Часть 2. Приказ

Лагерь "Вальдфальке" просыпался в предрассветной мгле. Ровно в пять утра железные замки на бараках загремели в унисон, словно адский оркестр. Селестина открыла глаза, на мгновение дезориентированная - перед ней плыли очертания незнакомой комнаты. Медицинский шкаф из темного дуба в углу, запотевшее окно с решеткой, сквозь которое пробивался бледный свет, узкая железная койка, впивающаяся пружинами в бока. Потом сознание вернулось с ледяной ясностью: боль в правом крыле, ноющая, как загноившаяся рана; едкий запах карболки, смешанный с железным привкусом крови; скрип матраса, набитого соломой, которая кололась сквозь тонкую ткань. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. —Подъем, польская мразь! Рявкнул унтер-офицер Ганс, его лицо, красное от утреннего шнапса, исказилось в гримасе. —Встать! Быстро! Селестина инстинктивно рванулась вверх, поврежденное крыло дернулось в спазме, посылая волну боли по спине. Она прикрыла его ладонью, чувствуя под пальцами неровности перебинтованного сустава. — Генерал приказал. Унтер выбросил вперед руку, швырнув серый комок ткани прямо на койку. —С сегодняшнего дня будешь грязную работу делать. Помогать доктору Штраусу. Он оскалил желтые зубы: —Переоденься. Через десять минут доктор ждет в перевязочной. Опоздаешь получишь двадцать палок. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали склянки на полках. Селестина сжала униформу в кулаках - грубая шерсть врезалась в ладони. Она развернула форму - стандартный медицинский халат вермахта с нашивками санитарки, но... с неожиданными изменениями. Кто-то аккуратно прошил прорези для крыльев, края отверстий обработаны, чтобы не терли перья. На изнанке - едва заметные следы утюга, запах стирального порошка с оттенком лаванды. В углу комнаты обнаружилась жестяная миска с застоявшейся водой, плавающие льдинки еще не растаяли. Рядом - кусок серого хозяйственного мыла и жесткое полотенце. — Быстро. Прошептала она себе, пальцы дрожали, расстегивая рваное платье. Холодная вода обожгла кожу. Мыло пенилось плохо, оставляя на теле липкие разводы. Особенно трудно было с крыльями - приходилось изгибаться, чтобы промыть каждое перо, избегая поврежденного участка. Вода окрасилась в мутно-коричневый цвет. Зеркальце над умывальником показало изможденное лицо: впалые щеки, синяки под глазами, губы в трещинах. Но самое страшное - крылья. Правое, когда-то переливавшееся коричневыми и бежевыми оттенками, теперь представляло жалкое зрелище: маховые перья сломаны, покровные - вырваны, остались лишь жалкие торчащие стержни. Раздался резкий стук. — Шнель! раздраженный голос Штайнера прозвучал прямо за дверью. Последняя пуговица халата зацепила оголенный нерв на крыле - Селестина скусила губу до крови, чтобы не вскрикнуть. — Иду! Дверь распахнулась, впуская унтер-офицера Штайнера - коренастого, как бык, с лицом, изъеденным оспой. Его маленькие глазки-щелочки скользнули по ней: — Ну хоть не воняешь, как польская свинья. Он фыркнул, демонстративно почесав пах. — За мной, птичка. Коридор лазарета оказался длинным и мрачным: стены, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, линолеум с вытертыми до дыр полосами, тусклые лампочки под потолком. Из-за дверей доносились: Стоны раненых - низкие, прерывистые, как у затравленных зверей; Звон инструментов - металлический лязг, заставляющий содрогаться; Резкие команды на немецком. Штайнер внезапно остановился у двери с потускневшей табличкой "Перевязочная №3". Его рука, похожая на свиную окороку, впилась ей в плечо: — Слушай внимательно, польская мразь. Дыхание пахло чесноком и дешевым табаком. — Доктор Штраус - наш человек. Один неверный шаг... Он провел пальцем по горлу. — ...и твой генерал не поможет. Селестина не опустила глаз и бвстро кивнула, чувствуя, как перья на спине непроизвольно топорщатся. Штайнер фыркнул и толкнул ее в дверь. Перевязочная встретила шквалом запахов: - Резкий дух хлорки, разъедающей ноздри. - Сладковато-гнилостный аромат гноя. - Медный привкус крови в воздухе. За столом, заваленным бумагами, сидел доктор Штраус седовласый, с очками, сползшими на кончик носа. Он даже не поднял головы: — А, наша новая помощница. Голос сухой, как осенние листья. — Меня зовут Штраус. Для тебя "герр доктор". Будешь делать то, что скажу. Поняла? — Да, Прошептала она. — Громче! Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть склянки. — Jawohl, Herr Doktor! (Да, герр Доктор!) Выкрикнула она по-немецки, вытягиваясь по струнке. Штраус снял очки, протер их платком: —Сначала проверим твои навыки, протянул руку с искусственной царапиной, нанесенной скальпелем. — Бинтуй. Селестина взяла бинт - жесткий, как наждачная бумага. Пальцы дрожали, но движения оставались точными: три года в варшавском госпитале не прошли даром. Она сделала аккуратную повязку, закрепив конец особым узлом, который не развязывался сам. —Неплохо, Пробормотал Штраус, разглядывая работу. —Сегодня будешь ассистировать. Начнем с гангрены. Первый пациент оказался молодым обер-ефрейтором с почерневшей ногой. — Держи его. Штраус достал скальпель с длинным лезвием. — Будет орать. Селестина прижала плечи солдата к столу. — Польская шлю... А-А-АРГХ! Лезвие вонзилось в черную плоть. Гной хлынул фонтаном, брызнув на халат. Комната наполнилась: Визгом, похожим на скрип ржавых петель; Сладковато-тошнотворным запахом; Хлюпающими звуками разрезаемой плоти. Селестина смотрела прямо в глаза солдата, видя, как зрачки расширяются от боли. — "Пусть страдает" Пронеслось в голове, и она невольно сильнее вдавила его в стол. После десятка таких операций Штраус махнул рукой: — Иди, передохни. Через час - ампутация. Коридор лазарета показался оазисом тишины. Селестина прислонилась к стене, чувствуя, как дрожь охватывает все тело. — Нравится работа? Раздался знакомый голос. Она вздрогнула. Перед ней стоял ОН. Элиас фон Рихтгофен. Генерал вермахта. Сокол. Его крылья были сегодня особенно величественны серые перья с черными полосами блестели в тусклом свете. Желтые глаза изучали ее с непроницаемым выражением. —Я... Она попыталась выпрямиться, но ноги подкосились. — Не надо церемоний. Он махнул рукой, перья на крыльях слегка взъерошились. — Я наблюдал. Ты действительно медсестра. — Да. Голос сорвался на шепот. Уголок его рта дрогнул почти улыбка. — С сегодняшнего дня ты будешь ассистировать только Штраусу. Никто другой не имеет права тебя трогать. Он сделал шаг ближе, тень от его крыльев накрыла ее. — Если будут проблемы скажешь мне лично. И развернулся, чтобы уйти. Селестина смотрела пару секунд на спине мужчины, как вдруг. — Почему? Слово вырвалось само. От чего Элиас замер. — Почему вы мне помогаете? Повторила Селестина не дождавшись ответа. Он не обернулся, лишь его крылья слегка дрогнули. - Потому что твои крылья... Они похожи на крылья моей сестры. И растворился в полумраке коридора. Вечером, вернувшись в свою каморку, Селестина увидела на койке: Красное яблоко, такое яркое, что казалось искусственным; Маленькую баночку мази с надписью "Für Federn" (Для перьев); Чистый бинт, сложенный аккуратным квадратиком. Она прижала яблоко к груди, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Впервые за долгие месяцы - не от боли, а от чего-то другого. За окном, на крыше, тень с расправленными крыльями тихо наблюдала, пока она не уснула, сжимая в руке яблочное зернышко как талисман.