпрянул. Сердце бешено колотилось, гоняя по жилам ледяную волну ужаса. — Нет! — вырвалось у него. — Я не хочу! Я справлюсь! Боль пройдет! — Боль – сигнал, — возразил Он'. Его голос оставался спокойным, но в нем появилась стальная нотка. — Сигнал о неисправности. Я не могу позволить неисправности в своем механизме. Это не стирание, Чюпеп. Это оптимизация. Ты сможешь слушать эту пластинку хоть круглосуточно. Или любую другую. И не почувствуешь ровным счетом ничего. Ни боли. Ни... того, что ты там ищешь. Только тихий, ровный фон. Как белый шум. — Он протянул приборчик. — Это награда за твою возросшую эффективность. И гарантия ее сохранения. Гнусность предложения обволокла Чюпепа, как паутина. Он' предлагал не избавление от боли. Он предлагал окончательное отрезание. Отрезание последней нити, связывающей его с возможностью чувствовать что-то настоящее, даже если это что-то – чужая, украденная радость, причиняющая боль. Приглушить – значило убить в зародыше то самое хрупкое чувство, ради которого он терпел боль, ради которого украл пластинку. Он станет идеальным, безотказным инструментом. Пустым, как катушки на полке. Но функциональным. — Я... не хочу быть оптимизированным, — прошептал Чюпеп, отступая к стене. За спиной упирались в коробки с мертвыми воспоминаниями. Бежать было некуда. Он' не настаивал. Он не угрожал. Он просто смотрел. Его ледяной взгляд был страшнее крика. В нем читалось: "У тебя нет выбора. Ты мой. Твоя боль – моя помеха. Твоя надежда – иллюзия. Прими дар или..." И это "или" висело в воздухе тяжелее свинца. Стирание? Изгнание на улицу, где его найдут те, кому он когда-то "помог" забыться? Или просто... прекращение его существования как ненужного винтика? — Ты боишься потерять то, чего у тебя нет, — констатировал Он'. Он сделал шаг вперед, сократив расстояние до минимума. Холод от прибора ощущался кожей. — Ты ищешь в этом шуме то, что сам давно стер. Его там нет. Только сигнал ошибки в твоей поврежденной системе. Давай исправим ошибку. Он взял руку Чюпепа. Движение было не грубым, но неоспоримым. Его пальцы сжали запястье с силой стального захвата. Чюпеп попытался вырваться – тщетно. Он' был нечеловечески силен. — Нет! — закричал Чюпеп, впервые за долгое время позволив себе крик отчаяния. — Пожалуйста! Оставь мне это! Я буду лучше работать! Я найду еще клиентов! Лучших! Просто... не делай этого! Он' не реагировал. Его лицо оставалось каменной маской. Он поднес камертон к виску Чюпепа. Тонкая игла блеснула в тусклом свете подсобки. — Это не наказание, — повторил Он' своим мертвым голосом. — Это дар. Тишина. Покой. Никакой боли. Никакого... шума. Игла коснулась кожи. Холодная, острая точка. Чюпеп замер. Весь мир сузился до этого ледяного прикосновения, до блеска иглы, до бездонной пустоты в глазах Он'а. Он чувствовал, как его воля, его последний оплот сопротивления, тает под этим взглядом. Грусть невыносимая, всепоглощающая, накрыла его. Грусть по еще не потерянному, но уже обреченному чувству. По уязвимости. По боли, которая была доказательством того, что он еще живой. Он' надавил. Боль от укола была ничтожной. Но за ней пришло ощущение. Не физическое. Метафизическое. Как будто в его голове захлопнулась тяжелая, глухая дверь. Или включился мощный глушитель. Мир не изменился, но... приглушился. Звуки – пыль, падающая с коробок, его собственное дыхание – стали далекими, плоскими. Даже запах пыли и озона как будто ослаб. Он' убрал камертон. Игла была чистой. — Готово, — произнес Он'. Он отпустил запястье Чюпепа. — Попробуй теперь. Чюпеп, дрожа, поднялся. Он чувствовал себя... пустым. Не опустошенным, как клиенты после сеанса, а именно пустым. Как выключенный прибор. Он подошел к патефону. Рука сама потянулась к рычагу. Он завел его. Поставил иглу на пластинку. Шипение. Треск. И... голос Леночки. Он слышал его. Четко. Тот же детский напев про солнышко. Тот же смех. Но ничего. Ни вспышки боли. Ни щемящего чувства. Ни тоски. Ни радости. Ровным счетом ничего. Звук был. Но он не вызывал никакого отклика. Как белый шум вентилятора. Как капающая вода. Фон. Чюпеп стоял, слушая смех, который когда-то заставлял его рыдать от щемящей красоты и собственного падения. Теперь это был просто шум. Узнаваемый, но абсолютно бессмысленный. Пустота внутри него резонировала с пустотой звука. Он' наблюдал. В его глазах мелькнуло удовлетворение. Как у механика, починившего сложный механизм. — Видишь? — сказал Он'. — Тишина. Порядок. Больше никаких сбоев. — Он повернулся к выходу. — Завтра новый клиент. Подготовься. Будь эффективен. Он вышел, оставив Чюпепа наедине с работающим патефоном и абсолютной, всепоглощающей тишиной в его душе. Звук детского смеха лился в уши, но не достигал ничего внутри. Он поднял руки, глядя на дрожащие пальцы. Они были чужими. Тело – оболочкой. Дар. Он' дал ему дар бесчувственности. Дар быть идеальным инструментом. Дар не страдать. Чюпеп медленно подошел к патефону. Его рука потянулась не к рычагу, чтобы выключить его. Она потянулась к игле. К той самой, тонкой, острой игле, что только что вошла в его висок. Она лежала рядом, на коробке. Блестящая. Холодная. Беспощадная. Он взял ее. Ощутил острие кончиком пальца. Оно было острым. Ощутил. Физически. Это чувство было. Единственное, что пробивалось сквозь новую, искусственную пустоту. Боль. Острая, точечная, реальная. Чюпеп поднес иглу к виску. Туда, где Он' ввел "камертон". Там была крошечная точка запекшейся крови. Дверь захлопнулась. Но дверь – это всего лишь дверь. Он не знал, что страшнее: боль от детского смеха, доказательство его еще живой, хоть и искалеченной души? Или эта мертвая, оглушающая тишина внутри, дарованная ледяной рукой хозяина? Он не знал, что будет, если он ткнет иглой в точку входа. Сломает ли "камертон"? Выпустит ли боль наружу? Или просто причинит себе новую, бесполезную физическую боль? Но он держал иглу. Острие дрожало у самой кожи. Шум патефона – смех Леночки – лился в уши, не встречая отклика. Но в руке, сжимающей иглу, жило сопротивление. Пусть отчаянное. Пусть бессмысленное. Пусть ведущее лишь к новой боли. Но живое. Он стоял так долго. Слушая тишину внутри и шум снаружи. Держа в руке крошечное, острое лезвие выбора. Пусть выбор был между двумя видами ада. Но выбор был его. Он еще не принадлежал полностью тишине. Пока он держал иглу, он еще не сдался.