Глава 1. Слёзы в спальне

────────────

      Чернильная капля легла на бумагу, растекаясь жирной кляксой долга. Безликий контракт. Холодное перо в дрожащей руке. Отец продал дочь — её — как партию товара, списав собственные грехи. Мэри поставила росчерк, не видя лица человека, чьей фамилией теперь отмечена. Покорность? Нет. Оцепенение загнанного зверя, нащупывающего дно пропасти.       Особняк. Машина оставила её у чужого порога во второй половине дня. Дом-гигант, вымерший и холодный, поглотил без звука. Мраморные плиты холла звенели ледяным эхом под осторожными шагами. Она нашла каморку на втором этаже — не спальню, а камеру с высоким окном. Разложила скудные пожитки — крошечный островок себя в этом море чужого. Упала в кресло у окна. Книга в руках — последний щит от реальности. Слова плыли, смысл ускользал, веки тяжелели, сумерки за окном сгущались в синюю темень. Последняя страница. Конец отсрочке.       Тишину разрезал лязг. Металлический, точный, как выстрел, звук ключей нарушил тишину особняка — скрежет поворачиваемого ключа, глухой стук тяжелой дубовой двери. Потом мягкий щелчок её закрытия. Затишье. Потом шаги. Не просто звук, а вторжение. Шаги — быстрые, четкие, негромкие, но отдающиеся по мрамору холла — движутся вглубь дома. Ритм без колебаний, без сомнений. Хозяин.       Они затихли у лестницы, а потом снова стали слышны уже на ступенях, поднимаясь на второй этаж. Мэри вжалась в кресло, затаив дыхание. Сердце колотилось о ребра перепуганной птицей. Ближе. Ближе. Они остановились у комнаты. Щель под дверью поглотила свет из коридора. Дверь – что она не решилась запереть наглухо, – беззвучно открылась шире.       В проеме, залитом тенью коридора, встал силуэт. Резкий, незнакомый, наполненный немой угрозой. Тьма за его спиной казалась живой. Очерченный слабым светом из коридора, стоял мужчина. Он невысок, но его осанка, прямая спина и жесткий взгляд создавали ощущение подавляющей плотности. Темные, почти черные волосы коротко и небрежно острижены, лицо с резкими, словно высеченными чертами. Выглядит усталым. На его лице ни тени удивления, только холодная, отстраненная оценка. Голос низкий, ровный, без интонации, но с отчетливым металлическим отзвуком неодобрения:       — Свет экономишь? Или прячешься?       Взгляд скользит по комнате, мгновенно цепляясь за чемодан, стоящий у кресла, за пару туфель, брошенных не на полку для обуви, за книгу, оставленную на подлокотнике кресла вместо тумбочки. Брови чуть сдвинулись, образуя едва заметную складку между ними.       — Или просто привыкла жить в свинарнике?       Один шаг внутрь комнаты, но не приближается к креслу, оставаясь на почтительном, но ощутимо дистанцирующимся расстоянии. Руки опущены вдоль тела, пальцы слегка сжаты. Его присутствие физически ощутимо, как холодный сквозняк, наполняя комнату напряжением. Он не спрашивает, кто она. Он знает. И его знание облачено в лёд.       Мэри поджала колени к груди, забираясь полностью на кресло, желая исчезнуть сиюминутно. Его холодный взгляд пробирал до мурашек. Она старалась сдерживать свои эмоции, поджав губы и немного напрягаясь. Он не спросил имени, не удосужился представиться сам. Она ждала. Эта встреча была похожа больше на нападку, чем простая вежливость встретить прибывшую гостью в дом.       — Почему Вы мне грубите? Вы даже не представились.       Уголок его рта дёрнулся вниз, будто её вопрос был физически неприятен.       За день, проведённый в тишине и одиночестве, она отвыкла от постороннего присутствия. Да, было неловко ставить свои условия в чужом доме, но и мириться до конца со всей этой ситуацией не хотелось.       В комнате чисто, даже если вещи, не лежали в шкафу идеально одна к одной — не было это похоже на беспорядок. Но видимо у этого мужчины какие-то свои взгляды на уборку и чистоту. Он не сдвинулся с места, но взгляд стал тяжелее, как свинцовый груз. — Леви Аккерман, — пауза, короткая, ледяная. — А теперь можешь слезть с кресла и убрать чемодан? — он кивнул в сторону багажа, стоящего у её ног. — Он посреди прохода. Мешает. — Вы... — она замерла на полуслове.       Этот холодный мужчина, в котором не было хотя бы капли заинтересованности, был её супругом...       Она знала, знание это сидело внутри холодным камнем, но до последнего отворачивалась от него, прячась за ширмой обыденности. Бегло, почти судорожно окинула взглядом комнату — стол, стул, трещину на обоях — и лишь потом, сдав дыхание, заговорила еле слышно. — Мистер Аккерман ...я очень устала. И разберу вещи завтра утром.       В её мечтах эта встреча рисовалась иначе. Хотя бы тень участия в его глазах, попытка вникнуть в её слова. Но теперь, под ледяным давлением его взгляда, стало ясно — её голос для него пустое эхо в каменном колодце. Мэри невольно скользнула взором по его чертам, будто высеченным из мрамора рукой безжалостного, но гениального ваятеля. Каждая линия — холодный шедевр: скулы как лезвия, профиль, обрубающий сумерки, даже голос, дробящий фразы словно булыжники, хранил в глубине рокочущий бархат подземной реки — опасный и манящий. Красота, достойная поэм. Нрав — дремучих чащоб.       Между ними сама собой натянулась струна. Он отмерил дистанцию ледяными тоном — она ответила кристальным "мистером Аккерманом". Вежливость, как окоп, "Вы" — как щит. Если захочет сблизить траншеи — пусть первым рискнет поднять белый флаг. Нет? Значит, в этом замке изо льда не ждут гостей под бархатными знаменами. Не ломиться же в запертые ворота.       Леви резко перевёл взгляд с чемодана на её лицо. Пальцы непроизвольно сжались сильнее. «Мистер Аккерман»...       Как будто он её бухгалтер или начальник отдела кадров. Звучало глупо и нарочито, но поправлять не стал. — Очень устала? — произнёс он с ледяной насмешкой, растягивая слова, — Усталость — не повод жить в хлеву, – он сделал ещё один шаг вперёд, его тень накрыла её кресло. — Либо ты убираешь это сейчас, либо я помогу. Выбирай. – прозвучало как угроза, с явными нотками раздражения.       Взгляд скользнул по её поджатым коленям, по книге, сжатой в руках. В глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее холодное раздражение от чужой слабости. — И забудь про "мистера". Ты в курсе, что мы поженились? Хотя бы формально? — сарказм в плескался через края наполненной чаши. — Но можешь спать спокойно. Я не собираюсь залезать в твоё кресло... или навязывать своё общество. — он кивнул в сторону огромной кровати в глубине комнаты. — Твоя кровать там. Моя – в другой комнате.       Мэри поджала губы ещё сильнее, а брови нахмурились. Она резко встала, прошла мимо него, как будто специально задевая плечом. — Спасибо за предложенную помощь, я сама справлюсь, — явно саркастично прозвучал ответ.              Мэри взяла чемодан, принялась складывать в него вещи, будто бы лежавшие не на своих местах. Она осознала его неприязнь — к ней самой, к её присутствию, ко всему, что было с ней связано, включая эти самые вещи. Но разбросаны они не были. Лишь одна пара туфель, стоявшая у стены, казалась неуместной. Остальное же она не разложила лишь потому, что не знала, куда что можно, а куда – нельзя. Каждый шаг в этом доме давался с опаской. И теперь, увидев его реакцию, она понимала — страх был не напрасным. «На что я надеялась, смирившись и усевшись в машину, направляясь сюда? Что он внезапно воспылает с первого взгляда? Нелепость...»       И все же крохотная искра надежды тлела в душе — мечта о том, что её наконец услышат и, быть может, поймут. Она силилась догадаться, куда же пристроить вещи, чтобы не навлечь обвинений в создании «свинарника». Большой шкаф казался наиболее очевидным решением. С трудом сдвинув его с места (она опасалась даже мысли о скрежете по полу – казалось, его гнев мгновенно поглотит ее целиком), открыла дверцу и заметила антресоль вверху. Рядом не было ничего, на что можно было бы встать. Озираясь по сторонам, она поймала на себе его тяжелый, пристальный взгляд. Вернувшись к шкафу, открыла другую створку. Под пустой штангой с вешалками зияло достаточно места — пространства хватило с избытком. Медленно прикрывая дверцы, она замерла, прижав к ним ладони, не смея обернуться. — Вы не правы... — начала она шёпотом, — я знаю, что Вы мой муж. Язнаю своё положение. Я не говорила, что Вы навязываетесь. Но я ожидала немного другого знакомства. И теперь я уже боюсь что-то сказать, чтобы самой не вызвать раздражение или неприязнь ко мне и моему присутствию здесь.       Она глубоко вдохнула, и, превозмогая себя, повернулась к нему. Уже чуть громче, с неким оттенком, непонимая и отчаяния, она продолжила: — Зачем Вы женились на мне, если я Вас так раздражаю....?       Леви стоял неподвижно, наблюдая за её суетливыми движениями. Лицо оставалось каменным, но, когда она замерла у шкафа, спина чуть напряглась. Её шёпот, её вопрос, висящий в тишине комнаты ударил точнее, чем она предполагала. Он молчал несколько секунд. Тяжёлый и непроницаемый взгляд не отрывался от её фигуры. Голос Леви стал тише, но не мягче, скорее... сдавлено. — Другого знакомства? — он фыркнул, короткий, сухой звук. — Ты думала, будут цветы? Ужин при свечах? — шаг назад, к двери, его тень отступила от неё. — Это не свидание. Это контракт. Твой отец задолжал. Очень много. А я... — он запнулся, взгляд на мгновение ускользнул в сторону, в темноту коридора. — ...мне нужна была формальная жена. По личным причинам.       Он повернулся к выходу, его профиль в дверном проёме казался вырезанным из темноты. — Ты здесь потому, что тебя продали. Я здесь потому, что купил. Раздражение? — в глазах вспыхнул холодный, почти злой огонёк. — Да. Оно есть. Но направлено не на тебя лично, девочка. Оно — на всю эту гребаную ситуацию. На мои собственные... обстоятельства, — он схватился за дверную ручку. — Убери чемодан. И спи. Завтра... — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — ...завтра разберемся с правилами. Чтобы ты знала, где можно ставить свои туфли, и где нельзя дышать слишком громко.       И, не дожидаясь ответа, он вышел, притворив за собой дверь беззвучно, но с такой окончательностью, будто захлопнул клетку.       Мэри, которая теперь носила фамилию этого тирана, ждала, напрягаясь всем телом, прислушиваясь, как его шаги затихают где-то там. Не отходя, она, прислонившись к шкафу спиной, прикрывая ладонью рот, сползла вниз на пол, пытаясь сдержать громкие вздохи и всхлипы. Слёзы медленно катились по щекам, зубы сжались до боли, но подать хоть намёк на ее проигрыш в этом диалоге, она не могла. — Подонок.... — на выдохе, тише чем шепот она выругалась, думая что её не услышат.       Чужие шаги затихли в конце коридора. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистыми вдохами. Она уткнулась лицом в колени, пальцы вцепились в ткань брюк. «Продали. Купил.» Слова жгли сильнее слез.       Внезапно — лёгкий скрип половицы у двери. Она не услышала возвращения. Тень снова легла на неё. Леви стоял в приоткрытом проеме, не входя. В руке держал небольшую аптечку. Его лицо было всё так же непроницаемо, но глотка сжалася, будто ему физически больно смотреть на съежившуюся фигуру у шкафа. — Ты... повредила пол, — он кивнул на след от чемодана – едва заметную царапину на паркете. – И... — он запинулся, положил аптечку на комод у двери, не приближаясь. — ...в аптечке есть пластырь. Для рук. Если... если натерла, пока таскала этот чёртов чемодан.       Он смотрит не на неё, а на чемодан, всё ещё стоящий криво внутри шкафа. Его пальцы нервно постукивают по косяку. — И убери его. Правильно. Не под штангой. На верхнюю полку. Слева есть складная ступенька. В гардеробной. — он слелал шаг назад. – Не реви. Шум мешает.       И снова исчез, закрывая дверь на этот раз чуть громче. Но аптечка осталась. Белый прямоугольник на темном дереве комода — единственное свидетельство того, что он вернулся. И что он заметил больше, чем хотел показать. Его присутствие уже показатель её проигрыша, он слышал и видел её слёзы — он победил, остался холоден и невозмутим.       Взгляд, скользнув вверх по комоду. Вот оно, его беспокойство – больше о паркете, чем о ней, пусть и формальной, но всё же жене. Ладони горели, отпечатав на коже багровые следы. «Увидел ли?» – мелькнуло в сознании. И снова – этот голос, его или её собственный внутренний, – что она мешает. Эмоциями. Самим фактом своего звучащего существования. И в этот миг внутри что-то дрогнуло, надломилось – не впервые, но на сей раз окончательно. Слёзы, неудержимые, хлынули потоком, обжигая веки, скатываясь по щекам, оставляя мокрые звёзды на коленях. Но звук — звук умер, сдавленный невидимой рукой. Дыхание замерло, в горле встал огромный, непроглотимый ком, наглухо запечатавший любое слово, любой стон.       Тишина в комнате стала густой. Леви не ушёл сразу. Стоял за дверью, спиной к холодному дереву, кулак прижимая ко лбу. Сквозь щель под дверью он видел слабое движение тени у шкафа — как она сжалась ещё больше, превратившись в беззвучный комок боли. Его собственное дыхание стало резким, неровным. «Не реви. Шум мешает.»       Идиот. Полный идиот. Это не пол в спальне поцарапала. Это...       Он резко оттолкнулся от двери, прошёл по коридору до своего кабинета, хлопнул дверью так, что задребезжали стекла в витрине. Упал в кресло. Провёл руками по лицу, ощущая на пальцах сухость кожи и напряжение челюсти. Когда на весь коридор раздался резкий хлопок от двери, она от испуга непроизвольно дёрнулась, закрывая уши руками.       На столе лежал брачный контракт. Толстая папка с подписями её отца и его собственной — чёткой, безжалостной. "Формальная жена". Формальность, которая сейчас рыдала в темноте, затыкая себе рот, чтобы не мешать ему. Он взял стакан с виски, оставшийся с вчера, и одним глотком осушил его. Жидкость обожгла горло, но не согрела. В голове стоял её голос: «Зачем Вы женились на мне, если я Вас так раздражаю...?» Ответа не было. Только тиканье часов на стене, отсчитывающих секунды до утра, которое ничего не изменит. Он потушил свет и сидел в темноте, слушая тишину, нарушаемую только биением собственного сердца — тяжелым, глухим, как удары кувалды по наковальне.       Воздух, наконец, просочился крошечными, робкими глотками, сквозь рыдания. Лишь когда дрожь отпустила тело, а дыхание выровнялось в более спокойный ритм, Мэри нашла в себе силы поднять голову. Пустота. Её чемодан, забытая книга и въевшийся в воздух запах его одеколона стали случайными свидетельствами жизни комнаты. Веки отяжелели, припухшие от слёз. Она провела по ним ладонью и тут же — искра боли. Взгляд упал на аптечку. Нужно добраться.       Опираясь на ручку шкафа, она поднялась. Ноги подкашивались, тело казалось ватным, лишённым костей. Шаг. Ещё шаг. Медленно, осторожно, растворяя каждое движение в беззвучной тишине. Крышка коробки откинулась. Взгляд скользнул по содержимому: бинты, пластыри, зелёнка... Странная пантомима заботы. Руки лечить? Желание и силы растворились в той же пустоте, что и комната. Какой смысл? Ему всё равно. Безразлично.       Аптечка глухо щёлкнула, заняв своё место на краю комода. Мэри вернулась к шкафу. Знаю, что делать. Оставалось лишь выжать из себя последние капли воли. Глубокий, беззвучный вдох. Грудь высоко вздымалась, но выдох так и не прорвался наружу, лишь сдавленное движение ребер. Она приоткрыла дверцу шкафа, подставила ногу под грузный чемодан, вытягивая его с усилием и прижимая к бедру. Тяжесть багажа была ничтожна по сравнению с гнетом характера её новоявленного супруга. Поставив чемодан на пол, Мэри опустилась рядом. Пальцы, всё ещё дрожа, медленно ползли по молнии. А в голове — карусель: всё, что случилось с момента его прихода.       Взгляд её, устремленный в пустоту, казался ледяным и отстранённым, но где-то в глубине зрели тлеющие угли. Что-то внутри – упрямый осколок себя – не позволяло сломаться окончательно. Но сейчас, выдохшаяся, она лишь брала передышку. Тактическое отступление. Игра по чужим правилам.       Распахнув обе дверцы, она принялась развешивать рубашки на пустые вешалки. Футболки, кофты и прочее аккуратно сложила на соседние полки, брюки с джинсами — чуть повыше. Мелкие вещи и белье аккуратно втиснула в выдвижные ящики. Подойдя к гардеробу, сразу заметила ту самую ступеньку. Пальцами подцепила её, вытянула вверх, затем вбок — бесшумно, — взялась за чемодан. Он заметно полегчал, но грубая ткань снова задела рану, и теперь она сочилась кровью. Мэри лишь стиснула зубы. Как и было задумано, чемодан отправился на место. Она окинула шкаф взглядом: вроде порядок. Хотя кто его знает, что он сочтет порядком...       Пространство большого шкафа по-прежнему пустовало — вещей было немного. Всё, что не являлось одеждой, осталось в чемодане: эти вещи не для его глаз, она достанет их позже, когда его не будет. Дверцы щелкнули, закрывшись наглухо. Обувь, всего две пары: туфли да кроссовки. Она отнесла их в гардероб и поставила рядом на одну полку.       Тяжело вздохнув, она повернула обратно и неспешно подошла к кровати. На часах давно было за полночь. Тело ныло от усталости, веки слипались, но сон не приходил. Она опустилась на край, не сдернув покрывало, снова подтянула колени к груди и, уронив на них голову, закрыла глаза. Боялась вторгнуться в этот безупречный порядок – стать в нём неидеальной деталью, нарушить этот идеальный порядок, своим неидеальным присутствием. Так, застыв, она и уснула.

────────────