I

      — Лада, — Тихий голос жрицы вывел её из забвения и заставил окинуть взглядом всех собравшихся. — Так что ты сумела узнать о чужаке и том ребёнке?       Лада рвано вздохнула, и сердце её зашлось в непонятном ритме под натиском стольких взглядов, в каждом из которых читалась ненависть вперемешку с желанием и страхом. Лада уверена, она выглядит не лучше, словно затравленная волчица, смотрящая на летящую в неё стрелу, она чувствовала себя предательницей, но не понимала, как может предать чужака, которого почти не знает?       — Дитя… — Она замолчала, перед глазами встало лицо мальчика, его пустые глаза, бледная, испещрённая синими венами кожа и сомкнутые тонкие губы. Он смотрел на них с укором, почти так же, как его… кто? Отец, брат, похититель? Люди не знали, они были напуганы, шептались, называя этих двоих нечистью. Лада была не согласна, человек, выживший в тумане, не мог быть проклят.       — Это его сын.       Произнесла она на выдохе, комната погрузилась в молчание, ещё более гнетущее, чем раньше. Волхв поднял на Ладу напряжённый взгляд.       — Как это возможно? В тумане были ещё люди?       Но Лада лишь покачала головой, перед ней всё ещё стоял образ Новака, выражение его лица, когда он говорил о своём ребёнке. ***       — Это было как один миг. — Говорил, а точнее, шептал он под покровом ночи на пороге дома Венцены. — Я не помню практически ничего, лишь голос, но я не помню, что он твердил мне.       Новак закрыл глаза, на его лице отразилось нечто пугающее, что заставило Ладу невольно сжать в руках ткань платья, словно боль, которую он чувствовал, не удавалось передать через людские слова. Маленький мальчик, уверенно держащийся за сильную руку отца, слушающий его беспрекословно, добровольно отданный туману на растерзание.       — Он рос внутри меня, — Продолжил Новак совсем глухо. — Но речь не только про плоть, он пожирал мою душу, я чувствовал, что умираю, и я не помню, что случилось со мной, но вот…       Он приподнял рубаху оголив живот с огромным уродливым шрамом посередине.       — Я не знаю, кто сделал его, возможно, я сам, но когда я очнулся, всё уже заросло, а Даромил лежал рядом.       Милый дар. ***       — Так он это назвал.       Лада ощутила приступ тошноты, она всё ещё помнила чётко и ясно сказанное Новаком после: «Туман меняет людей, Лада, искажает, уродует их суть, каждого по-своему, но каждый способ ужасен».       Ужасен, так же как и молчаливый, недышащий, вечно хмурый ребёнок, которого боялись даже больше, чем самого Новака, чурались сильнее, чем чудную Ганну или нелюдимую Ладу. Даромил. Новак, кажется, и не скрывал злой шутки, заложенной в этом имени. Ладе сделалось совсем дурно.       — Это чушь! — Зло воскликнул Озар.       — Вовсе нет. — Спокойно ответила жрица, смотрящая на побледневшее лицо Лады, девушка выглядела так, словно увидела саму Мару воочию и так и не смогла выбраться из её объятий.       — Как? — Волот, до этого слившийся с тенью, внезапно отозвался, заставив юную жрицу вздрогнуть.       — Туман. — Еле выдавила она из себя. — Новак сказал, морок коверкает суть живого, уродует её как хочет, наказывает… — Она потупила взор. — Изощрённо.       Вновь наступила звенящая тишина, только теперь в ней смешались страх и недоумение, туман, доселе и без того страшный сон любого, населённый чудищами, теперь стал известен с новой стороны. Ладе вспомнился Милон, его мёртвенно-бледное лицо и белые глаза, чей пустой, как и у мальчика, взгляд заставлял мурашки бежать по телу с невероятной скоростью. К своему стыду Лада признала, что подобная участь — далеко не самое худшее, что может ждать человека по ту сторону завесы. ***       Новак аккуратно заправил выбившуюся тёмную прядку за ухо сына. Даромил лежал на кровати, не двигаясь и не дыша, точно покойник, его глаза были плотно закрыты, но Новак чувствовал — он не спит, попросту не умеет. Сам он не знал, почему взял его с собой, зачем воспитывал, зачем подвергал себя безудержному страху перед тем, что могло убить его во сне хоть сейчас. Наверное, часть его всё-таки была привязана к этому существу, к этому нечто, что испытало его на прочность в своё время, Новак не сломался тогда, пускай и чувствовал себя униженным и больным, но он вынес это бремя и даже смог получить нечто вроде извращённого удовольствия от обучения Даромила. Нечто сродни отцовской гордости поселилось в его сердце, порою даже возникали мысли, что никакое это не проклятие, а дар, дар тумана, принявшего чужака, ставшего частью иного, исковерканного мира за пределами деревни. Новак не знал. Он лишь лёг рядом с сыном и закрыл глаза, отдаваясь сну без сновидений.