Когда он пришёл

***

Когда он пришёл, от него пахло смертью: чем-то гнилым и мерзким, возможно, немного кровью — и кожей, кожей примёрзжей к одежде — он был похож на труп, неожиданно вставший с земли: картину дополняли трупные пятна, расцветающие по всей спине. Мне, думаю, следовало всплакнуть или хотя бы, как минимум, пожалеть этого человека, но я закатила глаза: ничего, ничего кроме сплошного отвращения. Жалость была не к нему, а к той, что ругаясь и крича, продолжала пытаться его отогреть, наливала горячую воду и чай. Я смотрела, качая головой, и думала: неужели это и есть всепрощающая любовь? Если это — любовь, то я, пожалуй, отказываюсь любить: самоуничтожение ради любимого не про меня. Но если не про меня, то про кого? Да, наверное, про ту, что могла бы быть счастливой, а выбрала упасть с любимым на дно. Любовь... А если это не любовь, то что? Одержимость, привязанность, надежда вернуть былое? Смерть пахнет остатками одеколона, который ты сама выбирала для дорогого. Больно. Больно смотреть на человека, который был и остаётся для тебя всем, но видеть не его, а ходячий труп. До сих пор ли она хочет касаться своими губами его сто раз сожжённых запрещёнными веществами губ? Я не смогла бы. Она — сможет. Потому что как бы она ни шептала мне с ненавистью: «Лучше бы он сдох», я знаю, что через неделю он снова будет любимый, родной... Бог. Я сама за любовь до гроба, за чувства навек, бла-бла-бла... Но если твой человек — неисправное олицетворение пиздеца, то такая «любовь» — убивающая в первую очередь саму тебя — нахуя? Любить — одно, разлагаться вместе с любимым — совсем другое. Если любовь становится болью, тяжёлым крестом на хрупких плечах, нужно сломать себя, но сделать к разрыву шаг, выбрать не клетку, а, наконец-то, свободу — как бы от этого не было больно, больнее, чем с ним, всё равно ведь не будет. О счастье не спорят, собственно, у каждого оно своё, но я сомневаюсь, что счастье может быть в человеке, который раз за разом плюёт на других (и на любящих его, в том числе) и идёт уничтожать себя. Если это есть счастье, то, кажется, кто-то сошёл с ума: мир ли, любовь ли или в извечных сомнениях я. Я привыкаю смотреть на происходящее со скептицизмом. Знаю, если он умрёт — она, обманув себя саму, будет плакать, долго, много — по любимым принято скорбеть. А я — не заплачу, я, как всегда, закачу с раздражением глаза: глупо скорбеть по тому, кто старательно сам себя вёл до конца. И хочется верить, что, если это всё-таки и вправду истинная любовь, то она не кладёт двух людей в вырытую могилу — потому что она вырыта только одним с эгоистичной целью забрать в тот мир ту, кем он был так сильно любим: отбирая её у всех при жизни, он украл бы её и потом — в свой дешёвый, не по размеру, отвратный гроб. Но так — нельзя. И, отвечая самой себе, если твой человек — неисправное олицетворение пиздеца, то, честно, такая «любовь» нихуя никому не нужна. Любить вот так — сродни мазохизму. Подведя итог: если это — любовь, то любить — мерзко.