Глава 3

      Новое Искреннее в тот Новый день проснулось рано, тогда как обычно посапывало до девяти утра и зрело сладостные Новые сны. Каждый сон — игра воображения, которая будто бы имеет ценность. Несуразные наваждения, переполняемые абсурдизмом. Нечто во сне лепетало о важном. А наяву призналось в тщетном суждении. И в руке мысленно возникли осколки — сожаление. О чём-то потерянном высоком, существующем в глубинном подсознательном. Заранее воспетом в надежде на спасение. В стремлении познать сущность, великую истину мира. Дабы возникнуть снова на благочестивой тропе и вставить верное своё в тот самый поджидаемый момент.       Очнулось. Открыло глаза и увидело в коридоре Касаткина, который стоял, опершись рукой о зеркало. Он смотрел на переливающиеся фрактальные миры. Нет, ему не представлялось необходимым соприкоснуться с ними. Он даже почти что никогда не всматривался в отражение настолько пристально, как сейчас. Но кое-что привлекло его в зазеркалье. Кое-что напоминало. В отличие от Бессонова, ему было достаточно встретиться с фракталами всего пару раз. Хватило с лихвой. Но проходя сейчас мимо зеркала, край глаза зацепился за некую псевдоискру, возникшую на мгновение. Кирилла привлекло её псевдозарождение. Он определённо знал, что она ничего не значит в его настоящей жизни. И всё же он всматривался. Оттого ли, что грядущий день казался до уныния монотонным? Утраченное… Вот она вспыхнула и погасла вновь. И Касаткин всё понял. Он узнал, что ничего не знаемо. Порою ему представлялось, мол, вот какой он мудрый и всезнающий, предостерегающий, опытный. Отражение подсказало ему о текущем. Какой же он идиот. Идиоты все те, кто приходили на его вписки. Искали утраченное. Пускались в философские размышления. А утраченного и нет, и не было. Текущий момент в одночасье надавил своей тяжестью и облегчил страдания. Касаткин мог бы сейчас вспомнить о том, чего не было, но воспоминания стёрлись в комок и растворились в сознании. Промелькнули некие обстоятельства и сгинули. Сгинули… Стоило мне лишь отдаться этому особенному опыту, как всё утратило вес. По жизни со знанием — всё, что не было со мной, было и прошло. И вот ощутил на собственной шкуре. И ощутил Касаткин, глядя в себя. Больше не поможет. Ничто не Ново под солнцем, верно? Разве не Ново каждое мгновение, происходящее в Настоящий момент? Новое Искреннее приподнялось с холодного пола. Кирилл оглянулся на него. Ему стало ясно: оно Новое даже сейчас. Новое ПОСТОЯННО       Новому стало любопытно. Оно пересекло комнату, подошло к Касаткину, всё так же упираясь головой об потолок. Зачастую между ним и Касаткиным случалось немое общение, прямо-таки как сейчас. Ибо Кирилл понимал, что с Искренним всегда можно продуктивно пообщаться, не говоря ни слова. Тем более с Новым. Новым являлся и взгляд Касаткина. Он глядел пристально, испытывая на прочность, глядел выжидающе и с толком, давая понять, что раскусил антропоморфное некое, склонившее голову перед ним. Оно и не сомневалось, что у него получится, правда удивлялось, что доходило так долго. Да, именно так. Новое каждую секунду пространства. Оно и не скрывалось. И теперь, когда ему стало более-менее ясно, куда к чему, что и как, назревали иные вопросы. Неуловимые, да и были ли они вопросами? Был ли на них ответ? Касаткин повернулся к зеркалу и в голову вдарила мысль: лишнее. Всё, что он видел, являлось неумолимо лишним. Эта мысль вдарила и отпустила: что с того? Пускай остаётся таким, каким было во веки веков. Не в этом ли счастье? Кирилл вновь повернулся к антропоморфному, в этот раз с присущей ему иронией по отношению к нему. — Чего вылупилось? Ждёшь от меня чего-то? Знаю я, чего ты вечно хочешь. Этого тебе недостаточно? Как же ты зажралось. С каждым разом просишь ещё, да ещё. Не получишь больше. Уж извини, жить на иждивении долго не позволю. Скажи спасибо, что тебя не надо кормить человеческой пищей. Иначе бы вообще давно выгнал.       Новое Искреннее надулось, но от Касаткина не отстало. Тот решил поменьше обращать на него внимания и заняться своими делами. Дела давно не делались. Да, не делались… И потому-то никуда и не делись. Миновав антропоморфное, он вошёл в правую комнату. Прежде чем приступить к делам, решил пройтись вдоль стены и насладиться коллекцией, тщательно им подобранной. Остановился напротив картины Климта. Сколько бы он не смотрел на Данаю, всё не мог оторвать от неё зачарованного взгляда. Его поражало то, насколько она получилась под рукой великого художника живой и удовлетворённой, раскрасневшейся от экстаза в настоящем моменте. Единовременный миг, запечатлённый навечно. Сколько таких мгновений, изображённых повсеместно? На фотографиях, картинах, постерах, как эти постеры с аниме-девочками, которые могут поспорить насчёт художественной ценности с иными произведениями искусства, на иллюстрациях книг, в газетах, баннерах, вывесках, в сети Интернет, впрочем, в каждой везде. И Касаткин убеждался с каждым таким мгновением, на которые он бросал взгляд прямо сейчас, стоя перед своей коллекцией, что и они ПОСТОЯННЫ. Даже если не хотят быть таковыми. Существование не спрашивает разрешения, всё просто существует. В настоящий момент. Прямо здесь и сейчас. Даная в экстазе, давно сошедшая с ума от постоянного экстаза, упорно продолжает принимать в себя золотой дождь.       Кирилл мечтал, что и для него когда-нибудь наступит момент облегчения. Не временного, а постоянного, чтобы больше не чувствовать за спиной дыхание затаившегося. Но оно продолжало дышать, и неуютный холод этого дыхания оставлял на затылке тревожащий след. Когда он прознал о сути постоянного, ему следовало бы успокоиться. Он знал и о зоне мира, которая есть в его подсознании, но которая не всегда спасает. Вся проблема в том, что её-то и не существует. Тот день, который он выбрал зоной мира, остался далеко позади, остался в прошлом. Всё, что осталось в прошлом, уже не существует. Как бы он не хотел снова оказаться там, где всё было хорошо. Сущее схватило всех в свои цепкие лапы.       Покончив с изучением произведений искусств, Касаткин отошёл от стены и сел за стол, на котором стоял его ноутбук. — А теперь серьёзно, не мешай, я собираюсь работать, — произнёс он, поднимая экран. — Или ты так и будешь стоять над душой?       Кирилл посмотрел на антропоморфное. То и не думало уходить, а присело на пол, уставилось ещё в не включенный монитор. Касаткин устало вздохнул, нажал на кнопку запуска и получил нежданный результат: истошно заорал дверной звонок. — Кого там принесла нелёгкая? — пробормотал он, поднялся и пошёл открывать дверь. Или же прогонять непрошенного гостя.       Новое Искреннее поплелось за ним. В коридоре Кирилл посмотрел в глазок. Улыбнулся. Открыл дверь, и Новое Искреннее тут же заинтересовалось стоявшим за нею парнем, в глазах которого недавно стояли слёзы. — Может, я не вовремя… — сказал Невесёлкин, по-прежнему не видя некое, стоявшее рядом с владельцем квартиры. — Но я тоже хочу найти утраченное. Вы же его ищете, верно? Может, рано или поздно мы его и найдём. А искреннее… Я бы хотел в него поверить. Сегодня произошло такое… Что я не хотел бы вспоминать никогда в своей жизни. Ваше место мне сейчас кажется единственным, куда я могу пойти и, возможно, спастись. Но я пойму, если вы прогоните меня, в прошлый раз я вёл себя не очень подобающе.       Новое Искреннее расплылось в широкой улыбке, как и Кирилл, который оглянулся на него, зная, какую реакцию ждать от некоего в этот момент. — Это как раз то, чего ты и ждал, — верно подметил Кирилл. — Жирная скотина.       В этом относительно большом городе было такое уютное место, куда обычно не приходили те, у кого в жизни всё хорошо. Тихое милое местечко под автомобильным мостом, пересекающим бурную широкую реку. Ранним утром поднялся туман, который украшал прекрасный вид на удивительно чистые синие волны. Туман убаюкивал, туман скрывал. Евгений бродил вдоль реки всю ночь, прежде чем добраться до знакомого моста. Он не знал об его скрытом назначении. Ему было только известно то, что по мосту ходят Люди, гонят машины, но ему никто и никогда не говорил, что происходит под самим мостом. Ну что ж, теперь ему предстояло это выяснить. Всю ночь Невесёлкин шёл вперёд, ибо не мог вернуться домой. Малец… Он не мог справиться с тем одиночеством, которое навалилось на него вдруг и долгожданно. Осатанел от одиночества. Устал от него, а ведь оно всегда было с ним, просто он привык к тому, что оно обычно стоит в сторонке и не напоминает о себе, когда рядом есть любимый человек. Да и не одиночество мучило больше, а отсутствие её в его жизни, его судьбе. Его эмоции были естественны. Настоящие. Честные. Дорога отвлекала. Несильно, но отвлекала. Стоило ему остановиться, как снова накатывало, и он продолжал идти. Ночью было и ясное небо, и укрывающая, упоительная тишина, созвездия, яркая луна. К утру набежали тучки, позволяющие солнцу проникать сквозь лёгкую их пелену. Туман. Что-то проплывало по реке в этом тумане, но Евгений никак не мог разобрать, что конкретно. Да и не до этого ему было. Слева от него на возвышенности стояли дорогие частные дома, довольные тем, что именно им повезло стоять у прекрасной реки. Ноги уже не шли, устали от бесконечной ходьбы и нехватки сна. Нехватка сна… Она припомнила Жене о себе. Он был готов рухнуть в сон прямо здесь и сейчас, на берегу реки. По пути ему всё равно никто не встретился за прошедшую ночь. Да и было как-то безразлично, что может с ним произойти, пока он на боковой посреди маленького участка природы в большом и опасном городе. Город опасен всегда. Как и вся жизнь в принципе. Но вот он увидел мост, величаво распростёртый с одного берега на другой. Прежде, чем впасть в сон, он решил дойти до него. Да, он действительно с безразличием относился к тому, что это небезопасно. Да и осенняя прохлада обещала простудить организм.       Евгений доковылял до пункта назначения и бессильно прислонился к бетонной стене. Что за бред? Надо вернуться домой и отдохнуть в уютной постели. Сейчас, вот только… По реке продолжало что-то проплывать, и юноша понял, что хочет узнать, что это такое. Но туман стойко защищал от взора тайну бурной реки. Гул машин слабо доходил досюда, не прерывая почти мёртвую тишину. Евгений стоял так какое-то время, наслаждаясь этой тишиной перед тем, как выйти на шумные улицы города. Но вот кто-то приближался с той же стороны, с которой пришёл он. Невесёлкин повернул голову на звук шагов. По берегу шёл незнакомый неотёсанный мужчина, что-то бормочущий себе под нос. Он даже не заметил Жеку, смотря то под ноги, то на течение реки. Средних лет, с щетиной и уставшим взглядом, грязными взъерошенными волосами, мужчина находился в отчаянном положении, из которого рисковал не выбраться. Даже зайдя под мост, он не обратил внимание, что рядом кто-то есть кроме него. Остановился у реки напротив Евгения. Замолчал, вглядываясь в туман. Невесёлкин смотрел на его некогда крепкую спину, которая ослабла под напором жизни. Опущенные плечи говорили о многом. — Когда же это всё прекратится? — вопрошал незнакомец. — Впрочем, я понимаю вас. Не присоединиться ли к потоку?.. Мне никогда не хватало смелости. Столько лет боли, но с постоянной надеждой на лучшее. Хотите сказать, я идиот? Может, идиоты все вы, не сдержавшие обещаний, не увидавшие счастья? Счастье, ага… Да, я до сих пор верю в него, в отличие от вас. Но я не виню. Сколько меня самого посещали эти дурные мысли? Посещают и сейчас, когда они мне не нужны. Это я ещё оптимист. Знаю я вас, отчаявшихся больше моёго… Или, кто знает, всякий оптимист на грани смерти отчаяннее всякого пессимиста? Интересно… Хотелось бы это узнать.       Евгений выдал себя тем, что случайно ступил на битое стекло, которое ранее не заметил. Он неосознанно двинулся, всё так же стоя у стены, чтобы не отрубиться, когда начало казаться, что вот-вот его собьёт с ног непреодолимое желание спать. Он не хотел, чтобы его заметили. Мужчина вздрогнул и быстро повернулся к Невесёлкину. Настороженно разглядывая его некоторое время, он решил, что тот не представляет опасности. Да и, казалось, его совсем больше не волновало, что ждёт впереди. Он попросту удивился, ибо думал, что здесь один. — Извиняюсь, не заметил тебя, — произнёс он, — давно ты здесь? Просто я понимаю, как это выглядит со стороны… Какой-то юродивый разговаривает сам с собой. Не волнуйся, юродивого во мне не больше, чем в тебе. Хотя, я тебя совсем не знаю… — Я здесь с самого начала, — ответил Жека, — пришёл даже раньше вас. Не обращайте внимания, я ничего о вас не подумал. Пытаюсь тут справиться со сном. Сами, наверное, знаете, каково не спать сутки. Тем более, с непривычки. Со мной такое впервые, для некоторых это частая практика. В какой-то мере мне повезло. Хотя я бы так не сказал. — Ты прав, в этом мире нет понятия «повезло», здесь всем не везёт. Особенно, когда смотришь на них. Даже если тебе кажется, что повезло, скорее всего, это лишь временно. Я тоже думал, что мне повезло в этой жизни. В какой-то момент. Не везло всю жизнь, а в тот день будто бы всё изменилось. Ничего не изменилось, всё в итоге вернулось на круги своя. А я так надеялся на это везение. Я даже теперь не знаю, что вообще является везением. Больше не знаю. Это как со Вселенской Большой. До того, как ты не познакомился с ней, ты даже и близко не представляешь, какова она на вкус. В момент, когда познакомился первый раз, думаешь: ага, вот оно как. Затем всё равно приходится разглядеть её поближе. И не раз, сотни! Потом сходишь от неё с ума окончательно. И больше не понимаешь, что вообще такое эта Любовь. Так и здесь. Я больше не знаю, что такое везение. Хотя, конечно, это разные понятия, но ты понял, о чём я. — Очень даже хорошо понимаю, — кивнул Женя. — Моя любовь больше не со мной и даже и близко. Сам отпугнул, сейчас жалею. Не знаю, куда себя девать. А для неё я стал ненавистен. Заслужил… Как бы сильно я не любил. Кстати, о ком это вы говорили? «Особенно, когда смотришь на них…» На кого? — А ты не видишь? — удивился мужчина, приподняв одну бровь. — Впрочем, оно и понятно, туман такой, что и носа не отличишь от руки. Я подумал, если ты стоишь здесь, должен знать… Впрочем, кажется, это не в твоих планах. Уверен, что готов увидеть их? Это зрелище явно не для слабонервных. — Я бы себя слабонервным не назвал… В меру. Не понимаю, о чём вы, правда. Но какое-то дурное предчувствие. — Правильное предчувствие. Вот, кажется, туман и рассеивается. Погляди-ка на это.       Туман действительно стал покидать город. Он никогда надолго и не задерживался, поэтому с наступлением того часа, когда у него была назначена встреча в другом месте, он постепенно принялся уходить восвояси. Заодно и обнажил юному и повидавшему взорам течение широкой реки. Её усеивали утопленники. Посиневшие и всплывшие от безысходности. Они плыли навстречу неизвестности. Младые и старцы, женщины и мужчины. Их сопровождал тяжкий груз нерешённых проблем, горького опыта, сложных задач, разбитой любви. Да ведь не знали они, что через это проходили все, кого выбросило из утробы. Те, кто ещё осмеливался ходить по земле, с сожалением и смирением смотрели на тех, кто не утерпел. И заместо тьмы они наблюдали свет, который не так уж тяжело углядеть, стоило лишь захотеть. И не надо было ради этого верить в то, чего нет, или же предаваться фантазиям. Счастье стояло рядом. Тем, кто уже ушёл, не объяснишь, насколько и где. И как подцепить, чтобы искрило. Чтобы больше ни не. Мёртвые блаженны. Умиротворённые лица, обращённые к небу. Даже когда и не к небу, всё равно к небу, ибо смотришь вниз, а по итогу под каждым углом зрения распростёрлась Вселенная. Вселенная внутри тебя, внутри меня, внутри шпица́. Брехучего донельзя. Незнакомец разглядывал их с горечью в теле: он невы́соко приподнял руки, устало сотряс ими воздух и тут же опустил обратно. Обернувшийся к Евгению на пол-оборота, он увлёкся произошедшей паузой. Не сводил глаз с убивших себя. На другом берегу с моста сбросился ещё один человек, чтобы присоединиться к потоку. Поток принимал всех желающих. Какой добрый, неправда ли? Солнце, благо, не видело этого самого. Оно по-прежнему укрывалось. Если бы увидело… Ему было бы всё равно. Оно наблюдало смерть и упадок ежедневно и ежеминутно. Его сердце уже притупилось. Когда-нибудь и оно присоединится к потоку. Незнакомец обернулся к Невесёлкину. Он был готов увидеть это выражение лица. Выражения ужаса и паники, которое тот и не думал скрывать. Разве что не торопился сорвать голос от вопля, подступающего всё ближе и ближе. Жека был готов увидеть всё, но только не это. Он никогда не видел мёртвых, тем более в таком большом количестве. Накатила рвота в качестве защитного рефлекса, поэтому он отвернулся от мужчины, опёрся рукой о стену и высвободил содержимое желудка, в котором было не так уж и много всего. Силы покидали его вовсе. Отойдя два шага от блевни, он прислонился к стене и медленно осел наземь. Снова посмотрел на реку, спокойно разливающуюся в своём русле, и в страхе схватил себя за волосы. Он не мог поверить своим глазам. Почему все эти Люди сделали нечто такое ужасное? Почему их так много? Он мог бы понять, если бы увидел один или два трупа, но их было сотни! Они проплывали мимо него всю его дорогу вдоль реки. Сколько же их всего? Кто они? Почему здесь и сейчас? Чем больше он позволял себе вопросов, тем тяжелее ему становилось принять и понять увиденное. — Вижу, тебе нелегко, — сочувственно произнёс знакомый незнакомый. Ему было не менее больно смотреть, как страдает парниша. — Но мне это даёт понять, что ты не подумываешь над этим. Если и подумываешь, то не всерьёз. Мне кажется, об этом хоть раз в жизни думает каждый. Эти бедолаги подтверждают мои слова. Отчаялись, устали, недотерпели… Хотя, неужели так тяжело терпеть? Так тяжело нести своё? Они могли бы и не делать этого, но всё равно были бы так же блаженны… Как и сейчас. Исход един. Даже если сделаешь это, ты ничего не потеряешь. Да, я противоречив, но это ведь и правда так. Многие говорят: смертью ничего не решишь. Но ты не решишь в этой жизни. А к чему тебе эта жизнь, когда тебя уже нет в этой жизни? Не значит ли это, что ты всё равно найдёшь решение? Или я в чём-то неправ? Я вот считаю, все эти жизнерадостные слова — лишь демагогия. Не более. Но знаешь… Ты в любом случае причиняешь боль таким поступком другим Людям. Впрочем, я объясняю чересчур очевидные вещи. Всё зависит от того, сколько боли тебе придётся пережить, и как ты умеешь с нею справляться. Умереть легко. Очень. Но этого на самом деле никто не хочет. Все хотят жить. Каждый из этих утопленников хочет жить. До сих пор! Но больше не сможет. Так стоит ли горевать? Им уж точно. А нам с тобою — очень даже. Я всегда знал, что жизнь бессмысленна и абсурдна. Но в этом и кроется её великолепие. На самом деле она прекрасна. До невозможного прекрасна. Будь уверен. Когда очередной раз отчаешься. Не опускай руки и всё такое. Знаю, что не утешит. А ты пытайся найти, что утешает. — Скажи… — вымолвил Невесёлкин, дрожа от страха и холода. — Почему… Кто… Да откуда их здесь столько?! — Успокойся. Обычные Люди. Просто времена сейчас такие. Тяжёлые. Вот и происходят массовые самоубийства. Либо вот так, либо на войне. Ещё более бессмысленной, чем всякое самоубийство. Что ж… На этом я тебя покину. Уж найди силы добраться домой и выспаться. А за меня не беспокойся. Всё об одном.       Закончив говорить, мужчина повернулся к реке, с мгновение постоял перед потоком, а затем кинулся в него, раскинув широко руки. — Стой! — выкрикнул Евгений, поднялся на ноги и на подкашивающихся ногах добежал до того места, откуда прыгнул незнакомый знакомый. Знал, что не успеет.       Осев на колени, он принялся искать среди утопленников одного живого. Течение было слишком быстрым, а мёртвых чересчур много. Он не нашёл того, кого искал, и в паническом молчании остался сидеть на берегу и наблюдать. Наблюдать смерть, которую необходимо наблюдать, чтобы её не бояться. Но до этого ему ещё было далеко. Он смотрел на горизонт, куда миновали мёртвые. Закрыл руками рот, когда показалось, что сейчас может что-то вырваться. Он этого не хотел. Он боялся даже лишний раз пошевелиться. Страх овладел им. Страх смерти, тления и забытья.       Парниша ещё даже не подозревал, что бояться стоит только живых.       И вот, в то же самое утро он находился уже в квартире Касаткина, забыв о собственном доме. Ему нужна была хоть чья бы то ни было поддержка, да и, как уже было им сказано, он пересмотрел свои взгляды в одночасье. Просидев на берегу реки какое-то время, он поднялся и отправился прямиком сюда. Поднялся со всё ещё пульсирующим в голове страхом, но с зарождающимися мыслями, которые не умещались в единой цепи. В голове крутились вопросы: кто все эти утопленники? Отчего их так много? Секта? Массовое самоубийство? Неужели настолько массовое? Почему рядом и нигде не было ни полиции, ни частных исследователей? Город продолжал жить, будто бы так и надо. Люди не замечали, идя по мосту, того, что под ними плывёт целая толпа некогда живых. Невесёлкин до того перепугался, что не находил себе места. Он хотел, идя по мосту, укрыться где-нибудь прямо здесь и сейчас, чтобы стать нигде, но не в таком нигде, в котором оказались те, что поддались течению реки. Чтобы убедиться, что ему не померещилось, Жека переборол себя и посмотрел вниз. А они продолжали плавать себе бок о бок, да в одиночестве. В таком же одиночестве пребывал и он сам. В какой-то момент он почувствовал с ними близость. Странно… Мозг зацепился за эту мысль. Уставший и отчаянный мозг. Женя был на середине моста, когда она наведалась в его сознание. Он такой же, как они! Он одинок, несоразмерно одинок, больше нет рядом любимой. Да даже сейчас она в голове! Ненавидящая его, обиженная и никогда более не пожелавшая вернуться назад. И на нём была такая ответственность, такая ответственность, которую не искупить и перед тем, кого нет, ибо его действительно нет. А он и не верит. А тот будто бы любит. Конечно же, потому-то и нет его! Он одинок. Как и они. Он решительно повернулся к ним, опершись руками об ограждение. Он до сих пор боялся. Этот страх имел происхождение. Он не хотел быть, как они. Но все живые подобны им. А они на то и они, что напоминают острее живых, что оно, одиночество, навсегда. Хоть иди ты сейчас по мосту или плыви вместе с ними по течению реки. Течение. Тот незнакомец, кажется, знал о том, что здесь происходит. И он кинулся в реку из того же побуждения, что с ними схож. Схож, никак иначе! А потому не убоялся. Так чего же бояться Евгению? Чего бояться? В конце концов, он начал собой овладевать. Страх уходил, но по чуть-чуть. Перешагнув через ограждение, чувствуя нескончаемое желание отдохнуть от всего этого безумия, остыть в блаженном сне, он уже было подготовился прыгнуть вниз. К ним. Может, встретить по течению своего знакомого. Но это мимолётное. Остатки здравого смысла вернули в реальность, и Невесёлкин метнулся обратно. Незачем. Что-то подсказывало ему, что незачем. В конце концов, вода в этом сезоне холодная. Неприятно… Да и надежда манила. Где-то там за чертами. Манила, не хотела быть позабыта. И Женя последовал к ней. А в голове всплывало, подобно утопленникам, то самое утраченное, о котором ему твердили недавно эти странные, но, если говорить начистоту, по-настоящему добрые Люди. Евгений не хотел в них разочаровываться. Поэтому он пришёл именно к Касаткину, потому что ему казалось, что только с ним и теми, кто с ним связан он найдёт успокоение после сегодняшнего безумного утречка. Такого безумного, что ни в какие ворота… ни в какие ворота́.       Невесёлкин, рассказав о произошедшем, заснул прямо за столом, расположив голову на руках. Напротив работал за ноутбуком Касаткин, выполняя привычную для себя работу на автомате. Другой частью мозга он размышлял об услышанном. Его лицо не изображало ничего, кроме задумчивости. Можно было подумать, что его не впечатлила река, набитая утопленниками. На самом же деле он сперва решил отнестись к этому рационально. Очень редко он поддавался эмоциям, забывая о здравом смысле. На полу рядом сидело Новое Искреннее, с досадой понурив голову. Этажи менялись. — Вечно ты проявляешь эмоции утрированно и прямо, — вымолвил Кирилл, обращаясь к некому. — Мир сер, ты же и сам об этом знаешь. Согласен, такое количество утопленников поражает. И этому должно быть какое-то объяснение. Я думаю, какое. Значит, весь город словно и не замечает. Никогда бы не подумал, что скажу это. Включи телевизор. Посмотрим новости.       Новое Искреннее беспомощно развело руками. Всем своим видом показало: «Друг, меня нет!» — Ах, да, ты ведь не можешь, — опомнился Кирилл, поднялся и добрался до пульта, лежащего на другом краю стола. — Ну реально, ты здесь в роли паразита, совсем бесполезный.       Телевизор обычно был выключен, так как мешал вечно занятому Касаткину. Да и всем известно, что ничего интересного на телеэкране не жди. Он висел на стене по большей степени для гостей. Кирилл нашёл первый попавшийся канал, на котором показывали новости. Вернувшись к ноутбуку, он открыл новости и там. Анализировал каждый новостной сайт. Каждый канал в мессенджере. Параллельно прислушивался к голосу на экране. Минута следовала за минутой. Ни одного упоминания об этом, но сотни речей и текстов о том, как продвигаются дела на фронте, какие злые американцы и дурные европейцы — в пророссийской пропаганде, и какие же идиоты в России — в либеральной. Что-то выкрикивающая коммунистическая повестка, но раздавленная и замолчавшая анархическая. Ничего не менялось изо дня в день. И ни слова об утопленниках. Не привиделось ли Невесёлкину это в бреду? Глаза юноши изображали ясность ума, он далеко не был безумцем. И незачем ему было врать, и тем более так быстро менять своё мнение и приходить сюда. Что же такое происходит? — Не могу поверить, — произнёс Касаткин. — Куда хуже? Нет, правда. Я готов мириться с тем, что Люди не меняются, но не понимаю, как можно пасть ещё ниже? Мне надо увидеть собственными глазами. Верить на слово, конечно, можно, однако… Так не придёшь к правильному выводу. Блин, ну и куда мне девать этого?.. Ладно, отправлю туда бездельника. В конце концов, у меня нет времени бегать туда-сюда.       Новое Искреннее понуро молчало и надеялось до последнего, что по телевизору, извечно обманывающему честной Люд, скажут хоть слово про то, как отчаялся Человек. Но ни слова, ни упоминания не следовало за сухой сводкой, в которой не было даже былого лицемерного сожаления. Обществу стало наплевать, что оно неуклонно катится вниз. Где же то редкое милосердие, присущее каждому из нас?..       Кирилл подошёл к тому же краю стола, где лежал пульт от телевизора. Рядом находился стационарный белый телефон. Набрав нужный ему номер, он поднёс трубку к уху и забарабанил пальцами по лакированной поверхности стола. Гудки были непродолжительны, и Касаткин услышал голос тунеядца, сдержанно ответивший простым «алё». — Вот он, наш безработничек, — шутливо приветствовал Ивана он. — Ты же не занят? Не знаешь случайно, что в городе происходит? Если понимаешь, о чём я. — Извини, Кирилл, не совсем, — голос Бессонова звучал так, будто он тщательно выбирает слова. — И нет, ты не прав, у меня тут есть одно дело… Но я постараюсь помочь, если у тебя есть что-то срочное. — Занят он… — с усмешкой произнёс Кирилл Викторович. — Небось, ходишь по городу и не знаешь, чем себя занять. Ладно, скажу конкретно… Ты видел что-нибудь странное на городской реке? — Нет, я давно не бывал у неё. А что такое? — Меня кое-что беспокоит. Я пока не буду говорить, что конкретно, чтобы тебя лишний раз не шокировать. Но я бы хотел тебя попросить глянуть. Это не вздор, всё серьёзно. И я надеюсь, что я ошибаюсь, а Женя, которого ты позавчера приводил, просто ополоумел. — Женя? Ты с ним где-то встретился, или он сам пришёл? — Сам наведался. И с интересными сведениями. Вот я и хочу выяснить, не бредит ли он. Тут твоё любимое Новое Искреннее беспокоится больше всех, не разочаруй его. Ладно, как освободишься, перезвони. — Хорошо. Ничего обещать не буду, но постараюсь. Давай.       Иван сбросил трубку и положил в карман свой мобильник. Странная просьба Касаткина заинтересовала его, но не до такой степени, как ствол боевого пистолета, направленный прямо на него рукой старого приятеля, который в единый миг превратился во врага, да и при том очень опасного. В тихом и запустевшем парке, в котором неприятно находиться и в солнечный день, они сидели на старой, серой от ливней скамейке вдали от популярных для туристов и горожан тропинок. Закончив разговор с другом, Бессонов посмотрел в суровое лицо грозившего ему смертью и нервно улыбнулся. Война ужасна. Она сводит с ума, делает человека агрессивным и жестоким, внушает безнаказанность за свои действия. Этот очередной вернувшийся с войны, — до чего же их много видел Иван в последнее время, будто каждый второй побывал на фронте, — выпытывал у него информацию про другого знакомого Бессонова, с которым они не особо-то и общались, а этот безумец с чего-то решил, что они были друзьями. Что-то между ними приключилось, этот общий знакомый как-то оскорбил ветерана, и теперь этот самый ветеран жаждал возмездия, готовый убить даже того, с кем некогда бывал в ситуациях, требующих большого доверия. Иван не узнавал его, но то была правда. Правда, которой уже не стоило удивляться в современном мире. — Ты же понимаешь, что я тебя не отпущу, пока не узнаю, где он живёт? — спрашивал ветеран. Его бровь то и дело нервно подёргивалась. Дабы припугнуть, он выстрелил мимо Ивана в тот момент, когда тот меньше всего этого ожидал. Бессонов вздрогнул, но не сдвинулся с места. — Ты единственный, кто общался с тем отбросом, поэтому ты не отвертишься. — Да разве общался? Я просто всегда хорошо ко всем относился, только и всего, — ответил Иван, в то время как сердце бешено билось в груди. — Ну какое я могу иметь к нему отношение, Гриш? То, что он не умеет общаться с Людьми, не на моей ответственности. — Тот факт, что Григорий не умеет общаться ещё более, он озвучивать не стал, чтобы не получить пулю в лоб. Бессонов немного знал Артёма, о котором шла речь, и этот зажатый тип, которого буллили в колледже, не мог оскорбить без причины. Так что, более вероятно, Гриша нарвался сам, а теперь страдал от того, что не может совершить месть. А месть обязательна, как же иначе? — Не пудри мне мозги, Иван, — злился всё больше ветеран. — Кто этот твой Касаткин? Что ему было нужно? — Не знаю, я его не понял. Хочет, чтобы я пошёл посмотреть на реку. Как-то это всё подозрительно, да? — А знаешь, это хорошая идея, — оживился Григорий, вставая на ноги. — Как насчёт поплавать на дне? Тогда и не надо будет прятать тело. Пошли. — Тебя посещают такие умные мысли, Гриш, — всё ещё оставаясь под прицелом, продолжал нервно посмеиваться Иван. — Конечно, идём. Я так давно не плавал! Особенно учитывая то, что не умею плавать. — Меньше трёпа! — ударил кулаком в спину Бессонова ветеран, и они отправились к выходу из парка.       Странно, что Григорий решил сменить место будущего захоронения Вани. Если уж он затащил его сюда, он мог расправиться с ним и здесь, тем более, здесь и правда не было ни души, а в городе нет даже малейшей гарантии, что за тобой не следят. Ну что ж, Бессонову уж точно было наплевать, где помереть. Вот только помирать он не собирался и судорожно искал момент, когда можно спастись. Ситуация казалась безвыходной. Вышли из парка. Иван думал, тот уберёт пистолет, но нет! Он прилюдно направлял его в затылок заложнику, и Люди, видя военную форму на Григории, понимали, что с ним ничего нельзя сделать. Взгляды прохожих были равнодушны. Военные становились новой элитой, с которой нельзя спорить, и всё это возвелось в такой абсурд, что Люди больше даже и не думали устраивать бунт. Быть может, будь на месте военного простой гражданский, кто бы да попытался хоть что-то. Но ничего не поделаешь. Проезжающая мимо полиция не предприняла никаких попыток. Глядя на Людей, на то, как они сами позволяли этой реальности быть, Иван не верил своим глазам.       Мир в тот день только начал сходить с ума.       Какой-то хорошо одетый мужчина около пятидесяти лет увидел это. Он осмотрелся по сторонам, поражаясь не меньше Ивана. Видя, что никто не решается помочь, он ввязался сам. — Ну и что натворил этот молодой человек? — задал он вопрос, чтобы прояснить ситуацию. Внешне он был спокоен. — Не твоё дело, проваливай, — ответило неудавшееся пушечное мясо раздражённо. — Вы реально хотите убить его? — вдруг разгорячившись не меньше, схватил за плечо представителя элиты смелый мужчина и закричал на Людей: — Серьёзно, вы просто смотрите и ничего не делаете! Вы свихнулись! Завтра это может быть ваш ребёнок, в конце концов! Или даже сами вы!       Прозвучал выстрел. Мужчина упал замертво с пулей в виске. Иван отшатнулся, не желая верить, что прямо на его глазах произошло убийство. Григорий имел серьёзные намерения, и сомнений не оставалось. А что же Люди?.. Поторопились уйти подальше, чтобы это не затронуло их. Одни ускорили шаг, другие взялись за телефоны, третьи отвернулись в сторону. В обществе был раскол. Они не могли объединиться. Не могли защищаться. И сила была не на их стороне.       Бессонова затрясло, но Григорий не давал овладеть собой и толкал всё дальше. До реки оставалась пара минут ходьбы. Серое небо, унылый город, безнадёжное окружение. Всё это угнетало Ивана, и он больше не мог даже нервно усмехнуться. Разве что нервно пучить глаза от испуга. — Что ж с тобой стало… — тихо говорил он. — Раньше ты был… Или же казался мне хорошим человеком. Ты выручал меня не единожды, чему-то учил… Даже когда я этого не просил. Зря ты это всё. — Времена меняются, Люди тоже, — отвечал тот, сменив тон на рассудительный, сменив гнев на суровую честность. — Быть может, я и сам не хочу этого. Откуда тебе знать? Но ты быстро привыкаешь к насилию и вскоре сам не замечаешь, как очередной человек становится просто куском мяса. В чём виноват тот мужчина? Только в том, что вмешался. А вот ты виноват прямо, Ванечка. Я знаю, что тебе ничего не стоит сказать, как мне найти того утырка, но ты же не хочешь, а потому пострадаешь сам. — Какая же у тебя железная логика, даже спорить бесполезно, — подметил с иронией Иван.       Он начал отходить от шока, как снова его нагнала жестокая реальность. Покинули улицу, вышли на тот самый мост. Бессонов посмотрел на реку и обомлел. Он увидел то, о чём говорил Женя. И тут ему стало ясно, почему Касаткин не стал говорить о том, что его ожидает. Почему он попросил выяснить, правда ли это. Потому что всё казалось ужасным вымыслом. — Не может, ну не может такого быть… — стонал Иван, прислонившись к перилам. Слёзы текли по лицу. Он обессилел и забыл об опасности, которая ему грозила. Он уже не мыслил, не знал, куда себя деть, как выпутаться из передряги и на что же надеяться. Он думал, что понял этот мир, когда этот мир поражал с каждым днём всё больше и больше, но не всегда в положительную сторону. Это был самый ужасный день в его жизни. А стая ворон, налетевшая на один из трупов, так же цинично, как всё остальное на Земле, пожирала мёртвую плоть и не видела в этом ничегошеньки такого. Но ей это было хотя бы простительно. — Хотел посмотреть на реку? — жестоко комментировал Григорий, убрав пистолет и властно схватив Бессонова за воротник куртки. Тот даже не сопротивлялся. — Наслаждайся. Это наша новая реальность. Не веришь? А придётся. Ничего другого не остаётся, как ни крути. Ладно, чёрт с тобой. Я сам найду этого ублюдка, ты оказался бесполезен. Плавать ты не умеешь, водичка холодная… Идеально, неправда ли? Окунёшься в нашу реальность с головой. Больше не сможешь посмеиваться, когда на тебя направляют оружие. Больше вообще ничего не сможешь. Бывай. — Я с ними?.. — под нос пробормотал Бессонов, плохо осознавая происходящее.       С силой толкнув Ивана с моста, Григорий спокойно и с пустотой внутри смотрел на то, как тот падает в реку без какого-либо крика. Потому что кричать было бесполезно. Вода больно ударила по Бессонову, и тот пропал под водой. Уверенный в том, что его ждёт судьба тех, кто сейчас плыл по течению на поверхности, ветеран продолжил путь по мосту, больше не поворачиваясь к реке и невольно наблюдая за прыгающими точно так же вниз самоубийцами.       Приближался вечер. Город был прежним.       Кирилл Касаткин и не заметил, как за окном начало темнеть. В это время года всегда темнело рано. Прошло уже несколько часов после того, как он общался с Бессоновым. Иван не перезванивал. Смутная тревога мешала ему работать. Женя всё ещё спал. Телевизор шумел не теми новостями, которые были ему необходимы. Новое Искреннее не могло успокоиться и ёрзало за спиной. — Чтоб тебя… — ругнулся Кирилл опять же в сторону Нового. — Ну не будь ты таким… А впрочем… Не слушай меня. Я тот ещё идиот. Сейчас позвоню ему. Узнаем, где он запропастился.       Кирилл Викторович снова подошёл к телефону, набрал тот же номер. На том конце не отвечали. Перезвонив три раза, Касаткин бросил это дело. — А вот это уже тревожный звоночек, — после этих слов антропоморфное ещё больше всполошилось. — Да успокойся ты! Ничего с ним не случится. Я так думаю.       В дверь позвонили. Кирилл кинулся к коридору, открыл. На площадке его встретила Елизавета. — Привет, я не помешаю? — спросила она осторожно, держа в руках пакет. — Я принесла всякие вкусности, у меня соседка в магазине работает, завалила меня просрочкой. Будешь? — Конечно, буду, не задавай дурацких вопросов и проходи, — торопливо сказал Кирилл, впустил Суханову и принялся надевать осеннюю бежевую куртку, явно куда-то направившись. — В гостиной спит Женя, проследи за ним. Можешь накормить, когда проснётся. Правда, я ничего не готовил, как обычно… — Что случилось? — заволновалась Лиза. — Нечасто тебя увидишь таким. И что за Женя? — Ты его знаешь, увидишь, поймёшь, — не стал объясняться Кирилл, надевая выглядящие новыми кроссовки. Он не так уж часто выходил из дома. — Я по делу. Не переживай, всё улажу. Я к реке. Ушёл бы раньше, но не мог покинуть Женю, а будить… К чему будить уставшего юношу? Согласна? Будешь лишний раз волноваться — ничем хорошим не закончится. Морщинки быстрее появятся. А ты Ване ещё красивой нужна. — Опять ты… Об этом… — хотела было сделать рассерженный вид и смутиться Лиза, как обычно бывало в такие моменты, но поняла, что сейчас происходит что-то серьёзное, и осеклась. — Надеюсь, всё будет хорошо. Жду тебя. — Не надо надеяться, так и будет, — покидая квартиру, ответил Кирилл и ринулся к лифту.       Вскоре он уже был у реки, но на другом её конце. Совсем стемнело. Выйдя к обстроенному побережью, выложенному новой плиткой, на котором почти что не было народу, он обратил свой взор к реке. Даже в темноте он увидел. Ему стало ясно, что всё, сказанное Невесёлкиным, правда. Он был готов к этому заранее, поэтому не впал ни в панику, ни в ужас. Достаточно быстро принял происходящее. Постояв так некоторое время, он двинулся вдоль берега, испытывая странные ощущения. Долгожданный свежий воздух, которого ему так не хватало, он вдыхал с жадностью и наслаждением. Мозг стал работать заметно лучше только от того, что организм оказался на улице. Стало так хорошо… Вечерний город был красив. Впечатлял сотнями огнями, особой атмосферой. Справа — красивое побережье, освещаемое утыканными по всей его длине фонарями, которые освещали по всему периметру. За побережьем — дорога, бешеный трафик, да столько машин… И высокие здания, в которых живут такие же Люди, как он и они. В знак того, что они такие же, слева вкупе со свежим воздухом до Кирилла доходил трупный запах. Обезличенный город. Люди… Были. Они вели себя так же. Была и весёлая молодёжь, и любовные пары, без стеснения державшиеся за руки, старики и дети, рабочие, возвращающиеся домой. Как же давно Касаткин не выходил из дома. Странное блаженство нашло на него. Он двигался вдоль перил, будучи единственным, кто не убоялся идти вдоль перил. Устало расправив брови, он развёл руки в сторону. — Ну и где же мне тебя искать, Иван? Эта река мне точно ничего не даст. Не кинулся же ты в неё, я прав?       Ответом ему была тишина. В безысходности он продолжил свой путь, больше не зная, что ему делать, но и не желая останавливаться. Иначе бы это означало, что он сдался слишком рано. Мозг твердил, что, возможно, Иван просто был занят, только и всего, а Кирилл на фоне всего просто переволновался. Надо было взять телефон… У него же был не только стационарный, не прошлый век. А какой это век? С чего он взял, что не прошлый и не будущий? Новое постоянно. То, что он осознал этим утром. Привыкли думать, да?.. Привыкли думать, что всё новое — хорошо забытое Новое. А оно постоянно. Оказывается, постоянно. Постоянно же! А не может быть иначе. Впереди так много всего. И всё-всё постоянно. Забавная щедрота. Мы были циничны, остались циничны. Продолжаем быть циничными. А Новое Искреннее там сидит и плачет оттого, что всё идёт не так, как надо бы. А как надо бы? Да откуда же знать. Но не так! Новое Искреннее плачет, волнуется, страдает, еле умещаясь во весь рост в маленькой для неё квартире, потому что её никто не ждёт за её пределами. Разве ж ждут её все эти Люди? Им наплевать. Может, она затаилась в ком-то из них, но как разберёшь, в ком именно? Иван бы обнаружил среди них кого-то такого. Обязательно бы обнаружил, чего никогда не удавалось Кириллу. Для него они все одинаковые. Может, эта девушка, прислонившаяся к фонарю и романтично смотрящая вдаль, и есть та самая, кто таит эту Искренность? Нет. Она смотрит вдаль, куда угодно вдаль, вдаль в длину побережья, вдаль улиц, но не вдаль реки. Или же этот сорокалетний толстяк в очках и с начавшей пожирать его лысиной, который читает газету, интересуясь тем, что происходит в городе? Тоже нет. Он читает газету, внимательно читает, сучёныш, переворачивает одну страницу за другой, заглядывается на страницу с объявлениями, кроссвордом и анекдотами, да на интересной статье, в которой говорится о том, что детсадовцы оделись в военную форму и спели гимн этой грёбаной стране, но он не поднимет головы и не посмотрит на реку, которая уже за весь день так вымотала нервы Касаткину, что она раздражала его, он хотел как можно скорее избавиться от неё, от мыслей о ней, от образа её в его голове, но не мог, ибо он не мог остановиться идти. Или же вот этот искренний? По-настоящему искренний женатый мужчина, который всё-таки подошёл к реке и направил взгляд на… противоположный берег. Конечно. Куда угодно, только не чуть пониже. Касаткин шёл и уже не понимал, зачем он идёт. Он повернулся, оглянулся, отправился домой. С уставшей и пустой головой.       По пути домой он зашёл в магазин. Обычно он заходил в тот, что совсем рядом с его подъездом, покупал, что ему нужно, и возвращался обратно. Потому-то он и не успевал понять, что такое улица, каково дышать по-настоящему свежим воздухом. Да и можно ли назвать свежим тот, что царил в городе? На побережье ещё да, но никак не здесь. Вот и в этот раз он посетил этот же самый продуктовый, набрал пакет и спустя пару минут уже был в своей квартире. — Кирилл, наконец-то ты вернулся, — появилась в коридоре Елизавета и приняла его пакет в свои руки, желая помочь. — Как ты? — Я… Нормально. Иван не пришёл? — с надеждой спросил Касаткин, потянув за собачку на куртке вниз. — Нет, а должен был?.. Погоди, это его ты искал? — быстро поняла Суханова. — Говори, что случилось! — Ровным счётом ничего, мы же не можем ничего доказать или говорить с уверенностью, — спокойно ответил Касаткин, разделся, разулся и отправился прямиком в гостиную. — Никто не звонил? — Никто, — следуя за Кириллом с пакетом в руках и не замечая его, говорила Лиза. — Прошу, не надо мне твоих недомолвок, чтобы не волновать меня, я должна знать, что происходит. — Хорошо, — Кирилл вновь поднял трубку телефона и под гудки обратил внимание, что Невесёлкин начал просыпаться. Долго проспав в не совсем удобной для сна позе, он вялыми движениями поднял голову со стола и, ничего не понимая, уставился на Касаткина с Сухановой. Слипающимися глазами посмотрел на часы на стене и впал в небольшую тревогу, которая возникает, когда засыпаешь не в том месте и не в то время, да ещё и не совсем выспавшимся и отдохнувшим. Между тем, Касаткин продолжал. — Сегодня Женя пришёл и рассказал, как чуть не сошёл с ума от увиденного на городской реке, куда я только что по-быстрому сбегал, — он всё больше нервничал под гудки, казавшиеся бесконечными. — Я попросил Ивана сходить и посмотреть, правда ли то, что она усеяна кучей трупов, или же шиза Жени. Мало ли. Новости молчат, Люди не замечают. После нашего разговора он не отвечает на звонки. В городе происходит что-то странное, конечно, я начну паниковать из-за того, что он не отвечает! Да и покоя не даёт тот факт, что он как-то странно мне отвечал. Сдержанно и тихо. Сказал, что занят, хотя какой из него занятой? Чёрт. Не отвечает…       Лиза, слушавшая Кирилла, уронила пакет, не зная, как и реагировать на это. Новое Искреннее пыталось гладить её по голове, старалось утешить. Невесёлкин поднялся, сказав: — Что-то я у вас задержался… Простите, я ухожу… — Как хочешь, — ответил Касаткин, уткнувшись в телефон. — Я тебе сразу сказал, что ты здесь свободен. Никто не запрещает тебе здесь находиться и проводить время, никто не гонит, но и не держит. Полная свобода. Я очень долго добивался этой свободы. Ты должен радоваться, что у тебя она есть. Что она есть у всех нас. Да отвечай же ты, мать твою! Меня не волнует, убил ли ты там её или ещё что!.. — потеряв самообладание на миг, он продолжил: — Тебе здесь всегда рады, уж поверь. Можешь хоть сутки за столом спать, если он тебе так понравился. Но особо и не наглей. Ну как у себя дома, понял? — Хорошо… — неловко ответил тот. — Значит, Иван… Так же его зовут? Значит, он потерялся. Но я не думаю, что он бы прыгнул туда. Это же всё самоубийцы. Он не похож на него. Скорее всего, телефон на беззвучном, или он его потерял, или что-то ещё. Если будем волноваться, всё равно это ни к чему не приведёт. — А я будто не знаю, — положил трубку Касаткин и посмотрел на Новое Искреннее, обнимающее Елизавету, которая смотрела в пол и молчала. Она старалась вести себя спокойно, а внутри всё кипело. — Я посмотрел на Людей в городе, некое! И знаешь, что? Они не заслуживают тебя! Я бы хотел выгнать тебя отсюда прямо здесь и сейчас, но им не нужна Искренность! Не Новая, не несуществующая Старая! Они её утратили. Утратили безвозвратно. Я не знаю, что должно произойти, чтобы ты воцарилось и танцевало свою пресловутую польку-пого для всей планеты. Они хотят смотреть куда угодно, делать что захотят, но и посмотреть боятся в лицо своим страхам и трусости! Нет признания своей лицемерности, нет добра, а только какой-то след от неё, они предаются похоти и разврату, смотрят поверх, делают вид, что любят, хотя даже не знают, каково это. Ссорятся по мелочам, предаются фантазиям, желают лучшего, так хотят, чтобы их жизнь изменилась к лучшему, но ничего не делают ради этого, вместо осуждения плохого они только за! Ну конечно, зачем нам быть против? Против войны, против государства, против насилия, против рабства, убийств, разврата, ненависти. Так сложно, о да, как же сложно, а послать одного на распятие вот это норм, это мы любим. Какие же они дауны! Я просто не могу! Мне ежедневно пишут тупые клиенты, которые хотят, чтобы я работал за дёшево. Обойдутся! Все хотят выгоды, наживы, денег. А как насчёт того, чтобы просто не пойти на поводу? Не пойти убивать, не одобрять, не верить пропаганде. Посмотри на это! Грёбаный телевизор, там же всё сплошная ложь! И самое противное то, что даже при всём желании ты этого не исправишь! Да где этот Бессонов? Как только заявится, я его…       Прервав речь, Кирилл снова повернулся к телефону и принялся названивать на номер Ивана, не теряя надежду. Тяжкая тишина повисла в комнате. Невесёлкин упёрся руками о стол, не зная, что лично он может сделать в этот момент. Новое Искреннее, которому стало ещё больнее от слов друга, крепче сжимало Елизавету. Суханова слегка удивилась разошедшемуся Касаткину, ибо нечасто он позволял себе такое. Нарастающая тревога и боль от мыслей, что она может потерять самого близкого для себя человека, которому так и не призналась в чувствах, привели к тому, что по щеке прокатилась слеза, которую она не хотела проявлять. Не хотела, чтобы её увидели такой. Взяв пакет, она удалилась в другую комнату, стараясь сохранить рассудок чем-нибудь бытовым. Новое Искреннее осталось обнимать самого себя, не последовав за девушкой. Тишину комнаты нарушали гудки телефона.       Этажи сменялись.