Часть 1

— Отец? Отец, я дома. — нехотя позвал Майкл, входя в неосвещенный дом, а его голос эхом отразился от пустых коридоров, чьи знакомые силуэты уже давно оказались укрыты вечерними тенями.  Ответа на его вялый оклик не последовало, только тишина, и мужчина вздохнул, бесцеремонно бросая свои ключи на гладкую кухонную столешницу, пока его уставшие фиолетовые глаза сканировали на удивление пустое пространство его дома.  Знакомый силуэт Уильяма нигде не получилось заприметить. Не особо удивительно, подумал он. Его отец не был таким уж разговорчивым даже до того как оказался на попечении Майкла и его это вполне устраивало. Сам Майк в свою очередь тоже не горел желанием общаться с человеком, который крайне настойчиво разрушал его жизнь. Не после… после всего, что его отец сделал и с ним самим, и с столькими другими людьми.  Быстро ополоснув руки (чисто из-за силы привычки нежели реальной нужды, ведь в конце концов больше он не мог подхватить никаких болезней) и взяв на своём пути из комнаты тарелку с хлопьями, Майкл осторожно пошел вглубь мертвенно тихого дома, а его фиолетовые глаза излучали мягкое мерцание в темноте коридоров. Что ж, быть наполовину роботом хотя бы иногда имело свои плюсы, подумал Майкл, и остатки его губ дрогнули вверх в горькой улыбке. Никаких больше спотыканий на ровном месте, или попыток вслепую ухватиться за ближайшие стены — теперь у него был встроенный фонарь, куда бы он ни пошел. Конечно, это всё ещё не могло заставить его ощущать меньше горечи от его затруднительно положения. Как раз наоборот. Ещё один непрошеный подарок, за который ему стоит поблагодарить его отца.  Кстати о Уильяме, он надеялся, что его отец опять бродил по маленькому заднему дворику, как у него уже вошло в привычку за последние пару недель его нахождения здесь, в попытках переступить границу частной территории Майка, однако невидимые цепи, приковывающие его к дому, не позволяли ему это сделать. Это, или же если он оставался у себя в комнате, уныло уставившись на голые стены вокруг в мрачной тишине, как он уже зачастил в последнее время, с того момента как судьбы вышвырнула его виноватую задницу на крыльцо Майкла. Это бы хотя бы дало Майку немного времени побыть наедине и отдохнуть, может даже подарило бы ему возможность включить телевизор чтобы глянуть, наткнется ли он на какие-то занятные мыльные оперы, перед тем как ему опять прийдется иметь дело со своим папашей-серийным-убийцей. Иногда он задавался вопросом, почему он вообще согласился забрать его под своё метафорическое крыло. Возможно, врожденное чувство долга. Эта раздражающая черта как чума преследует его всю его жизнь. Или, может, что-то ещё. Что-то, с чем Майкл ещё не был готов встретиться лицом к лицу.  Однако, его взгляд упал на одинокую фигуру, когда он наконец добрался до темной и едва освещенной гостиной, и Майкл силой заставил себя сдержать вздох, уже ощущая траур по потере этого спокойного вечера. Но опять же, чего ещё он ожидал? Конечно же Уильям выберет именно это место, чтобы хандрить в нём целый день. В конце концов зачем тратить впустую такой шанс пораздражать своего работающего в поте лица сына, заняв его любимое место, не так ли? Ну, без разницы, подумал он. Он всё равно мало что сейчас способен ему противопоставить, а если он в самом деле решит катить бочку на Майкла за попытку сесть и посмотреть какое-то отупляющее шоу по телевизору, то он может поцеловать его сгнившую фиолетовую задницу.  Беззвучно пройдя мимо дивана и поля зрения Уильяма в сторону телевизора, он уже приготовил себя к шквалу оскорблений, которые на него неминуемо обрушатся. Чистейшей ненависти и презрению. Желанию увидеть его мучительную гибель, выраженному настолько болезненными словами, насколько это было возможно, специально подобранными, чтобы забраться ему под кожу и навсегда остаться там, внутри, впиваясь в его отсутствующее сердце. Но он уже привык к этому. Видел оскорбления тем, чем они и являлись в реальности: отчаянной попыткой Уильяма вернуть почву под ногами и снова ощутить себя собой. Не чувствовать себя настолько же слабым, жалким и беззащитным, каким он сейчас был.  Но он не дождется подтверждения всего этого от Майка, это он знал точно. Слова отца давно стали для Майкла тем, что можно пропустить мимо ушей. Во всяком случае так он предпочитал убеждать самого себя.  Но никаких оскорблений так и не последовало.  Сначала он даже этого не заметил, испытывая облечение от мысли, что, может быть, он сумеет прожить хотя бы один вечер без извергающейся в него ненависти. Он не мог вспомнить последнего раза, когда он наслаждался сериалом в умиротворенной тишине. Однако, он правда подумал, что это странно, что Уильям едва ли вообще отреагировал на его появление, как будто не услышал или не увидел его вовсе. Обычно к этому моменту он бы уже начал свою ежедневную порцию оскорблений в адрес новоприбывшего сына, с сочащимся из слов ядом и пялясь на него холодными, горящими ненавистью серыми глазами из-под густых смоляных волос.  В общем-то именно так протекала их рутина с того момента как Кэссиди вышвырнула его жалкую, пропитанную кровью тушку в руки Майкла, коротко осведомив его, что она удовлетворена своей местью и наконец отправится в загробный мир, оставляя Майка загребать за ней дерьмо. Как всегда. О, если бы он только мог бросить всё и присоединиться к ней и остальным на небесах… Никакой больше боли, никаких страданий. Никаких болезненных воспоминаний… Тем не менее Уильям явно был совершенно не в восторге от перспективы остаться у кого-то в долгу. Особенно, когда это был его сын, который приложил столько усилий чтобы сорвать его планы и был частично ответственен за то, что его вообще затащили в ад на сорок лет. Даже если он полностью, абсолютно заслуживал этого. И необходимость провести несколько последних недель в компании Майка вообще не снизила градус его злости, так зачем же изменять своим привычкам сейчас?  Что-то было очень не в порядке. Уильям был слишком тихим, слишком неподвижным, и инстинкты Майкла кричали ему, что что-то не так, что-то неправильно, что что-то ужасное случилось, пока он отсутствовал.  Пластиковая миска выпала из его рук, с гулким стуком приземляясь на деревянный пол, а хлопья разлетелись по всему новенькому ковру, но он даже не заметил этого, вместо этого поспешив к своему отцу с широкими от тревоги и волнения глазами.  — Отец?  Только сейчас он заметил дрожь, бьющую чужое тело, как напряжение застыло в каждой клеточке его естества, пока он весь сжался в комок в том месте, где он сидел, прижавшись спиной к одиноко стоящему креслу, а быстрые, неглубокие вдохи вырывались из его груди, очевидно вне всякого его контроля.  Да, что-то в самом деле было не так… И к сожалению Майкл отлично знал, что именно.  — Отец? — позвал он вновь, голосом, едва ли более громким чем мягкий, тихий шепот, пока он настороженно приближался к испуганному мужчине и медленно опускался перед ним на одно колено, а его глаза сузились из-за всё возрастающего беспокойства от плачевной и очень тревожной картины перед ним.  Отсутствующее сердце Майкла сжалось от скулежа, вызванного его голосом.  — Отец, это я, Майкл.  Уильям покачал головой, и ему показался один серый глаз, переполненный до краёв непролитыми слезами и неконтролируемым, чистейшим ужасом, который уставился на него из-под густых прядей растрепанных черных волос, пока из горла мужчины вырвался еще один тихий всхлип.  — М-Майк… — выдавил он из себя слабым, дрожащим голосом, в котором больше не осталось никакой уверенности или высокомерия. Даже меньше, чем тень того, каким он бы раньше. Он начал дрожать еще сильнее и у Майкла перехватило дыхание от ощущения чужого стресса, видя как его отец сжался в комок еще плотнее, а его дрожащие пальцы беспощадно впились в его же предплечья. — Майк… — пот блестел на его лбу и он сдержался от желания протянуть руку, чтобы проверить не поднялась ли у него температура, издав тихий шикающий звук, когда он понял, что Уильям запаниковал только сильнее. — Майкл… — Шшш, всё в порядке, отец. — прошептал Майкл, очень осторожно пододвигаясь к своему встревоженному родителю, заставляя себя двигаться медленно и всегда оставаться в чужом поле зрения. — Я рядом. — его голос стал ниже, наполнившись эмоциями, смешанными чувствами, борющимися в его груди, пока его волнение нарастало в геометрической прогрессии, и он и сам уже с трудом заставлял свой голос не дрожать и оставаться спокойным. Ради них обоих. — Я рядом.  Аккуратно протянув вперед руку, кончиками пальцев остановившись в паре миллиметров от руки Уильяма, Майкл вздрогнул, когда его отец практически мгновенно ухватился за протянутую ему руку, крепко сжимая собственную вокруг его запястья в неконтролируемом ужасе, как будто от этого зависела его жизнь. Как будто он бы утонул без этого. Напевая себе под нос успокаивающую мелодию, Майкл подобрался еще немного ближе, до тех пор пока он не стоял на коленях прямо напротив старого кресла, внимательно наблюдая за своим отцом, и готовый отодвинуться обратно при первом же признаке дискомфорта с его стороны.   Последнее, чего ему бы хотелось, так это заставить Уильяма ощутить себя еще более загнанным в угол, чем уже.  — Всё будет хорошо.  Он не знал как долго сидел вот так, шепча успокаивающие слова до тех пор пока гипервентиляция Уильяма наконец начала спадать, а хватка его пальцев на предложенном ему запястье перестала быть такой железной, когда паническая атака постепенно стала отпускать его отца. Немного сдвинувшись из того положения, в котором он стоял на колене, Майкл помогал процессу на протяжении всего времени, мягко потирая большим пальцем тыльную сторону чужой ладони круговыми движениями и периодически проходясь по острым костяшкам, пока его обеспокоенные фиолетовые глаза намертво приклеились к той небольшой части чужого лица, что он мог видеть.  — Хочешь пить? — мягко спросил он и кивнул сам себе, когда Уильям быстро покачал головой, а его пальцы с новой силой сжались на руках Майкла. — Хорошо… Ты не против, если я тебя подниму?  После того как его отец медленно, нерешительно и едва заметно кивнул, Майкл осторожно наклонился и обвил руки вокруг его тела, мягко потянув в свои теплые объятия, но при этом дав шанс в случае чего отступить, если он резко поменяет решение, однако его несуществующее сердце сжалось от фантомной боли и тоски в груди, когда вместо этого Уильям практически лихорадочно прижался к нему в отчаянном поиске тепла и комфорта, и его дрожь стала намного заметнее теперь, когда Майк держал его вот так. Шепча ему сочувствующие слова поддержки, Майкл сам медленно опустился в теперь уже пустое кресло, прижимая дрожащую фигуру еще ближе в защитном успокаивающем жесте, специально делая глубокие, медленные и ровные вдохи, позволяя Уильяму подсознательно копировать его ритм чтобы наконец взять под контроль дыхание, а его практически болезненной хватке на плечах Майка расслабляться по мере того как он начал успокаиваться.  Засомневавшись на считанную долю секунды, рука Майкла осторожно легла на спину его отца, немного растопыренными пальцами водя вверх-вниз по позвоночнику в умиротворяющий манере, и с его губ сорвался тихий шикающий звук, когда Уильям содрогнулся от неожиданного прикосновения, а из его горла вырвался еще один едва слышный встревоженный хрип.  — Тшш, отец. — прошептал Майк и чуть усилил хватку на тонком теле, надежно прижатом к нему в объятиях, легонько дотронувшись своими губами к чужому лбу в успокаивающем поцелуе. — Всё в порядке. Ты в безопасности. Я никому не позволю тебе навредить. Больше нет.  Кэссиди уже ушла, завершив свою месть, но оставленный ею ущерб оказался колоссальным. Как он мог оставаться таким слепым всё это время? Как он мог упустить очевидные знаки? Особенно когда он знал лучше кого бы то ни было, что такие психологические травмы могут сделать с психикой человека, любого человека? До такой степени, что он был не в состоянии увидеть за оскорблениями и дешевой бравадой большее, как боль гноилась под самой поверхностью?  Уильям вздрогнул в его хватке, вырывая Майкла из его размышлений и привлекая его внимание обратно к дрожащему телу на его руках, и из его груди вырвалось очередное успокаивающее напевание, пока он нахмурил остатки его бровей в озадаченности и чуть ослабил хватку, когда тот предпринял попытку отодвинуться в сторону.  — Отец? — В г-груди… больно. — произнес Уильям на выдохе, и Майкл вздохнул, совершенно не удивленный этим откровением, только аккуратно изменил положение рук, убирая этим давление с груди.  — Так лучше? Чувствуешь тошноту? — спросил он, и снова мягко вздохнул, когда ощутил небольшой кивок в области своего плеча, а руки Уильяма с усилием сжались в тех местах, где они цеплялись за плечи своего старшего сына, впиваясь ногтями в складки помятой футболки Майка. Значит, эта паническая атака была особенно сильной. Как долго его отец пытался скрывать это состояние от него? — Хорошо. Я сейчас наклонюсь вперед, ладно? — его отец вздрогнул всем телом в его руках, издав тихий звук чистейшего ужаса, и Майкл поспешил снова мягко шикнуть на него, прижимая его ближе в защитном жесте. — Шшш, я тебя не оставлю, обещаю. Но мне нужно, чтобы ты за меня держался, хорошо? Я обещаю, что не отпущу тебя. Мне просто нужно подобрать вон ту миску, только и всего. Просто держись. На счет три. Один… два… три! Хватка Уильяма ожесточилась, когда Майкл резко наклонился вперед и вытянул вперед руку чтобы схватить пластиковую миску, которую он бесцеремонно выбросил до этого в спешке подходя к отцу, подбирая её одним плавным движением и аккуратно передав её дрожащему мужчине у себя на руках, пробормоча несколько мягких подбадривающих слов.  — Так то лучше.  Казалось, что они просидели вот так часы напролет, пока Майкл продолжал шептать успокаивающие слова и не останавливаясь в своей бережной поддержке по мере того как его отец медленно успокаивался, а его фиолетовые глаза мерно горели в всё больше пробирающихся в комнату сумерках, усиливая мрачную атмосферу.  Уильям тоже держал его вот так, Майк помнил это. Периодически. Когда Майкл ещё был маленьким мальчиком, отчаянно желающим влиться в коллектив и каждый раз с треском проваливаясь в этой задаче, ведь его акцент и внешний вид слишком сильно выделялись на фоне остальных детей в Харрикейне. Никто не помогал ему, когда он ошибался. Ни его бабушка с дедушкой в Англии, ни родственники со стороны матери, ни даже сама его мать, которая хоть и была мягкой, доброй и любящей, но у неё далеко не всегда было на него время. Но его отец всегда был рядом. Даже если неохотно. Всегда был рядом, когда он оступался. Всегда был рядом, когда Майклу это было нужно. Старался быть самым лучшим отцом, каким только мог, даже будучи ужасно неуклюжим в этом.  Даже после смерти Эвана.  Майкл поддался своему гневу и уже бросил Уильяма однажды, когда Кэссиди затащила его в ад. Поддался скорби и чувству предательства, осознав, что всё, что случилось с его семьей, всё, от чего страдал он сам, от чего страдало столько невинных детей, всё было из-за ошибок и страхов его отца. Позволил себе оказаться поглощенным праведной ненавистью. Но больше он не собирался идти на поводу этих эмоций. Он устал злиться.  Всё, чего он хотел сейчас, так это вернуть себе остатки своей семьи.  — Как долго у тебя происходят эти панические атаки, отец? — спросил он спустя время, когда дыхание Уильяма наконец замедлилось достаточно, чтобы быть похожим на нормальный ритм, а его пальцы перестали так болезненно впиваться в плечи Майкла. Майк обязан был знать, когда всё это началось. Обязан был знать, что вообще стриггерило это состояние изначально. Он обязан был знать как оказать помощь своему отцу, как бы неохотно тот ни относился к её принятию.  Уильям перевел взгляд в сторону. Взгляд самого Майкла ожесточился, всего лишь немного, а остатки его губ сжались в тонкую полоску, пока его глаза вспыхнули предупреждающим фиолетовым свечением.  — Отец.  — Уже какое-то время. — произнес Уильям, силясь проглотить внезапно возникший ком в горле и отказываясь встретиться взглядом с Майком, не в состоянии вынести осуждение и жалость, которые неминуемо там увидит. — С того самого момента как меня выпустили из того… того проклятого места.  Это многое объясняет. Майкл сдержал тяжелый вздох, пальцами растирая уже начавшие неприятно ныть виски, ощущая приближение мигрени, и всё его лицо исказилось от усталости.  — И ты не подумал сказать мне? — он постарался как мог не проявить раздражения в своем голосе, но очевидно был не особо успешен в этом, потому что Уильям мгновенно ощетинился у него на руках, наконец повернувшись к нему лицом чтобы впериться в него своим холодным взглядом серых глаз, блестящих в лунном свете как маленькие самоцветы.  — Я думал, что справлюсь и сам! — рявкнул он в ответ, а его глаза секундно вспыхнули ярким и злобным фиолетовым цветом, прежде чем вернуться к своему обычному блеклому оттенку, и тут же вздрогнул от собственного повышенного голоса, покрепче вцепившись в предложенную ему миску, очевидно всё еще справляясь с остатками тошноты. — Мне не нужна твоя помощь.  Судя по его нынешнему состоянию, ага, конечно. Майкл вполне уверенно может назвать это чушью собачьей.  Подавляя колоссальное желание закатить глаза, Майкл бросил на отца острый взгляд, облокачиваясь назад в кресле и скрещивая руки на груди.  — Ты должен говорить мне о таких вещах, отец. — сказал он твердо. Он старательно проигнорировал как Уильям раздраженно фыркнул. — Ты просто не можешь держать настолько важные вещи только при себе. Уж поверь мне, когда я говорю, что это не пройдет просто потому что ты пытаешься это игнорировать или прогнать это состояние силой воли. Нравится тебе это или нет, но тебе нужна помощь. Иначе всё станет только хуже.  — Мне не нужно чтобы ты со мной нянчился. — прошипел Уильям и уже знакомый яд начал возвращаться в его голос, когда он насильно вырвался из хватки своего сына, неуверенно пошатываясь пока поднялся на ноги и решительно направившись через всю комнату к открытому дверному проему, жутко шатаясь в процессе от не прошедшей дезориентации в пространстве. Майкл сдержался перед сильным желанием встать и последовать за ним чтобы убедиться, что он не упадет. Но эффект от падения явно проучит его лучше, чем Майк когда-либо смог бы. — Я в порядке.  — Нет, это не так. — настоял Майкл голосом, намного более резким чем он изначально планировал, и его взгляд тоже блеснул ярко-фиолетовым, соперничая с пурпурным мерцанием глаз его отца. Он и так уже устал за весь этот день. А это непрекращающееся упрямство Уильяма вообще не помогало делу. — А тебе не помешает принимать помощь, когда тебе её предлагают. Ты же не хочешь снова оказаться в аду, не так ли?  Он пожалел об этих словах почти сразу же как только они сорвались с его губ.  Уильям примерз к полу в том месте где стоял, его глаза неуловимо расширились, а дыхание замерло в его груди, руки мертвой хваткой вцепились в миску до побеления костяшек. Беззвучно проклиная себя за глупость Майкл мгновенно подскочил на ноги и рванул через всю комнату, едва успев схватить своего отца до того как тот рухнул на холодный пол, вместо этого осторожно направив его на ближайший диван, медленно опуская его туда, пока дыхание Уильяма опять вырвалось из-под его контроля.  Иисусе, отец, подумал он про себя, пока тревога и раздражение бушевали внутри него, оседая чем-то неприятно холодным в его животе. Как долго ты вообще прятал этот страх от меня?  Какая-то часть его сознания ощущала себя ответственной за то, что, как оказалось, его отец не доверял ему достаточно, не ощущал себя достаточно комфортно, чтобы поделиться с ним такой информацией, но эта мысль промелькнула всего на секунду, а в следующую Майкл уже насильно затолкал её куда подальше. Отсутствие доверия между ними не было последствием его действий. Это он знал наверняка. Даже больше, вина за это полностью лежала на его отце, как и почти всё остальное, что пошло наперекосяк между ними. Но тем не менее кто-то обязан был повести себя ответственно в этой ситуации. Кто-то должен был отставить в сторону прошлые обиды, чтобы двигаться вперед и вести себя как взрослый. И если его отец не собирался это делать, то эта роль выпадала Майклу и именно он должен был сделать первые шаги к исцелению. Опять.  Майк сдержал тяжелый вздох.  — Как часто у тебя происходят эти панические атаки, отец?  Уильям не ответил, не сразу, и Майкл вперил в него резкий взгляд, сузив глаза.  — Отец, это серьезно.  Уильям отвернулся, опуская взгляд на свои сжатые руки, медленно сгибая и разгибая пальцы, и выглядя так, словно он отчаянно хочет оказаться где-угодно ещё кроме этого места, страдая от этого неловкого разговора, пытаясь собраться с духом для ответа и каким-то образом выглядя из-за этого ещё меньше и хрупче, чем до этого.  Отсутствующее сердце Майкла сжалось от этой жалостливой картины.   — Каждые две недели. — признался он наконец, прочистив горло и упорно избегая взгляда своего сына, а его голос звучал грубо и напряженно. — Но в последнее время они участились и стали сильнее.  Дерьмо.  — И что их обычно вызывает? — поинтересовался он осторожно мягким голосом, лишенным любых, даже малейших намеков на раздражение или встревоженность, что были в нём прежде, стараясь как можно усерднее чтобы его отец не почувствовал ещё более ощутимо, что на него давят ради ответа.  Уильям качнул головой пока его взгляд перекочевал на деревянные половицы внизу, чтобы Майкл не увидел как к нему вернулось загнанное выражение, непроизвольно заламывая руки в очевидном дискомфорте.  — Детский смех. — в конце концов выговорил он едва слышно. — Звонок телефона, громкие стуки, которые я не могу мгновенно объяснить для себя, захлопывающиеся двери… Запах гнилой пиццы.  Майкл понимающе тихо хмыкнул с задумчивостью во взгляде.  — Звучит знакомо. — пробормотал он сам себе и Уильям бросил на него резкий взгляд, пройдясь им по лицу сына в немом вопросе. Майк увел собственный взгляд от отцовского, быстро меняя тему до того как его успели бы спросить, что он вообще имел ввиду. — И что вызвало это в этот раз?  Снова отвернувшись, Уильям тяжело вздохнул сквозь побелевшие губы, тяжело проведя рукой по лицу уставшим и очень напряженным жестом.  — Смех. — выдавил он, и его взгляд переполз на открытое окно, из которого яркий лунный свет продирался в едва освещенную гостиную сквозь плохо зашторенные занавески. — Услышал… маленькую девочку. Через окно.  Печальное выражение промелькнуло на лице Майкла.  Ну конечно.  — И это напомнило тебе о… ней… не так ли? — мягко спросил он, и Уильям содрогнулся, плотно обвив себя собственными руками на груди, как будто обнимая самого себя пока он сидел на мягкой поверхности дивана, и это загнанное выражение снова вернулось в его серые глаза. — Кэссиди? — у девчонки в самом деле была дурная привычка смеяться при любой возможности, Майк и сам знал про это не понаслышке. Слишком многие из его собственных кошмаров включали в себя этот жизнерадостный, граничащий с дьявольским хохот, что эхом отражался в темных коридорах и за которым сразу же следовал старый золотой медведь. Вполне логично, что смех напомнил Уильяму о ней и пробудил в нём его рефлексы бей-или-беги. В конце концов он провел больше сорока лет, страдая из-за неё. Измученный. Травмированный. Униженный. Осмеянный. Заклейменный.  Как бы сильно он этого ни заслужил, но Майк не мог не ощущать перед ним сожаления. Кэссиди безоговорочно переступила черту во время своего возмездия, и наказание, которое было справедливым сначала, в итоге очень быстро превратилось в бессмысленную, садистскую жестокость. На которую, как он считал прежде, семилетний ребенок вообще не может быть способен.  — Я не хочу говорить о ней. — сказал Уильям совсем слабым голосом, с усилием сглотнув слюну. — Пожалуйста… Я просто… не хочу…  — Хорошо. — успокаивающе прошептал Майкл как только его отец опять начал дрожать, и сжал руки перед собой, когда он наклонился вперед, упираясь локтями в свои колени, а его фиолетовые глаза ни на секунду не сдвинулись с чужой фигуры.  — Мы не будем о ней говорить. — как минимум до тех пор пока оба не будут к этому готовы.  Тяжко вздохнув, он медленно поднялся на ноги, и из его рта невольно вырвался тихий стон, когда он выпрямился во весь рост и металлические части его тела неприятно щелкнули, перед тем как он снова обернулся к своему отцу, немного нахмурившись. Уильям не смотрел на него, даже не сдвинулся со своего места на диване, его лицо было скрыто тенями, что уже давно наполнили небольшую гостиную. Но даже не видя его выражение лица Майкл мог догадаться, о чём тот вероятнее всего думал. В какое мрачное место его сознание сейчас наверняка переносило его.  — Я закрою окно перед уходом в следующий раз. — тихо пообещал он, а его фиолетовые глаза мягко замерзали. — Я не буду приносить домой пиццу. — не то чтобы он вообще планировал это делать в принципе. Он и сам был не в состоянии выносить этот сальной запах пиццы без скатывания в отчаяние, но он надеялся, что лишнее подтверждение чуть расслабит его отца. — Я отключу домашний телефон и поставлю собственный на беззвучный режим. Ещё я уверен, что у меня где-то остались таблетки, которые я принимал пока сам справлялся с похожей… проблемой. Но учти, что я буду строго следить, сколько ты принимаешь. Без обид, но учитывая в каком ты сейчас состоянии я не могу доверить тебе ответственность следить за этим.  Когда чужая рука резко дёрнулась вперед и схватилась за его запястье до того как он успел обернутся, Майкл опешил, остановившись как вкопанный. Снова повернулся в сторону своего отца, и удивился ещё больше, увидев, как тот выпрямился в своём сидячем положении, смотря прямо на него.  Что-то промелькнуло на лице Уильяма в этот момент. Что-то болезненное, что-то скорбное. Что-то, что странно напоминало благодарность, хотя Майкл уже не был в состоянии вспомнить последний раз, когда его отец был благодарен за что-угодно, а это выражение промелькнуло всего на долю секунды, исчезнув так же быстро как появилось.  Как будто запоздало осознав, что он сделал, Уильям быстро отпустил его, тяжело сглотнув.  — Спасибо… Майкл. — выдавил он наконец приглушенно, и наверное впервые за все эти недели, что они провели вместе, Майк не обнаружил в его голосе лжи или даже малейшего намека на ненависть или отвращение. — За всё.  Небольшая, едва заметная улыбка тронула уголки губ Майкла.  — Всегда пожалуйста, отец.