Глава 3

День был тяжёлым: жара стояла такая, что бетон казался не свежезалитым, а будто выжженным солнцем. На площадке гудела техника, рабочие спорили с поставщиками, а прораб бегал с папкой, которая грозилась распасться на части. Адель вела себя так, будто всё это было привычным оркестром, где она — дирижёр. Но даже её ровный голос стал чуть резче, когда в очередной раз пришлось повторять: — Нет, если арматура не соответствует, она не принимается. Хоть с песнями, хоть с танцами. Подрядчик сник, а Егор, наблюдавший со стороны, позволил себе тихо заметить: — Думаю, они бы предпочли песни. У танцев тут всё равно ритм сбивается. Адель бросила на него быстрый взгляд: — У вас есть талант превращать технические акты в стендап. — Всего лишь компенсирую ваше умение превращать стендап в технические акты, — невозмутимо ответил он. Она усмехнулась — едва заметно, но всё же.

***

К обеду жара стала невыносимой. Рабочие ушли на перерыв, и тишина на площадке вдруг сделала воздух ещё тяжелее. Тимур исчез — как всегда в самый ответственный момент, скорее всего, гонял за новой партией кабелей. Адель села на ступеньку у вагончика, снимая каску и обмахиваясь папкой с чертежами. Чёлка прилипла к виску, и её раздражало это больше, чем срыв сроков. Егор вышел следом, держа в руках два пластиковых стаканчика с чаем. — Это подкуп? — спросила она, подняв бровь. — Это профилактика, — спокойно ответил он и протянул один стакан. — Ваша строгость требует регулярного охлаждения. — О, вы уже нашли кнопку «охлаждения»? — она взяла стакан, чуть коснувшись его пальцев, и сделала вид, что не заметила этого. — Пока только пробная версия, — ответил он. — Возможно, работает через чай. Она сделала глоток, морщась. Чай был таким, каким он всегда бывает на стройках: тёмный, крепкий и с привкусом металла от кипятильника. — Ужас, — сказала она. — Если это ваша профилактика, я боюсь представить методы лечения. — Обычно они включают честные разговоры и документацию без приписок. — Хуже чая, — отрезала Адель. Они замолчали. Несколько минут они сидели рядом — он, удобно устроившись на ступеньке, она — упрямо выпрямившись, будто даже в отдыхе отказывалась терять контроль. Пауза затянулась, и Егор вдруг спросил: — У вас всегда всё по плану? — Разумеется, — ответила она без раздумий. — Иначе всё рухнет. — А если рухнет план? Адель повернула голову и посмотрела прямо на него. — Тогда я составлю новый. Быстрее, чем кто-то успеет заметить. — И никогда не позволяете себе ошибаться? — Я позволяю. Но только один раз. — Она чуть прищурилась. — А вы? — Я предпочитаю ошибаться тихо, — спокойно ответил он. — Чтобы никто не заметил. Она усмехнулась: — Значит, вы мастер тихих провалов. Впечатляет. — А вы — мастер громких побед. И, подозреваю, ещё более громких провалов. Она резко повернула к нему голову: — У меня нет провалов. Он посмотрел прямо, чуть приподняв уголок губ: — Уже интересно. Именно в этот момент дверь вагончика открылась, и оттуда вышел Тимур с бутербродом в руке. Увидев их сидящими рядом, он остановился, как будто застал сцену из чужого фильма. — О-о, — протянул он. — Кажется, я помешал деловому свиданию. Адель тут же встала. — Тимур, если ты не хочешь остаться без своей логистики, советую менять лексику. — Извините, начальник, — поднял руки Тимур. — Я просто пошёл за хлебом насущным, а тут… химия на ступеньках. Егор не отреагировал, только сделал глоток чая и спокойно заметил: — Ты ошибся, Тимур. Это не химия. Это физика. Трение двух твёрдых тел. Адель чуть не поперхнулась чаем. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — кивнул он. — Закон Ньютона в действии: каждое действие рождает противодействие. — Тогда берегитесь, — сказала она холодно, но с искрой в глазах. — Моё противодействие обычно болезненное. — Зато честное, — ответил он. — В отличие от чая.

***

Дождь начался неожиданно. Ещё час назад площадка дышала пылью и жаром, а теперь небо перевернулось и лило так, будто пыталось смыть бетон вместе с людьми. Рабочие поспешно прятались под навесами, техника остановилась, а глина под ногами быстро превратилась в кашу. Адель стояла у временного моста, проверяя журнал испытаний, и раздражённо поправляла капюшон. Она ненавидела дожди на стройке: грязь мешала работе, цифры в таблицах сразу начинали плясать в голове, а настроение — портиться. Егор подошёл с другой стороны, будто дождь был для него обычным обстоятельством, с которым спорить бессмысленно. — Прекрасная погода, — сказал он, слегка щурясь. Голос у него был ровный, почти ироничный. — Для грибов — возможно, — отрезала Адель, и в её голосе прозвучала явная досада. — Для графика — катастрофа. — Грибы хотя бы растут в тишине, — заметил он, глядя на поток воды. — А у нас даже дождь превращается в переговоры. Адель фыркнула. Её раздражение было сильнее, чем обычно, но она не хотела давать ему лишнего удовольствия. — Вы пытаетесь шутить, чтобы казаться менее опасным? — Я никогда не кажусь, — ответил он спокойно. — Опасность лучше чувствуется без лишних слов. Она посмотрела на него, прищурив глаза, и впервые за день позволила себе короткую улыбку. — Машина у вас далеко? — спросил он нарочно буднично, словно ему было всё равно. — На стоянке, — ответила она, откидывая мокрую прядь с лица. — Но туда лучше плыть. — Тогда предлагаю короткий вариант, — сказал он. — У меня ближе. — Я умею ходить сама, — её голос был резким, но он уловил в нём тень сомнения. — Я не сомневался, — усмехнулся он. — Но ваши сапоги могут сдаться раньше. Она посмотрела вниз и поняла, что действительно — глина тянет подошвы, оставляя тяжёлые следы. — Ладно, — вздохнула она. — Но учтите: если вы начнёте лекцию о женской слабости, я вас утоплю в этой луже. — Договорились, — ответил он с той самой лёгкой улыбкой, которая выглядела как игра, но чувствовалась как вызов.

***

В машине воздух пах дождём и влажной тканью. Дворники мерно скребли по стеклу, и это было единственным звуком, кроме их дыхания. Адель села, аккуратно отряхнув руки о платок, и положила папку с документами на колени, будто даже здесь отказывалась расслабиться. — Вы всегда возите с собой всё это? — спросил Егор, кивая на папку. Его голос звучал лениво, но глаза внимательно следили за ней. — Это моя страховка, — ответила она сухо. — Документы не подведут, в отличие от людей. — Интересный взгляд, — он чуть наклонился вперёд. — И сколько людей у вас уже подвело? Она резко повернула к нему голову. В её глазах мелькнула тень — не злости, а осторожности. — Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Он принял этот удар спокойно, как всегда. Но внутри почувствовал: она показала часть настоящей себя. Маленькую, но настоящую. — А у вас? — бросила она в ответ, будто желая вернуть равновесие. — У меня? — он усмехнулся. — Я обычно даю людям шанс. Два. Иногда три. А потом списываю, как плохой бетон. Она неожиданно рассмеялась. Смех вышел звонким, почти лёгким, и в узком пространстве машины прозвучал так близко, что он на секунду замолчал. — Знаете, — сказала она, переводя дыхание, — может, мы и правда похожи. Я ломаю сроки и людей, вы списываете бетон. Отличная пара. Он посмотрел на неё внимательнее. — Пара — это громко сказано. — Тогда дуэт, — парировала она. — Дуэт строгого контроля и усталого спокойствия. — Усталого? — его брови чуть поднялись. — Конечно, — сказала она, прикусив губу. — У вас даже улыбка уставшая. Он усмехнулся, но не стал спорить.

***

Когда машина остановилась у офиса, они оба задержались на секунду. Дождь всё ещё лил, дворники продолжали скрести по стеклу. — Спасибо за доставку, — сказала она формально, уже берясь за ручку двери. — Всегда пожалуйста, — ответил он. — Даже без сопроводительных актов. Она повернулась к нему, прищурилась и сказала с холодной игрой в голосе: — Но акт всё равно составлю. Он улыбнулся. — Тогда я подпишу. И эта простая фраза прозвучала так, будто они заключили контракт, который никто из них не собирался нарушать.

***

Вечером, когда работа закончилась, Адель снова задержалась. Она сидела над таблицами, когда услышала, как за спиной закрывается дверь. Егор снова был последним. — Я начинаю подозревать, что вы не умеете уходить вовремя, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Я начинаю подозревать, что вы тоже, — спокойно ответил он. — Может, это уже привычка. — Или болезнь. — Тогда будем лечиться чаем, — усмехнулся он. Она подняла глаза. — Если вы снова принесёте этот ужас, я начну подозревать вас в саботаже. — Хорошо, — он кивнул. — Тогда я принесу кофе. Но предупреждаю: на стройке кофе — это роскошь. — Я умею ценить роскошь, — сказала она. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла официальная дистанция, и сказал тихо: — Это я уже понял. Она отвернулась к экрану, будто проверяя цифры, но улыбка на секунду выдала её больше, чем любые слова.